Дважды

«Спасаю тех, кто желает быть спасённым». Это проклятие, сказанное чуть больше десятка лет назад на парапете колледжа в погожий день, тянется с тобой до сих пор. Ты не говоришь и не думаешь о том, как бы могло сложиться по-другому. Никто не знает, что бы произошло с ним, убей ты тех культистов. Никто не знает, ни один маг и провидец, даже ты, что бы случилось, если бы тогда пошёл с ним против веками сложенной системы. Ты напоминаешь из раза в раз, что в этом нет твоей вины. Это был полностью его выбор. В чём могут появиться сомнения, если ты уверен… Ты ни в чём не уверен. Нет никакого «тогда», нет никаких «вас», есть только зыбкое и трепыхающееся «сейчас», в котором ты пытаешься заглянуть в будущее. Иногда ты смотришь на этого мелкого, но не по меркам вашего мира, Мегуми и думаешь, что было бы лучше, оставь ты его у Зенинов. Его принципиальность, возможно, сломалась бы раньше, чем это сделаешь ты. Ты вторгаешься в его пространство и мысли, находя в этом самое действенное успокоение. Незаметно оставляешь касания на шее, подходя со спины, наваливаешься на плечо, говоришь и улыбаешься ему так, как никому другому. Это выходит естественно и без усилий, но плохо работает: он продолжает держаться на расстоянии и холодно отвечать, но в одном проваливается — колючая раздражительность и смущение появляются чаще. Наверное, это напрягает и вытягивает его в струну при каждом твоём появлении. Ты не очень-то и представляешь, что значит жить без напряжения и веса мира на плечах. Обратная техника должна регенерировать мозг, но что, если защита давно спала? Сугуру не владел обратной техникой. Его тягучие размышления исколачивали его каждую секунду, не давая продыху. Вкус проклятий, недосып и усталость, взвинченное и обострившееся чувство долга — они никогда не пропадали бесследно. Может, вся причина падения и кроется в пресловутой хрупкой физике, не сдержавшей баланс? Ты давно перестал понимать, как чувствуют себя «нормальные». Как ощущается жизнь без защиты. Но Мегуми знает, как знал и Сугуру. Знает так хорошо, что вынужден променять беззаботную юность на постоянные запреты и срывы, сражения и отчёты на ковре, на судорожное дрожание на тренировке и перед постелью поражённой Цумики. У него нет оболочки, ограждающей от чужих прикосновений: они бьют ему под дых и по скуле, пятнают локти и спину, твои, кажется, вонзаются между ребёр и перерезают горло. Но ты знаешь — отсутствие сна по ночам влияет не на циркадные ритмы, метаболизм и другую дурь, в которую настойчиво уверяют производители снотворных, а на действия, сотворённые в очередную бессонницу. Ты не хочешь, чтобы Мегуми оступался — за пределами стен техникума и больницы (за пределами свободного мира, созданного тобой в клетке) страшны далеко не проклятия и заклинатели. Но разве плохо, что увлекаться он будет не чьими-то идеями, не своей жаждой справедливости, а кем-нибудь? Не влюбляться же ему в Кугисаки со средненькими способностями и Итадори, заведомо приговорённого к смерти. В отличие от них ты не умрёшь. Что уж говорить про обычных людей? Простая невинность и шалость, которая пройдёт с возрастом и опытом. Позволишь созерцать и не более.       

