Пришел, увидел... победил?

Хейнрикс ван Калокс знал три вещи. Во-первых, Морриган фон Валанциус, его начальница и его суверен, наградила его лишней бумажной работой, сделав Мастером шепотов, определенно намеренно, ни капли не жалея бывшего дознавателя, а наоборот, откровенно издеваясь над ним. Во-вторых, приказ об устранении Вольного торговца в случае каких-либо подозрительных действий набатом стучал в его голове всякий раз, стоило ей проплыть мимо либо открыть свой порочный рот. И в-третьих — новый сенешаль был не так прост, каким хотел казаться окружающим. Это были три драгоценных факта, которые Хейнрикс лелеял в своем сердце денно и нощно, иногда вытаскивая на белый свет, чтобы рассмотреть под тем или иным углом. Обычно первым, как бы парадоксально это ни звучало, он вытаскивал второй. Может быть потому, что от мысли о приказе ему жилось проще? Приказ был строг и ясен, почти безупречен в своей священной прямоте. Он не оставлял места ни смутному сомнению, ни глупой сентиментальности, ни тому мутному, человеческому чувству, что иногда поднималось в нем всякий раз, когда Вольный торговец входила в помещение и приносила с собой новый ворох проблем. Морриган была то ли слишком самонадеянна, то ли просто глупа, продолжая держать ван Калокса при себе. И оба эти варианта пугали его до дрожи. Приказ был дан задолго до того, как его статус при династии фон Валанциус изменился. Черт, да даже до того, как с него сняли прежние инквизиторские цепи и позволили остаться рядом с ней. Не как с объектом надзора, а как с человеком, которому она доверяла свои тайны, внутреннюю безопасность корабля и право шептать ей на ухо вещи, от которых другие бледнели и пили синтетики для избавления от ночных кошмаров. Хейнрикс не обольщался. Цепи не сняли. О, нет, их просто перековали в другую форму, более удобную для постоянного ношения. В шипастый ошейник и длинный поводок, достаточно длинный, чтобы послушный пес почти забыл о его существовании. Но не о существовании ошейника, слишком тяжелого, чтобы поднять голову от земли и оглядеться по сторонам. Чтобы заметить отсутствие строгого хозяина рядом. И если когда-нибудь на руках Вольного торговца проступит порча, если однажды ее решения начнут пахнуть варпом, ксеномерзостью или чем-то еще, недостойным трона фон Валанциус, он все равно должен будет сделать то, что делал всегда. Устранить угрозу. Иногда эта мысль была единственной молитвой, которая помогала ему пережить ее присутствие. Потому что присутствие Морриган фон Валанциус не мог почувствовать только мертвый. Она не входила в комнаты — она вплывала в них, будто каждая палуба, каждый мостик, каждый чертов коридор «Фата Морганы» были созданы лишь затем, чтобы однажды стать продолжением ее шага, ее голоса и ее воли. Шелест дорогих тканей. Негромкий, выверенный стук абсурдно высоких каблуков. Блеск колец на длинных пальцах, которые Хейнриксу не следовало замечать так часто, как он замечал. Мягкая даже на вид кожа, перетекающая в холодный металл аугментов у правого виска. И ядовитая полуулыбка, от которой у самых стойких офицеров начинали дергаться веки. Она говорила, и люди выпрямляли спины. Она замолкала, и тишина сама вытягивалась перед ней по стойке смирно, как дрессированный зверь. Отвратительная женщина. Совершенно невыносимая. И невыносимо совершенна. И, как назло, красивая именно той красотой, которую Хейнрикс считал наихудшей разновидностью соблазна. Не невинной, не мягкой, не той, что умоляла о внимании. О нет. У Морриган была спокойная, почти ленивая уверенность женщины, которая бывает лишь у тех, которые будто заранее знают, что на них будут смотреть, и позволяют это только затем, чтобы