Сложные проценты

Текущее лето давалось тяжелее, чем он ожидал. Цикады заливались волнами — резкий электрический треск то нарастал до звона в ушах, то стихал, оставляя место редким, отрывистым крикам птиц в кронах. Это была плохая идея. Чэн Сяоши шагал впереди, раздвигая ветви, и то и дело оборачивался, проверяя, не отстал ли его спутник. Лу Гуан шёл чуть позади, всё больше нервничая — они отклонились от главной туристической тропы километр назад. Шёл и сверлил взглядом взлохмаченный затылок Чэн Сяоши. Пряди чёрных волос липли к смуглой шее. И зачем он только согласился на это. Мысль крутилась в голове, как заевшая пластинка. С каждым шагом вглубь леса она становилась только громче. — А это что за штука? — Сяоши ткнул в небольшое растение с мелкими жёлтыми звездочками цветов и мясистыми листьями. — У нас её ещё нет. — Кажется, толстянковые. Думаю, можно взять. Лу Гуан записал время, краткие характеристики цветка и местности, вырвал лист из блокнота и протянул Чэн Сяоши. Тот радостно запихал находку в гербарную папку. Он знал, знал, к чему всё идёт. Сама по себе вылазка в предгорья за образцами для школьного ботанического проекта Сяоши была идеей вполне разумной. Место глухое, растительности — на три гербария хватит. Проблема заключалась в другом. В том, как именно он обернулся сегодня утром, когда они встретились у автобусной остановки. В том, как задержался его взгляд — с чем-то новым, тёмным и липким. Он знал, и всё равно согласился на это. — Гляди, семейство розоцветных? Или лютиковых? Вечно путаю. — Розоцветные, — сухо ответил Лу Гуан, стараясь удерживать внимание на растении, а не на загорелых руках. — Лапчатка. — Ого, ты даже вид знаешь? — Это род. Чэн Сяоши хихикнул, будто Лу Гуан на что-то повёлся и не понимал, на что. Пубертат. Чёртов, проклятый, совершенно неучтённый пубертат. Пубертат Чэн Сяоши был явлением стихийным и труднопредсказуемым. Он проявлялся в нескромной тактильности, глупом юморе и прозвищах, которыми он называл Лу Гуана. И в том, как он смотрел. Лучше бы у него ломался голос и лезли прыщи, но нет! Голос у Сяоши был по-юношески звонким, но уже с глубокими, вибрирующими низами, а кожа вполне себе сносной, если не считать постоянных мелких ссадин и потрескавшихся губ. Невыносимо. Переживать подростковый возраст повторно было невыносимо. Подобного рода состояния Лу Гуан ненавидел всей своей взрослой (психологически взрослой) душой. Он проигнорировал этот фактор, когда совершал отчаянный прыжок в далёкое прошлое. Он совершенно забыл, что подростки бывают безумны. — А это что за семейство? — Чэн Сяоши смотрел на Лу Гуана с прищуром, протягивая в его сторону некое подобие ромашки. Лу Гуан сощурился в ответ, пытаясь понять, издеваются ли над ним. — Сложноцветные. Ты смеёшься? Это даже дошкольник определит. Чэн Сяоши залился искрящимся, непосредственным смехом. Удивительно, но разум Лу Гуана всё ещё не превратился в монстроподобное нечто, изуродованное итерациями возвращений. Переживал ли он уже это время повторно? Скорее всего, нет. Он не был уверен в том, что случилось в прошлых жизнях. Сознание милостиво стирало собственные воспоминания, оставляя лишь скелет ключевых проишествий и редкие дежавю. Как долго они были знакомы? С чего всё вообще началось? Лу Гуан понимал, что его жизненный опыт намного, намного больше, чем у шедшего впереди приятеля, но, слава небесам, он не мог сказать точно, на сколько именно. Он почти поверил в то, что такая юная, непослушная, глупая психика принадлежит ему настоящему. Тем не менее, идти в лес вдвоём, подальше от людей, не позвав никого третьим, — например, Цяо Лин — было ошибкой, которую его расчётливый ум не должен был допускать. Тем более — тем более! — после этих ночей.