***

День в Осаке стоял знойный. Сидя на светлом офисном диване, ты представляешь, как липла бы кожаная обивка к задней поверхности бедра, если бы не плотно облегающие брюки. Остатки внимания и концентрации, не расплавленные в пекущем мареве, сосредоточены на давящем белом воротничке, застёгнутом до второй пуговицы. Навязчивая мысль вытолкнуть чёртову пуговицу из прорези почти побеждает, но вид морщинистых руки, переминающих края страниц договора, усмиряют появившуюся в голове вольность: старая крыса после встречи непременно доложит о неподобающем (неуместном, развратном, в общем, любом, что вынуждает останавливать взгляд ниже лица) имидже представителя Токийского техникума и почитаемого клана. Тебе и так хватало предупреждений, профилактических бесед и другого бреда, чтобы по приезде обратно тратить время на обсуждение стандартов делового стиля одежды. Встреча затягивается, за окном смеркается, и только когда условия наконец удовлетворяют обе стороны, ты выходишь за пределы душного офиса. Идзити уже ждёт на парковке, сжимая неестестественно крепко ручку двери автомобиля. Ты садишься в салон, прикрывая глаза, откидываешь голову на подголовник и расстёгиваешь сразу две пуговицы на рубашке. Искусственная кондиционерная прохлада обдувает влажную кожу. Меняющиеся знакомые рощи во время короткой поездки подтверждают, что ты в каком-то роде теперь тоже искусственный. Гостиничная кровать с безликим постельным бельём, пустой маленький номер в нейтрально-коричневом цвете. Он кажется тебе роднее всех домов и комнат: вбирает в себя знакомые запахи — шлейф дешёвого геля для душа, влажные волосы, пропитанная потом, пылью дорог и мерзким душком проклятий его форма. Ты сжимаешь простыню под собой, вспоминая, как когда-то, ровно в той же позе ночью, с учащённым биением сердцем и горящими от вдоха лёгкими лежал на кровати, боясь и страстно желая прикоснуться к его тёплой коже — залезть под футболку, уткнуться носом в изгиб шеи, да просто вжаться всем телом в его спину и вдыхать-вдыхать-вдыхать. Щека елозит по подушке, пока память вгрызается в растворяющиеся, зарытые в чувственной истоме воспоминания о вашей совместной миссии — об одном номере, случайной двуспальной кровати и о бесконечной ночи, вобравшей все твои взрывающиеся фейерверком мысли. Но теперь некому лечь рядом. Из всех отелей премиум класса с президентским люксом на последнем этаже ты вновь выбираешь эту непримечательную затхлую гостиницу. Никто вообще не придёт. Где-то сдавливает в области сердца, ты бы вырвал его и скормил голодным глазами, кто мечтает стать тобой. Спать с тобой, дышать тобой. Это упущенный шанс, и пальцы, сжимающие подушку, размыкаются с болезненной тугостью, словно безвольный, жалкий жест что-то изменит. Янтарная бутылка старого виски маняще сверкает под оранжево-золотыми лучами. Ты просил не дарить, хотел отказаться, сетуя на плохую переносимость алкоголя, — но кому не плевать на твои слова? — и теперь вынужден ощущать, как ослабляется хват собственных тисков. Это всего лишь бутылка. Маги нередко становятся зависимыми: от игровых автоматов, сигарет, порошков и шприцов, ставок на спорт, хорошего секса: от всего, что даёт расслабиться и почувствовать контроль. Тебе стоит отпустить себя хоть ненадолго: дать волю руке потянуться к стакану, сморщиться лицу от горького спирта и обжечься горлу. В этом нет ничего предосудительного: никто больше не посмотрит косо, не прочитает нотацию. Сугуру больше нет, а значит хлипким границам намного легче разойтись: настолько же, насколько легко разрывается шов из тонких нитей. И это здорово, что хотя бы на миг твоё ясное сознание затуманивается нелепыми отговорками. И это так хорошо. Когда символы на экране смартфона не складываются, пальцы вразброс попадают на клавиатуру и жмут «отправить». Ты даёшь вылиться невыносимому жару, накопившемуся в груди до грани: он набирается волнами текста и окунает тебя в сладкое море. Бескрайнее. Ты не видишь берегов. Телефон вибрирует, в переписке намётываются первые фотографии — в полутьме, под синевой тлеющего неба на постели, тонкая рука тянет вверх край формы. Сенсорный экран перегружается от липких, скользящих по клавиатуре пальцев в попытке выпросить ещё: более тёмное, более откровенное, что раздует пожар сильнее. Ты отключаешься после того, как доведёшь себя до предела, где губы повторяют одно и то же имя. Как хорошо, что на фотографиях не видно чужого лица. Ты просыпаешься от прямых солнечных лучей и нагревающегося душного воздуха. Выпитая на четверть стеклянная бутылка оставляет блики на помятом лице. Ты нехотя размыкаешь веки и ползёшь к холодильнику за водой. Две небольшие бутылки по триста миллилитров осушаются за раз, но этого недостаточно. Покачиваясь из стороны в сторону, ты ощущаешь, как ноги вязнут в полу. Голову словно раскрутили на карусели и забыли пришить обратно. Ты падаешь на кафель в ванной, ударяясь коленями, и включаешь холодную воду. Как набегавший круги пёс, открываешь рот под струёй и подставляешь сухой язык. Ледяная вода стекает по шее под рубашку, расплываясь на ткани мокрым пятном. Нарастающую тошноту в глотке удаётся ненадолго заглушить. Она вновь подступает, когда ты смотришь на экран блокировки: на пропущенные звонки от Идзити, непрослушанные голосовые Яги, на сотни непрочитанных сообщений, среди которых прячется вчерашняя переписка с Мегуми. Вчерашняя? Да. Последнее сообщение, где он пишет: «Позвони утром» датировано ночью сегодняшнего дня. Со страхом ты осторожно перелистываешь дальше, надеясь, что воспоминания о вечере всего лишь пьяная выдумка. Нет, не выдумка. Напомни, когда последний раз твои надежды оправдывались? Ты судорожно удаляешь фотографии с неловкими попытками в соблазнение, попутно читая свои, не менее ужасно написанные. Хочешь сломать симку, разбить вдребезги проклятый смартфон и желательно сменить гражданство. Весь план останавливает кислый вкус рвоты во рту. Желудок перекручивает в три петли, пот стекает по лбу, глаза начинают слезиться. Когда судорога внутренностей и отвратительный поток желчи отступает, ты ложишься на пол, прижимаясь лбом к холодному кафелю. Дорога обратно как на эшафот. Под неловкое молчание Идзити.       