потом любовно содрать кожу с чужого достоинства и раздавить гордость одним ударом тяжелого каблука. Хейнрикс мог узнать ее даже в полной темноте Коморры, будучи ослепленным и оглушенным. По изгибу шеи над высоким воротом. По линии запястья. По тому, как ткань собиралась в складки на бедрах, когда она садилась вполоборота, уверенная в себе настолько, что это казалось почти святотатством против Бога-Императора. Черт возьми, Морриган была не из тех женщин, чью красоту можно было назвать нежной. Нежность подразумевает беззащитность. В ней же все было создано для греха и власти: рот, слишком выразительный в своей злости; глаза, слишком живые, чтобы смотреть на них спокойно; даже походка, от которой у Хейнрикса внутри все сухо натягивалось, как тетива перед выстрелом. Когда она смеялась, хотелось заткнуть ей рот. Когда она молчала, хотелось, чтобы заговорила. Лишь бы снова испытать это знакомое, унизительное чувство, будто он стоит слишком близко к пламени и делает вид, что жар ему безразличен. Когда она проходила мимо, запах ее духов — что-то темное, густое, с пряной горечью и золотистым жаром — цеплялся за воротник Хейнрикса и оставался там дольше, чем дозволял здравый смысл. Тогда он чувствовал себя человеком, который слишком долго стоит у края обрыва и уже даже не пытается притворяться, будто любуется пейзажем. Человеком, который слишком хорошо понимает, как и когда именно сорвется вниз. И в этом было самое постыдное. Не в желании даже. Желание можно было назвать искушением, слабостью плоти, обычной человеческой грязью, с которой справляются постом, молитвой, дисциплиной и, если понадобится, болью. Нет. Самым постыдным была тоска. Злое, иссушающее отчаяние человека, который слишком долго смотрел на то, что никогда не сможет назвать своим, и потому начал ненавидеть сам звук ее имени в чужих устах. Поэтому чтобы забыть второй факт, как ядовитая змея переплетенный с этой порочной женщиной, приходилось практически насильно вспоминать первый. Мастер шепотов. До сих пор он не мог решить, что именно тогда прозвучало в ее голосе — насмешка, одобрение или то особое удовольствие, которое Морриган получала, когда вручала людям ношу потяжелее и смотрела, как те делают вид, будто это честь. — Вы как раз созданы для этой должности, —промурлыкала она тогда, откинувшись на спинку трона и лениво перекатывая между пальцами печать династии. — Мастер шепотов. В этом звании есть что-то правильное, как раз для вас. Что-то достаточно мрачное, чтобы вам не пришлось в него врастать насильно. — Вы щедры в своих оценках, миледи. Я польщен. — Не стоит. Это не было комплиментом. Ему следовало поклониться, принять назначение и удалиться. Вместо этого он позволил себе задержать на ней взгляд на одно короткое, лишнее мгновение — ровно настолько, чтобы преступить границу хороших манер, но еще не настолько, чтобы это можно было назвать прямой дерзостью. Морриган, разумеется, заметила. Она замечала все. Особенно то, что другие люди предпочли бы скрыть даже от самих себя, особенно то, что походило на слабость. — Вам не по вкусу моя воля? — спросила она мягко, почти лениво, и от этой мягкости у Хейнрикса по спине пробежали мурашки. — Как жаль. А я-то полагала, что мрачные тайны, бесконечные доносы, внутренние расследования и необходимость выслушивать чужую ложь часами — именно то, о чем вы мечтали всю жизнь. Вы ведь разбираетесь в этом лучше многих, не так ли? Каждое слово было как удар хлыста, от которого Хейнрикса призывали увернуться. Приглашали на танец, слишком сложный, но тем самым и до безумия желанный. Черт, ван Калокс. Возьми себя в руки. Сосредоточься. — Разбираться — еще не значит любить, и уж