***

Всё началось спонтанно. Однажды они засиделись за домашним заданием по алгебре. Лу Гуан объяснял Сяоши логарифмы, слыша в наушниках, как тот скрипит ручкой и бормочет проклятия в адрес математиков. Перевалило за полночь. — Ладно, Гуан-Гуан, я, наверное, пойду спать, — зевнул Сяоши. — Завтра контрольная, а у меня уже глаза слипаются. Волна такого неожиданного, звериного страха перед перспективой вновь остаться наедине с собой захлестнула, смывая барьеры. — Спокойной ночи, Гуан… Слово вырвалось быстрее, чем Лу Гуан успел подумать. Слишком резко. Он сам вздрогнул от своего голоса. — Стой. В трубке повисло настороженное ожидание. — Что-то случилось? — от сонливости не осталось и следа. Лу Гуан смотрел в пол своей комнаты, презирая животное внутри за эту слабость. — Я… я плохо сплю, — признался он, и это было большим преуменьшением. Заминка на том конце затянулась. Сяоши что-то с трудом соображал, не до конца осознавая, что ему предлагают. А когда осознал, слегка заторможенно выдал: — Оу. Понял. Хорошо, повишу на линии, пока не уснёшь. И, немного подумав, добавил, пытаясь подбодрить: — Я и сам не очень люблю засыпать в тишине. С тех пор это стало традицией, и Лу Гуан наконец действительно начал высыпаться. Каждый вечер, лёжа в своих кроватях, они говорили. Об уроках, о дурацких одноклассниках, о необычных снах. Обсуждали игры, комиксы и аниме. — …Такое впечатление, что ты всё на свете видел, — недовольно бурчал Сяоши. — Я теряю уверенность в себе. — Мне просто нравится аниме. Разговоры становились всё более личными. Сяоши рассказывал про родителей. Про то, как часто он на самом деле воспринимает себя изгоем. Про то, как ему сложно вписываться в общество из-за регулярных драк с хулиганами. — У тебя повышенное чувство справедливости, — сказал как-то Лу Гуан. — Вот и дерёшься. Ты очень добрый, и я это… понимаю. «Твоё сострадание — одна из тех явных причин, по которым я так сильно люблю тебя», — хотел бы он добавить. Хотел бы. — …Спасибо. Всхлип, окрашенный шумом линии, заставил Гуана напрячься. — Всё в порядке? — Всё отлично! — нарочито весёлый, надломленный голос. — Просто… с тобой так легко. Как будто… как будто мы всю жизнь знакомы. Здорово… что мне повезло тебя встретить. Юный Сяоши был ещё менее сдержанным. Ещё более искренним. Тот, кого он знал ранее, кажется, не говорил Лу Гуану как минимум трети из того, что рассказывал этот. Постепенно дыхание в трубке становилось ровнее, глубже, пока один из них не засыпал первым. В одну из таких ночей Лу Гуан лежал, слушая размеренные вдохи и выдохи. Сяоши точно спал — он даже посапывал чуть слышно, как всегда делал это в глубокой фазе. Лу Гуан пытался сосредоточиться на чём-то другом — на завтрашнем расписании, на физических формулах, которые нужно было выучить (снова). Но мысли упрямо возвращались к тому, о чём думать человеку его ментального статуса непростительно. К тому, как Сяоши смеялся над его шуткой про учителя химии. К тому, как он на днях притянул к себе, показывая смешные картинки в телефоне, и от него пахло солнцем и дешёвым стиральным порошком. Лу Гуан не выдержал. Всё же, если он не будет делать того, что делают все нормальные люди этого возраста, он сорвётся и совершит что-то совсем из ряда вон выходящее. Так он это оправдал. Напряжение дня, пропитанного близостью Сяоши, тянуло внизу живота жарким узлом. Рука скользнула под одеяло. Он старался быть бесшумным, слушая эти тихие, сонные выдохи в динамиках и унимая рвущиеся наружу стенания. Это ощущалось крайне аморальным. Это было стыдно до дрожи. Но он не мог остановиться — когда каждый сухой вдох с той стороны отдавался фантомным током во всех эрогенных зонах разом. Он закусил губу и почти дошёл до края, когда голос в наушниках вдруг произнёс: — Лу… Гуан? Он застыл. Сердце колотилось в висках. — Ты ещё тут? — Д-да, — выдавил Лу Гуан, молясь, чтобы голос не выдал его, но тот определённо подвёл в интонации. Пауза. Совершенно непонятная, двусмысленная, изматывающая. Как долго он подслушивал? Лу Гуан мог поклясться, что губы Сяоши алчно растягиваются в ухмылке. — Ага. Ну, бывает. Извини, что отвлёк. Лу Гуан молча сбросил вызов и ещё часа два просто лежал, глядя в потолок с чудовищно горячим лицом. Сяоши спалил его. Гуан был готов умереть, перестать существовать — что угодно, лишь бы не лежать вот так, с пылающими скулами и позором, пульсирующим в кончиках пальцев. После этого случая Сяоши вёл себя абсолютно обычно. Продолжение катастрофы произошло несколькими ночами позже, когда первая волна неловкости сошла на нет. Гуан уже почти задремал, когда услышал это. С той стороны доносились звуки. Те самые звуки, которые не подобает замечать посторонним. Едва слышное шуршание. Долго. Сяоши занимался этим долго. Он прерывался, и казалось, что наказание закончилось, но потом шорох возобновлялся. Стоило бы положить трубку. В худшем случае — изменить ритм дыхания, давая знать о своём присутствии. Но вместо этого Лу Гуан парализованно слушал, и с ужасающей чёткостью понимал: они переходят черту. А потом — сдавленный, характерный судорожный выдох, в котором безошибочно угадывалось что-то до неприличия, кричаще интимное. Он зажмурился, чувствуя, как жар приливает к щекам и ниже, стараясь дышать как можно ровнее. — …Лу Гуан, ты не спишь? — приглушённый шёпот в трубке. «Не реагируй». — …У меня из-за тебя теперь тоже бессонница. «Ничего не отвечай». — Мне кажется… я запал на тебя. Лу Гуан потерял контроль над лёгкими и прикрыл рот. Чэн Сяоши, только наполовину уверенный, что его слышат, позволил себе сказать эту глупость. И Гуана чуть не порвало от эмоций. — Спи уже. Чэн Сяоши подавился нервным смехом, не ожидав ответа. В следующие дни Сяоши наконец стал открыто смотреть на него иначе. Дольше, чем обычно. С этой своей красноречивой улыбкой — будто он знает что-то, что Лу Гуан не может высказать вслух. С тех пор этот взгляд стал преследовать его в каждую их встречу. И особенно в моменты, когда они оставались вдвоём. «Как на невесту», — подумал тогда Гуан с отчаянием. — «Он смотрит на меня как на свою невесту».