***

Проходит день, два, неделя. Вы реже пересекаетесь взглядами в коридорах и на стадионе, во время занятий и тренировок. Реже разговариваете, реже касаетесь. Когда внимание переключается на второгодок и других первокурсников, вы начинаете реже встречаться. Чем больше времени проходит, тем утвердительнее звучит мысль, что случившееся — оплошность без намёка на серьёзность. Стоит перетерпеть карантин неважных наваждений и повисшей в воздухе недосказанности, и всё вернётся на круги своя. В опровержение очередной глупой надежде в дождливый и ветреный день, в полумраке подвала, где неподалёку медпункт, ты замечаешь лицо Итадори, разукрашенное синевой гематом и краснотой кровоподтёков. И разразившимся громом появляется объяснение долгому затишью. Первым на имитируемый допрос в класс вызывается Итадори. Он тупит взгляд на парту, иногда ёрзает на стуле и потирает костяшки пальцев. — Я же не прошу во всех подробностях объяснить. Мне нет дела до ваших разборок, но вот если информация просочится до руководства, их не будет волновать, что вы два школьника: для них ты, в первую очередь, сосуд, а Фушигуро — маг с «Десятью тенями» и потенциальный сосуд. Сечёшь, о чём я? Юджи не умеет врать в отличие от тебя, поэтому предпочитает по-партизански молчать. Смутные догадки о причине конфликта всё более становятся явными, но тебе нужно удостовериться. Ты никогда не был силён в уговорах, но приходится вспоминать краткий курс от Яги по педагогическим манипуляциям. — Даже если ты первый ввязался или тобой овладел Сукуна, это останется между нами тремя. Я подкорректирую любую правду. Главное скажи её. — Я не нападал! — вырывается резко изо рта Юджи. — И я контролировал своё тело. Я не хотел драться с Фушигуро. Я вообще не знаю, почему мы начали драться… — Как это, «не знаешь»? Тебя могли убить, а ты даже не знаешь, почему? — Фушигуро не хотел меня убивать. Там всё… как бы сказать? Вообще не ясно. — Итадори, поняв, что скрывать до конца ничего не выйдет, стал рассказывать торопливо: — Мы играли в баскетбол в спортзале, вроде всё шло нормально, да, я, может, играл не совсем честно, где-то поддевал, но это не со зла, понимаете? Он в последнее время ходит какой-то кислый, избегает меня, я лишь хотел его раззадорить, повеселить, я и не думал, что его это так разозлит. Мы с ним не настолько близки, наверно, не стоило его вообще трогать, но откуда мне знать? Я не хотел… Ты отрываешь его от бессмысленного потока оправданий. Теперь любая версия причины кажется бессмысленной. Ты устало трёшь виски от шума. — Ладно, ладно, я понял. Можешь идти. Следующим в класс вызывается Мегуми. На его лице куда меньше признаков ударов: пару небольших ссадин, скорее нанесённых в целях самозащиты. Он отрешённо пялит на доску, покачиваясь спокойно на стуле, и прячет руки в карманах брюк. Ты чувствуешь нарастающее волнение, когда понимаешь, что разговор предстоит скользкий, проникающий в недры чувств, об которые не хотелось бы пачкаться. Первым нарушает затяжную тишину Мегуми. — Ну и что он рассказал? И тут ты находишь лазейку, через которую можешь как ускорить процесс диалога, так и одержать недолгое преимущество. Если твоя предыдущая догадка верна, это должно сработать. — Юджи-кун? Да ничего. Лишь спрашивал, станет ли он менее привлекательным из-за уродливых синяков. Лёгкое удивление проскакивает на его лице неуловимой молнией. Мегуми переводит взгляд: чёткий, однозначно читаемый взгляд. Ты видишь в разгорающейся зелени радужки неприкрытую ревность: таким же взглядом ты наверняка прожигал Сёко, когда она говорила с ним. Сугуру всего лишь убрал прядь с её лица, чтобы она случайно не подпалила волосы сигаретой. Ты знал, что они не встречались: но что, если скрываемая за дружескими улыбками любовь ускользнула от твоих Шести глаз? Что, если теми же самыми руками Сугуру отнюдь не по-дружески касался её лица, губ, и… От накатывающих друг за другом предположений тебе захотелось тогда сжечь их двоих и облить разжигающей внутренности кислотой зависти. За то, что она, Сёко, находясь с ним, сохраняла спокойствие. Она имела право принимать его касания, внимание, его целиком, просто потому что вероятность заполучить его целиком (не по кускам, не только при свете дня, не «ты мой самый лучший друг») была намного выше, чем у тебя. И тот же самый кислотно-зелёный разливается в его глазах. Это знакомое, ощутимое на себе когда-то чувство, сближает удивительно быстро и связывает неожиданно крепко. — И что же ты ему сказал? — Слова, которые он старается держать нарочито пресными, выплёвываются ядом. — «Шрамы украшают мужчин, ведь девушки любят смелых». Мегуми скрещивает руки, впиваясь ногтями в форму, и сжимает зубы сильнее. — А ты про кого подумал, а, Ме-гу-ми? — Ни про кого. — Голос срывается, резким толчком ноги он отодвигается дальше. — Плевать я на вас хотел. Ты не менее резко хватаешься за спинку стула и притягиваешь обратно к парте. Движение настолько точное, словно сотни раз отработанное и закреплённое, как наиболее правильное. Его глаза слегка округляются. — Тогда почему подрался с Итадори? Ты облокачиваешься на парту, второй рукой придерживая стул, и повисаешь над ним, как загнутый фонарный столб. Об стекло окон бьются ветви деревьев и с новой силой стучит дождь. Через открытую форточку задувает свежий холодный ветер, вызывающий мурашки по спине. Мегуми заметно вжимается в спинку стула, пытаясь увеличить дистанцию. — Я не знаю, — тихо и на выдохе произносит он. — Вы что, сговорились? Я это уже слышал. Его кадык нервно дёргается, но глаза не бегают. Лишь трущиеся ладони по брюкам выдают в нём большее волнение, чем он