тем более хотеть посвящать этому каждую минуту своей жизни, Лорд-капитан. — Конечно, нет, — согласилась Морриган, слишком уж легко. — Но я и не ждала от вас любви к своему ремеслу. Только хочу, чтобы вы делали то, что умеете. — У меня, как правило, не спрашивают, чего именно мне хочется, — язвительно вырвалось против воли, раньше, чем Хейнрикс успел закрыть рот. Уголок ее рта дрогнул. Сдерживаемая улыбка, как человеку, чьи нервы ей нравилось трогать длинным ногтем. — Вот это уже больше похоже на правду. Она чуть склонила голову, разглядывая его так, будто нащупала что-то любопытное. — Не смотри так мрачно, Хейнрикс, — она демонстративно разглядывала свой маникюр, будто тот был гораздо интереснее этого разговора. Невыносимая. Еще и смеет тыкать ему? Раздражает. — Великий, я же не ссылаю тебя на каторгу. Всего лишь даю занятие, в котором ты будешь до невозможности хорош. Это, в сущности, почти комплимент. — В твоих устах, миледи, даже комплимент звучит как взыскание, — в эту игру могут играть двое. Морриган тихо рассмеялась. — А вот теперь ты напрашиваешься на настоящее взыскание. Сказано это было шутливо, почти ласково, и именно поэтому он ничего не ответил. Слишком легко было бы шагнуть не туда, оступиться, и полететь в пропасть вниз. — Можешь считать это принудительной службой, если тебе так спокойнее, — добавила она уже мягче. — Или моей прихотью, если тебе будет угодно. Но должность все равно твоя, ван Калокс. Он промолчал. Не потому, что ему нечего было сказать. Как раз наоборот. Просто любой честный ответ прозвучал бы слишком грубо. Морриган посмотрела на него внимательно, уже без улыбки. Так она обычно смотрела в те минуты, когда хотела понять, где у человека предел и как сильно еще можно надавить. Смеет использовать подобные методы на нем? Хейнрикс с той поры жил в уверенности, что назначение это было актом политической необходимости, стратегической выгоды и личного злорадства одновременно. Морриган фон Валанциус умела совмещать приятное с полезным. И редко отказывала себе в удовольствии, если его можно было обернуть в пользу для дела. Сенешаль, впрочем, был проблемой более свежей. Дом Орселлио прислал его как ответ на слишком многие вопросы, которые династия фон Валанциус больше не могла игнорировать. Старые обязательства. Древние долговые линии. Права на проход через один из торговых узлов, от которых зависели поставки, флотские привилегии и целая вереница благословенных бюрократических мерзостей, без которых даже Вольный торговец иногда не могла развернуться в полную силу. Люциан д’Аркес прибыл на корабль три недели назад. Три недели — срок достаточный, чтобы весь офицерский состав начал считать его образцом благородной учтивости. Три недели — срок достаточный, чтобы Морриган дважды назвала его полезным. Три недели — срок достаточный, чтобы Хейнрикс захотел вскрыть ему горло и посмотреть, потечет ли оттуда кровь или что-нибудь похуже. Потому что Люциан д’Аркес был безупречен настолько, что это само по себе становилось подозрительным. Он говорил ровно столько, сколько нужно. Кланялся без подобострастия. Уступал дорогу, не выглядя униженным. Держался рядом с Морриган с той степенью безукоризненной почтительности, за которой, как правило, скрывалось либо холодное честолюбие, либо нечто совсем уж неприятное. А еще он ни разу не ошибся. Ни единой неправильной интонации. Ни одного лишнего взгляда. Ни одной заминки там, где обычный аристократ непременно споткнулся бы об собственное самолюбие. Выхоленный и вылизанный. Люди, подобные ему, не существовали в природе. Во всяком случае, среди людей. Хейнрикс стоял у обзорного витража в верхней галерее и смотрел вниз, на главный навигационный зал, где сейчас как раз происходило маленькое представление, призванное в очередной раз убедить всех в безупречности нового союзника. Морриган сидела вполоборота на краю стола, выслушивая доклад навигатора с таким видом, будто одолжила ему свое внимание на очень ограниченный срок. Люциан стоял чуть поодаль. Не слишком близко. Не слишком далеко. Достаточно, чтобы каждый мог увидеть: вот будущая опора дома. Воплощение надежности. Чертова политическая необходимость в дорогом мундире. Хейнрикс стиснул руки за спиной. Политическая необходимость была высока, светловолоса и смотрела на его Вольного торговца так, будто уже мысленно примеряла на нее брачную печать. Отвратительно. Еще отвратительнее было то, что Морриган это позволяла. Более того, она подыгрывала ему. Она чуть склонила голову к Люциану, когда тот заговорил, и уголок ее рта дрогнул в той самой улыбке, которой она обычно награждала либо особенно удачные остроты, либо особенно опасных людей. Хейнрикс почувствовал знакомое, сухое раздражение, от которого внутри все натягивалось, как тетива. — Вы прожжете стекло, мастер ван Калокс, — раздался за его плечом ленивый голос. Видимо он так глубоко погрузился в свои раздумья, что не замечал ничего вокруг. Он не обернулся. Только вдохнул поглубже. — Не беспокойтесь, ваши драгоценные витражи в безопасности, — немного грубо отмахнулся Хейнрикс и тут же спохватился, смягчая тон: — Я лишь раздумываю. Морриган подошла ближе и остановилась рядом, тоже глядя вниз, на зал, из которого сама ушла лишь мгновение назад. Вероятно, ровно для того, чтобы застать его здесь. Она всегда появлялась в те моменты, когда Хейнрикс меньше всего был готов терпеть ее близость. На ней было темно-вишневое платье с высоким воротом и разрезом по бедру, слишком церемонное для обычного дня и слишком красивое, чтобы счесть это случайностью. На шее — печать династии, на пальцах — перстни, в волосах — несколько тонких золотых нитей. Вся она выглядела так, словно уже начала привыкать к роли невесты. Эта мысль ударила его неприятно сильно. — Вы ушли от собственного докладчика, миледи. Он чуть ли не плачет, так надеялся вас впечатлить. — Он может оставить письменный отчет на моем столе. А устный примет мой сенешаль. Она искоса посмотрела на Хейнрикса. Зеленые глаза блеснули. У Морриган всегда был взгляд человека, которому нравилось нажимать на свежие синяки. — Что думаете о лорде д’Аркесе? — прямо спросила она. О, она подводила к теме без ненужных экивоков. — Что он лжец, - так же просто ответил Хейнрикс, принимая правила игры. — Как восхитительно конкретно. Это профессиональная зависть? — Я могу быть более развернутым, если вам угодно, — проскрипел он сквозь сжатые зубы. — Мне всегда угодно, когда вы сердитесь, — она почти хихикнула, а улыбка ее была формы разделочного ножа. — Может, вы не знаете, но в такие моменты у вас становится очень честное лицо, господин дознаватель. Хейнрикс повернул к ней голову. — Вы хотите честности, миледи? — О, не начинайте, — отмахнулась Вольный торговец. — Когда вы так говорите, я заранее чувствую вкус проповеди. — Лорд д’Аркес слишком хорош, - упрямо настаивал Хейнрикс. — Это и есть ваш главный аргумент? — Да. Морриган тихо хмыкнула и сложила руки на груди. Ткань платья мягко натянулась, золото на пальцах блеснуло у самого выреза. Хейнрикс тут же отвел взгляд и тут же разозлился на себя за эту поспешность. — Иногда мне кажется, — протянула она, разбавляя слова тягучей патокой. — Что вам просто тяжело видеть возле меня мужчину, который не испытывает потребности немедленно хвататься за пистолет или святую воду. — Мне тяжело видеть возле вас любого человека, которого