показывает. — Нет. Не сговаривались. Подушечки пальцев мягко касаются мочки уха, скользят по углу челюсти и с выверенной осторожностью затрагивают напряжённую мышцу на шее. Все пять органов чувств работают на пределе; ты особенно пристально следишь за дверными задвижками и вслушиваешься в шорохи, чтобы ненароком не пропустить случайно появившегося на пороге класса постороннего свидетеля. Ты наклоняешься к его лицу ближе и стараешься говорить тише. — Чего ты боишься? Кроме меня никто правду не услышит. Когда тыльной стороной кисти ты касаешься его скулы, Мегуми одёргивает голову в сторону и хватается за руку вспотевшей ладонью. — Сначала ты скажи: почему просил прислать те фотографии? — Потому что хотел увидеть тебя. «…кем бы ты ни был». — М-м. — Он снова скрещивает руки на груди и слегка клонит голову вбок, продолжая испепелять недоверчивым взглядом. — Кого теперь хочешь развести? Уже присмотрел? В один короткий миг ты отключаешься от разговора; поток мыслей несётся в противоположное направление: смог бы ты обидеться на него? Если бы заведомо знал, что Сугуру нагло воспользуется, ничего не обещая и не делая взамен, лишь за одну ничтожную возможность притвориться и представить взаимность? И ответ не кажется таким очевидным, когда ты видишь в этих зелёных глазах неугасаемое желание услышать «нет». — Ты такой строгий. По тебе и не поймёшь, ненавидишь меня или… — Не правда. Ты знаешь. Разгорячившись, он пытается схватить тебя за ворот, но сталкивается с холодной оболочкой Бесконечности. Это оскорбительнее любой правды. — Не очень-то честно игнорировать мои вопросы. Ещё раз, почему ты подрался с Итадори? — Что ты о нём так печёшься? Не убил, хотя должен был, отвёл от казни, хотя надо было пустить. Невидимая черта, проведённая для других, начинает размываться. Он ближе подходит, почти соприкасается с охраняемым и нерушимым постулатом. Постулатом, сформированным теми, кого бы ты хотел давно позабыть. Но не выходит. Как и не выходит признаться и дать заглянуть за завесу, за которой прячется личность. Ты решаешься напасть первым: грязно, сокрушительно, но в утешение ему и самонаказание себе отключаешь способность. — По-твоему, тебя надо было продать Зенинам? Урон наносится ровно в цель: ты молниеносно валишься на парту и прикладываешься затылком об угол. Но удары не следуют. Мегуми лишь сильнее давит тебе на плечи, повисая сверху. В классе раздаётся гром. — Не смей нас сравнивать! Во мне не сидит древнее проклятие, которое в любой момент может взять контроль и попытаться убить тебя. Он вдруг замолкает, будто сейчас разболтал то, что ни при каких обстоятельствах не должно было прозвучать. Щёки краснеют, в глазах начинает скапливаться влага и лицо приобретает взволнованное выражение, с примесью страха, отчаяние и чего-то, чему ты боишься дать название. Он утыкается лбом тебе в грудь и медленно продолжает сжимать плечи, словно норовя сломать. Совершенно обезоруженный, ты смотришь на люминесцентную лампу на потолке, с отражающимся отблеском молний. Из пустой головы ты достаёшь ясную, окантованную в вопрос мысль: — Поэтому ты хотел в одиночку уничтожить его? — Нет. — Сиплый голос заглушается тканями формы и рубашки. — Я понимал, что не справлюсь. Но это чувство… я не понимаю, откуда оно взялось. Стоило первый раз толкнуть его, тело продолжило само. Я не ненавижу Итадори. Но если тебе придётся сражаться с Сукуной, я бы хотел, чтобы это произошло до того, как он обретёт полную форму. Чистое, безпримесное признание впрыскивается парализующим ядом. Вокруг слышен лишь шум дождя, спёртое дыхание и шелест ленточных жалюзи. Сугуру был прав, назвав это проклятием. Время перестаёт существовать: вы застываете вместе с ним, не решаясь сделать шаг. Ни двинуться, ни сказать, ни-че-го. Только затвердевшие руки неловко пристраиваются на копну взъерошенных волос. — Мегуми… — Тяжесть проговариваемого имени ложится на язык; тебе кажется, что ты говоришь чужим голосом, с механическими огрехами магнитофона. Ты бы был несказанно рад, чтобы в этот момент под ним действительно находился кто-то другой, более умный и взрослый, кто бы смог подобрать нужные и правильные слова. — При любом раскладе я выиграю. Итадори для тебя товарищ, а уже потом сосуд. Ты неуклюже гладишь его по голове, словно боясь притронуться. Он не поднимает взгляд до тех пор, пока окаменевшие пальцы случайно не задевают шею. Ты вглядываешься в покрасневшую белочную оболочку глаз, слипшиеся ресницы, и животный страх одолевает тебя. От осознание неотвратимости следующих действий. — Хватит про него. Когда он начинает медленно подползать вверх, навстречу к твоим губам, ты резко привстаёшь и садишься, удерживая его покачивающееся тело на расстоянии вытянутых рук.        — Стой, давай без резких движений? Ты стараешься не замечать помутнённые, потемневшие глаза, блестящие от слюны губы, каплю пота, стекающую за ворот формы, и… С каких пор ты заостряешь на этом внимание? — Возьми уже. Тебе стоит отказаться, спихнуть всё на неправильный контекст, объяснить последствия, перевести в шутку, да просто взять себя наконец в руки и как-то это предотвратить. — Не здесь. Скажем… вечером, ладно? Я сам приду. Но слова вылетают быстрее, чем ты успеваешь подумать. Мегуми слабо кивает, не отрывая взгляда. — Пообещай. Легкий, едва заметный поцелуй отпечатывается в уголку его рта. — Обещаю. Словно в полусне, он отшатывается назад, прикладывая ладонь к остаточному теплу твоих губ. Когда Мегуми прикрывает за собой дверь в класс, ты обессилено падаешь на парту и давишь на глаза без повязки. Идея покинуть техникум и пропасть в безвести уже не кажется такой безумной.       