я не могу прочесть, — отчеканил ван Калокс, намеренно не поворачивая на нее взгляда. — Как страшно. Вас, должно быть, это оскорбляет, — она снова хмыкнула. Для нее это игра? — Или, может, ужасает? — Настораживает. — Даже так? Как любопытно. Хейнрикс пожал одним плечом. Разговор в очередной раз зашел в тупик. На миг между ними стало тихо. Не той легкой, пустой тишиной, какая бывает между знакомыми людьми, которым нечего сказать. Нет. Эта тишина была плотной, натянутой, с подспудным жаром, как в часовне перед исповедью. Морриган сдалась первой. Опустила взгляд вниз, туда, где Люциан теперь что-то объяснял одному из младших офицеров, и произнесла нарочито небрежно: — Через пять дней мы прибываем в систему Орселлио. Хейнрикс почувствовал, как по позвоночнику прошел холодок. — Я осведомлен. — Через семь состоится подписание контракта. — Да. — Через восемь — свадебная церемония. Он промолчал. Морриган чуть повернула к нему голову. Множество украшений на ее теле тихо зазвенели, сопровождая каждое ее движение. — Вы ведь пришли изучать не витражи, Хейнрикс. Скажите уже то, что жжет вам язык. Он наконец опустил на нее тяжелый взгляд. Прямо. Долго. И, как всегда, она выдержала этот взгляд без малейшего усилия. — Не заключайте этот брак. В воздухе повисло невысказанное «пожалуйста». Она моргнула. То ли удивленно, то ли для того, чтобы дать себе еще мгновение на поиск подходящего ответа. — Вот как, — наконец лишь выдавила Валанциус. — Он опасен. — Вы не можете этого доказать, — со свистом выдохнула она упрямо. — Пока не могу. — А дом Орселлио может доказать все обратное. Право на флотский коридор. Снятие старых претензий. Поддержку на синоде. Доступ к верфям. Печати. Обязательства. Все то прекрасное, от чего даже у меня сводит зубы. — Но цена слишком высока, миледи. На мгновение она промолчала. — Вы сейчас говорите о политике или обо мне? Неожиданный вопрос был задан тихо и даже почти мягко. Что было в стократ хуже любой насмешки. Хейнрикс ответил не сразу. Потому что они оба знали, что ответ существовал. Потому что он был мерзок в своей ясности. Потому что в нем было слишком мало от долга и слишком много от мужчины, который уже давно позволял себе лишнее. Хотя бы и в мыслях. Морриган смотрела на него и ждала. Он знал этот взгляд. Она давала ему шанс отступить. Сказать что-нибудь холодное, профессиональное, вернуться в привычную клетку из долга и аккуратно выстроенной субординации. Вместо этого Хейнрикс упрямо произнес: — О вас. Тишина стала почти осязаемой. Где-то внизу, под галереей, кто-то засмеялся. Сквозь витраж тянуло прохладой пустоты. Сердце билось в груди Хейнрикса с тем унизительным упорством, которое невозможно было скрыть даже за выправкой. Морриган не улыбнулась. И это насторожило его сильнее всего, потому как обычно она улыбалась всегда. На удар. На угрозу. На кровь. На риск. На него. Сейчас же ее лицо оставалось безэмоциональным. — Вы забываетесь, мистер ван Калокс, — процедила она наконец. Намеренно называя его по фамилии, чтобы обозначить дистанцию между ними. Хейнриксу уже было плевать. Он уже шел ва-банк. — Да. — Сознательно? — Да. — Это не похоже на вас. — В последнее время мне самому многое во мне не нравится. Тогда она все-таки вдохнула чуть глубже. Совсем немного, едва заметно. Но этого хватило, чтобы Хейнрикс понял: удар достиг цели. Морриган отвела взгляд и растерянно посмотрела вниз, на зал. На Люциана. На офицеров. На жизнь, которая продолжала идти, не подозревая, что наверху, между этими двумя людьми, трещит что-то гораздо опаснее витражного стекла. — Слишком поздно, — наконец тихо произнесла она. — Для чего? — Для твоей честности. Для твоих предостережений. Для всего этого, - она неопределенно махнула рукой. — Поздно бывает только для мертвых, Морриган. От звука своего имени она повернулась к нему так резко, что золотые нити в волосах дрогнули, а тонкие браслеты на ее запястьях возмущенно зазвенели. — Не смейте, — отступая на шаг, словно сама испугалась, прошипела Морриган. Чего испугалась? Своих слов, его слов? Чувств, что он вызывал в ней? Или той слабой уязвимости, что вспыхнула внутри, едва ее имя сорвалось с его губ. — Что именно? — а Хейнрикса уже было не остановить. Он уже почувствовал этот опьяняющий вкус свободы от каких-либо условностей и уже поставил свою гордость на кон. Был готов проиграть все, если бы оно стоило ему… ее. Но голову внезапно пронзила иглой быстрая гадкая мысль. О долге. О том маленьком втором факте, о котором он думал слишком часто. И, видимо, Морриган тоже заметила это. — Не смотрите на меня так, — взгляд ее резко ожесточился, будь она розой — выпустила бы шипы. Ее голос был тихим, но от него по коже шли иглы. Хейнрикс почувствовал, как внутри что-то сжалось. — Миледи… — Нет, — оборвала Морриган. — Достаточно. Она шагнула мимо него, и тонкий шлейф духов мазнул его по лицу, как насмешка. Хейнрикс уже знал, что должен позволить ей уйти. Должен остаться на месте. Должен сохранить ту дистанцию, которой им обоим не хватало последние месяцы. А потом сойти с корабля в первом же порту. О, он много чего «должен». Вместо этого он одним резким выпадом поймал ее за запястье. Движение вышло быстрым, даже почти грубым. Морриган замерла. Хейнрикс тоже. Тонкая кость под его пальцами, теплый пульс, гладкая кожа — все это оказалось слишком реальным. Не образом, что он представлял перед сном. Не искушением, что преследовало его наяву. Не наказанием из его молитв. Женщиной. Его женщиной — нет, не так. Никогда не его. Пока не его. Но эта мысль уже успела вспыхнуть, грязная и яркая, всковырнуть его череп и залезть в голову. Морриган медленно опустила взгляд на его руку. — Отпустите, — потребовала она. Он отпустил сразу же. Но было слишком поздно. Потому что теперь она смотрела на него иначе. Не как на подчиненного или удобное орудие. Не как на человека, которого можно дразнить ради собственного развлечения. А как на беду, которая слишком долго шла за ней по пятам и наконец подошла вплотную. — Через час, — произнесла Морриган после короткой паузы, и голос ее снова стал ровным, почти безукоризненным. Она всегда быстро брала себя в руки, — в малой часовне будет ритуал очищения перед переходом в систему Орселлио. Я хочу, чтобы вы присутствовали. Хейнрикс нахмурился. Что за фокусы? — Это работа исповедника, - осторожно напомнил он. — Сегодня это будет вашей работой. — И почему же? На сей раз она улыбнулась. Слабо и устало. И оттого Хейнрикс почувствовал опасность куда острее обычного. — Потому что, Мастер шепотов, если уж вы так настойчиво желаете видеть во всем этом угрозу, я хочу, чтобы вы стояли рядом, когда меня будут проверять на чистоту. Чтобы потом вам не пришлось мучиться сомнениями в одиночестве. И она ушла, не дав ему ответить. А Хейнрикс остался на галерее один, среди стекла, холода и собственного бешено колотящегося сердца. Часовня. Он медленно сжал руку, которой только что держал ее запястье. Приказ об устранении Вольного торговца в случае каких-либо подозрительных действий набатом стучал в его голове. В очередной раз. А где-то глубже, гораздо тише, почти безнадежно, билось совсем другое. То, что уже давно не имело ни права на существование, ни имени, достойного произнесения. И Хейнрикс, к своему стыду, понимал: в часовню он пойдет не только как надзиратель. Вероятно сейчас следовало начать молиться.