***

Под покровом ночи ты пробираешься к нему по узким коридорам общежития. Вокруг тихо, все спят, но бурлящие в голове мысли не дают тебе расслабиться: всё, что произойдёт сейчас, всё, что произойдёт после, нельзя стереть или отмотать назад. Ты будешь помнить, даже если скрытые темнотой действия останутся для него дурным сном. Ты думаешь, почему не сделал этого раньше, намного раньше, и ответ приходит сам собой: ночью Сугуру никогда не бывал в своей комнате в отличие от тебя. Мегуми сидит на постели напротив открытого окна, трогательно согнув ногу и положив подбородок на колено. Грозовые облака рассеялись и позволили лунному молочному сиянию разлиться на его бледной коже. Усеянное звёздами небо бесстрастно взирает в ответ. Озоновая прохлада обволакивает тебя, когда ты присаживаешься рядом. Он не обращает внимания. Ты вглядываешься в то же ясное небо, наблюдаешь за сгоранием тех же звёзд, но стоит протянуть к Мегуми руку, как кажется, что расстояние между вами то же, что от Земли до Луны. В этом есть что-то общее: небосвод, наблюдающий за тысячами судеб, сплетает их одной нитью, но несмотря на единение в ночь, одну кровать и свободное пространство в ширину ладони, между вами ощущается непересекаемый барьер. Как если, потянувшись к Мегуми поближе, твоё тело проваливалось бы в чёрную дыру. Или как если бы между вами сидел кто-то третий. Но чьи барьеры, кроме своих, ты не ломал? Быстрым, но аккуратным движением ты накрываешь его глаза своей повязкой. Мегуми не успевает взглянуть на твоё чистое, без лишней ткани лицо. Никто не должен видеть глубже дозволенного. Он едва вздрагивает и сковывается. — Убери. — Зачем? — Ты пригибаешься с другой стороны, нарочно говоря тише: — Разве так не обостряются другие ощущения? Мегуми не отвечает. Его грудь ширится от форсированного вдоха, пальцы суетливо теребят нижний край кофты. Ты садишься сзади, прижимаясь к его спине, и перехватываешь беспокойные руки. — Не волнуйся. Я же не чужой. Он обессилено откидывается назад, словно в момент схватки выбили землю из-под ног, и произносит настолько тихо, почти неразличимо: — От этого тяжелее. В момент, когда его губы подозрительно хорошо укладываются в твои, одежда на нём, кажется, состаривается на двенадцать лет. Ты сильнее сжимаешь его ногами по бокам, ногтями впиваешься в его щеку. Концепция безостановочности времени разрушается с поразительной скоростью. Проникая языком глубже, прижимая ближе к себе, ты доказываешь, что часы возможно повернуть вспять: иначе почему расщепляющий на атомы взрыв в теле отзывается правильно и естественно? Как будто это единственное, что было нужно, ещё со времён, когда близость не переходила границу духовной, а мысль поцеловать того, кого любишь, казалась дикой. Когда поцелуи стекают ниже, по плавному изгибу над ключицей, он кладёт голову к тебе на плечо. Кофта задирается выше, рука гладит подтянутые мышцы живота, нежную, разгоряченную кожу, не испорченную шрамами и рубцами. Очередное напоминание о стёртой сражениями наивности мага, не ощутившего на себе последнего часа жизни, откликается сладкой, томительной болью. Когда-то вы были такими же, ослеплёнными верой в собственную непобедимость. Ты кусаешь его за плечо и хватаешься за острые выступы тазовых костей. Мегуми неожиданно вскрикивает, но тут же затыкает рот ладонью. Голос на высокой тональности вырывает тебя из тишины, окутанной тяжёлым дыханием. — Больно? Он машет головой и направляет твою руку ниже, под резинку штанов. Ухмылка изгибает контур рта. Нетерпеливость молодости, ведущая на испытания границ и ощущений, появляется в памяти слабым отголоском. Когда фантазии с красивенькой актрисой с постеров постепенно перекраивались на конкретный, стоящий по утрам перед тобой образ, который ты мог пощупать (облапать так, чтобы это смотрелось забавной дружеской шуткой, ты же тактильный, он знает), заговорить с ним (периодически неся нелепицу, но ты ведь всегда придурок, Сугуру привык), и, если повезёт (и у него хватит терпения снова этого не замечать), лежать на нём, спать, сидеть, делать всё, что ты никогда бы не сделал с абстрактной и далёкой актрисой. Но этого мало, ничтожно мало для достижения точки невозврата и открытия в себе чего-то нового, незнакомого и неизученного. Если бы он только разрешил. Но ты не настолько жесток, поэтому разрешаешь Мегуми изгибаться от прикосновений к налившейся кровью плоти, импульсивно толкаться тазом в такт руке и упираться пятками в матрас, распластавшись на тебе. Он хватается за твоё бедро, как за единственный оплот реальности, кусает ребро ладони и глухо мычит. Облюбованные твоими укусами плечи мелко подрагивают; на утро на них обязательно появятся болючие синяки, а пока зубы вновь впиваются в мясистую мышцу. Твои глаза открыты, но почему-то видимость становится хуже, и уже ты держишься в напряжении, чтобы не привалиться на скомканное и сбитое одеяло позади. Страшная, неведомая сила вторит твоим размазанным поцелуям и требует их продолжить: изучить голодное до ласк тело, расфрагментировать его сознание, чтобы накапливающийся жар сгубил в нём все остатки разума. Ты осекаешься, когда он изливается в сжатую ладонь и срывается на первый стон. Для тебя не звучит возбуждающе, а походит на эхо от крика. Ты облокачиваешься на стену, чувствуя на себя тяжесть растекающегося Мегуми. Это самый худший день. Но он настолько же прекрасен, как и завершение тяжёлой командировки, как и заход раскалённого солнца, как рассеившиеся тучи на небе, как… Конец перманентной тяжести под сердцем и вливаемая в вены окрыляющая страсть. Ты развязываешь узел на съехавшей повязке, немного мокрой, и укладываешь его на бок. В полукоматозном состоянии, с прилипшими прядями вокруг лица, Мегуми провожает тебя мыльно-озадаченным взглядом, будто собираясь что-то сказать или спросить. Но молчит, даже когда твоя онемевшая нога переступает порог его комнаты. Огненная полоска зари окромляет тёмное небо.       

***

Встречи повторяются. Снова и снова. Ты не замечаешь, как начинаешь позволять ему больше — дразнить поцелуями дольше, спускаться ниже, брать инициативу, — и как начинаешь позволять больше себе — сильнее натягивать волосы, оставлять отметины на видных местах, шептать пошлые глупости. Иногда связывать запястья. Иногда заставлять давиться слюной, брать его в дрёме, в классе, в кабинете, дома, спортзале, в зной, в холод, везде-всегда-вовсю. Иногда… Он любит ходить с тобой на задания и вместе тренироваться, засыпать, примостив голову к тебе на колени, слушать жалобы на начальников-самодуров и помогать с документами по делам клана. Он любит тебя, но недостаточно. Стоит дойти до грани и попытаться войти в него, ты слышишь отказ, и расцветающее безразличие перед тобой становится личным заклятием. Мегуми особенно податлив, когда приходит от Цумики, когда очередное задание, таящее на первый взгляд подсказку в её излечении, оказывается бесполезным, когда сильно травмируется и любые движения отзываются болью. И меньше вспоминает про тебя, когда посиделка с одногруппниками или пустяковое командное поручение оставляют на нём флёр противной удовлетворенности и безмятежности. Завалившись в его комнату, ты грубее дёргаешь копну спутанных волос, когда в очередной раз застаёшь его на спарринге с Юджи. — Смотрю, вы поладили? Даже слишком. — Ты бросаешь его к столу; от усталости его ноги заплетаются и он падает подле стула. — Глупый Мегуми, я же сказал подружиться с ним, а не заигрывать. Неужели ты не можешь отличить одно от другого? — Что ты несёшь? Ты присаживаешься возле него на корточки, как возле упавшего с велосипеда детсадовца. — Знаешь, когда на стороне кто-то начинает подкармливать твою любимую кошку, она вдруг перестаёт к тебе ходить. Может, я один, как дурак, верю твоим «не готов» и «в следующий раз», пока кто-то давным-давно тебя опробовал? — Мудак. — Мегуми толкает тебя в грудь ногой и отползает дальше. — Сам же говорил, что не хочешь спешить. — Вот в чём дело. — Ты преодолеваешь расстояние быстро и садишься на него сверху, припечатывая к полу. — Не переживай, теперь — хочу. — Ты не в адеквате. Слезь. Но не встречая ответа, он брыкается и рвётся выползти из-под тебя, совсем позабыв, что играете вы не поддаваясь. Неожиданно для себя ты сжимаешь его щёки и притягиваешь лицо ближе к своему. — Разве тебя кто-то спрашивал? Ты подмечаешь, что сопротивления прекращаются. Как и его взгляд перестаёт быть прежним. Перед тобой появляется ребёнок, которого ты когда-то повстречал под вечер в трущобном квартале. Который боялся сказать, что порвал дорогую куртку, испугался первого появления собак-шикигами и не хотел рассказывать Цумики о плохой оценке за поведение. Ты знаешь и помнишь о нём всё и даже больше, то, о чём он сам забыл или отказывается признавать; тебя Мегуми узнаёт до сих пор, видя перед собой неприглядные, уродливые грани, об которые не должен был резаться. Не хотел. Никто бы не хотел. — Прости. Прости-прости-прости, я не это имел в виду. — Пальцы неохотно размыкаются. Он тут же скидывает тебя в сторону. — Я бы никогда не навредил тебе, как я могу, если растил тебя с детства? Только… «Только не отворачивайся от меня». — Заткнись. Просто заткнись. — Мегуми суетливо шастает по комнате и находит место на стуле. Облокачиваясь на стол, он запускает пальцы в волосы и прячет лицо за локтями. — Я сделаю вид, что ничего не произошло, а взамен ты отправляешь меня на миссию с Итадори и Кугисаки. — Ты судорожно киваешь, хотя и рассчитываешь, как бы случайно отправить этих двоих, допустим, на больничный? Желательно на месяц вперёд. — И перестань подделывать распоряжения, это когда-то вскроется. Я ведь могу и рассказать. — Но не расскажешь? — Иди прочь. Он бросает в тебя заточенный карандаш. «Точно в глаз», — думаешь ты, успевая активировать барьер.       

***

Наверное, судьба справедлива в своей жестокости ко всем, раз лишает каждого непрочной, такой легко теряемой ценности — искренней и непорочной связи с другими. Инициация в маги проходит не с поступлением в техникум и даже не с первым изгнанием проклятия — она наступает тогда, когда друг, с которым ты утром завтракал и вытирался одним полотенцем, этим же днём оказывается на секционном столе, с бескровными губами, потерявшими улыбку. Когда ты находишь их вдвоём, потрёпанных боем и отпечатывшимся на лице ужасом трагедии, первой оптимистичной мыслью становится: «Хорошо, что выжили двое». Второй, не менее непедагогичной и циничной: «Хорошо, что выжил он». В машине, по дороге назад, Мегуми не роняет ни слова. Ты не настаиваешь, а вежливо высаживаешь Нобару у общежития, говоря напоследок пустые утешения. Она что-то щебечет про Фушигуро и Иеири-сан, но ты захлопываешь перед ней дверь и просишь Идзити докинуть до дома. Уже в квартире ты ведёшь Мегуми до ванной и аккуратно снимаешь порванную, с засохшей кровью и неизвестной жидкостью форму, почти как раньше перед сном. С одной лишь разницей, что он больше не противится и просит остаться. Вы садитесь в очевидно узкую для двоих ванну, уровень горячей воды постепенно поднимается, клубы пара осаждаются удушливой гарью в горле, отчего труднее дышать. Ты хочешь так думать, что причина кроется именно в этом, а не в том, как покрываются его лоб испариной, а скулы — румянцем от поднимающейся температуры, наталкивая совершенно не на то, чтобы смыть грязь и обработать раны. Ты просишь повернуться спиной и набираешь в ковшик воды. Его шипение перекрывает шум открытого крана, мутноватые от грязи струи, с красным оттенком, стекают по его телу, огибая багровые ушные раковины, очертания позвонков, затекают в желобок между мышцами на спине… — Я не спас его. Ты замечаешь, что слишком долго держишь пустой ковшик над его головой. Набираешь порцию чистой воды и вновь омываешь. — И что? Мы не спасатели. Итадори всё равно бы умер. Просто он сделал это чуть-чуть раньше. Жестокость слов опутывает его сердце терновым вьюном. Мегуми поворачивается, и погружающийся во тьму взгляд воет вьюгой. Ты где-то это видел. — Почему ты так легко об этом говоришь? — Потому что пережил. И ты переживёшь. Осколки от разбитого хрусталя веры с неукоснительной силой тянут и зовут склеить их. Ты поддаёшься их зову: припадаешь к его раскрытым и покусанным губам, вбирая железный привкус. Железо скоро станет ему знакомо, ведь живая плоть, подвижный ум и бьющаяся в клетке ребёр душа не могут вращаться в водовороте смертей и побед, не лишившись своих способностей. Единственный выход запереть их под замками, воздвигнуть крепость, за которую не пробьются бессердечные вызовы. Ты научишь. Ты ещё многому его научишь. Он слабо упирается ладонями в грудь, ты запускаешь язык ему в рот и заваливаешь на спинку ванны. Словно на краю гибели ты судорожно хватаешься за плечи и шею, прижимаясь ближе, покрываешь кусающими поцелуями лицо. Взгляд замыливается, уже не отличишь разбитую бровь от губ — красное, красные пятна ложатся на белую гладь. Ты продолжаешь наваливаться сверху, от давления твоим весом вы ныряете под воду. Набранная в рот вода становится общей: ты целуешь его вновь, задерживая дыхание настолько долго, насколько это возможно — пока не насытишься моментом узости чаши ванны, обволакивающего и заполняющего ваши тела невесомого тепла. Ты бы пробыл так вечность, но она слишком коротка — Мегуми захлёбывается и всплывает. Откашливается громко и звонко — ты слизываешь стекающую слюну с подбородка и накрываешь его рот снова, не давая избавиться от вашей воды. Его ноги, разведённые силой, свешиваются за борты. До красных всполохов перед глазами, до немеющих пальцев на ногах, до боли и наслаждения одновременно ты двигаешься в нём. Волны нарастают вслед за его раскачивающимся телом — вода давно перелилась на пол, и тебя не остановят ни затопленные соседи снизу, ни его крики, перекрываемые шумом работающего крана. Твоё я растворяется вместе с ним, небеса, запрятанные внутри, сливаются. Вы поднимаетесь на головокружительную высоту — где плоть соединяется с плотью, проклятые энергии достигают сингулярности, где нет разграниченных потоков. В экстазном припадке ты пережимаешь его горло — как по другому донести разреженный воздух и снижение атмосферного давления? — его глаза закатываются и мышцы сводит. Обнуление — твоего прошлого, его будущего — это единственное, что ценно и необходимо для вас. Любовь, не способная подняться на такую высоту, не стоит ни памяти, ни жизни. Сдавливающий кашель и выброс воды, вперёд-назад, вниз-вверх, верх-верх-верх, ах, эта вершина и спазматическое удовольствие. Он твой. Твойтвойтвой. Его ощущения, мысли, чувства, жизнь — всё, весь он под твоим контролем. И тебе так нравится. Видеть, как тёмные волосы расплываются под водой лучами, с розоватом ободком над головой. Точно, ты так и не обработал его рану. Когда пузыри воздуха перестают подниматься на поверхность, ты выключаешь кран, открываешь слив и подтаскиваешь его тело выше. Мегуми не держится и стекает по изгибу спинки до полулежачего положения. Он глухо откашливается, повернув голову набок. На негнущихся ногах ты выходишь из ванны, накидывая чистое полотенце. Мегуми остаётся в грязной, подостывшей воде, не сводя восковой взгляд с потолка. Ты садишься у раковины, голова приятно пустая и лёгкая, как будто кто-то накачал её гелием и забыл привязать. Начало пути всегда захватывающее.       

***

Вечером в Токио шумно и ярко. Под тобой гудят автомобили на перекрестке, за спиной горят белые офисные лампы, с холодным свечением компьютерных мониторов. Ты сидишь на подоконнике палаты и впервые видишь, как Мегуми плачет. Он бормочет какие-то бессмысленные извинения перед сестрой и прижимается к тонкому больничному одеялу, стягивая его в кулак. Детский лепет. Пусть ещё под юбку спрячется. Хотя, может..?       

***

Ты начинаешь подозревать его в пристрастии к женскому теплу. Как иначе объяснить этот долгий взгляд Нобары и неуместные вопросы Сёко? «Что-то Фушигуро похудел, он вообще ест?» «И как мне проводить осмотр? Он не даётся». «Миорелаксанты? Зачем они тебе, Сатору?»       

***

— Почему ты всегда молчишь? Его полусогнутые локти разъезжаются по подушке. — Разве не хочешь сказать, как любишь меня? Сперва он начал прятать лицо, отворачиваясь или прикрывая ладонью, затем — закусывать губы и сжимать челюсти, чтобы не срываться на стон. Паршивец. — Да скажи уже хоть что-то. — Лучше бы тогда умер я. Ха, мимо.       

***

Когда ты презентуешь целёхонького Итадори, никто из них не рад. Брови у Нобары изламываются в недоумении, а Мегуми… от него слышится треск. Интересно, что сломалось на этот раз?       

***

На прихрамовой территории в Киото тихо и немноголюдно. Ежегодная программа Обмена подходит к концу, гимн студенчеству, веселье, соревновательный дух, витавший в воздухе… Тебе они знакомы и чужды. Ты находишь Мегуми у пруда с карпами. Всегда находишь, просто не можешь не найти. Он выглядит не больше булыжника, подогнув ноги и оставляя круги на воде. Свет, пробивающийся сквозь пышные кроны деревьев, мажется по нему бледно-жёлтыми пятнами. Ты наблюдаешь издалека. Не то от бликов, не то от потерявшего чёткость от ярких солнечных лучей зрения, на его лице, кажется, залегают серо-синие тени. Как и его глаза — блеклые, словно разбавленные. Мегуми оборачивается. Он не спешит вставать. Продолжает молча смотреть на… Ни на что. Расфокусный и бесцельный. Да, наверное так можно охарактеризовать взгляд ни за что не цепляющийся, не таящий в себе безмолвное послание и совершенно оторванный от мира. От тебя в том числе. Ты подходишь ближе, но он также не двигается. Лишь отворачивает голову и опускает в холодную воду руки, распугивая прибившихся к берегу рыб. — Ты жалел о чём-то? Ты тоже опускаешь руки, пытаясь понять, что в этом такого? Мокро и холодно. — Не-а. Какой смысл? Серые точки от капель на асфальте окружают его ботинки. Встав в полный рост, он теряется на фоне толстых и крепких древесных стволов. Становится полупрозрачнее, потому что отходит назад? — А я жалею. Что не сбежал тогда с Цумики, а поступил в техникум, несмотря на её уговоры. Она боялась, что я погибну, а мне казалось это решение правильным. Ты встаёшь следом. Пробегает где-то вдали перезвон колокольчиков — пересменка в храме. — Зачем ты мне это рассказываешь? Цветные стёкла витража воспоминаний бьются, их осколки, будто в калейдоскопе, крутятся и меняются местами, складываясь в новый узор. Другие люди, другая обстановка, но лёгкий ветерок вновь проносится холодком по спине. — В следующий раз я не остановлюсь. — С чего ты уверен, что «следующий раз» будет? Ты не можешь пошевелиться: тело немеет и не слушается, ноги что-то прибило к земле. Расстояние — токсин, который парализует только тебя? — С того, что единственная преграда — ты. Ты не замечаешь размыкающиеся тени. Сложенные в призыве руки. Если это — бой, имеешь ли право проиграть? Если история — цикл, имеешь ли право вырваться? Ты не замечаешь, как развеивается его техника, стоит появиться на горизонте Панде и послышаться вдалеке голосу Итадори. — Фушигуро-о-о, иди сюда! Тут такое-е-е… Если прощание — роковое проклятие, имеешь ли право его изгнать?