***

«Кот». «Пришелец». «Старик». «Снежный принц». Прозвища, которыми нарекал Сяоши Лу Гуана, копились и становились всё более труднообъяснимыми. Однажды он даже назвал его «девочкой-волшебницей». Сяоши, видимо, доставляло большое удовольствие наблюдать растерянное смущение своего условного «друга». Гуану не стоило играть в эту игру, но всё же он поддавался, каждый раз вскидывая ладонь ко лбу и называя его в ответ «ребёнком». Иногда Сяоши почему-то считал нужным заваливать мелкими подарками вроде плёнки, дисков и графических новелл сомнительного содержания. Брать за руки. Трепать по голове. Оставлять свои отпечатки везде, где разрешалось и не особо. Порой он приближался, когда они находились одни, с жутко серьёзной миной, явно замышляя что-то такое, от чего хотелось бежать — и всякий раз успешно удавалось. — Эй, Гуан-Гуан! Ты там не уснул? Голос Сяоши выдернул из воспоминаний. Лу Гуан моргнул, фокусируя картинку: они вышли на небольшую поляну по левому берегу горного ручья, залитую рассеянным светом. Сяоши стоял у камфорного дерева, удерживая папку и бутылку с букетом для определения, глядя на него с привычной смесью нежности и поддразнивания. — Ты так сверлил мне затылок, что я обнаружил дырку, — сообщил Сяоши. — Опять искал композицию для своего занятного хобби? Лу Гуан скрипнул зубами. Вот опять. Каждый раз, когда Сяоши замечал направленную на него камеру — а замечал он почти всегда, — он непременно комментировал это с лукавой иронией, от которой у Лу Гуана внутри всё переворачивалось. — Я смотрел на дерево, — мрачно ответил он, отпуская фотоаппарат и поправляя ремешок на шее. — У него интересная кора. Трещины образуют узор, похожий на… на… — …На меня? — подсказал Сяоши, широко улыбаясь. — Ну конечно. Дерево, похожее на меня. Я польщён. — Заткнись. — У тебя там, наверное, уже отдельные папки, да? «Чэн Сяоши: спящий», «Чэн Сяоши: жующий», «Чэн Сяоши: ковыряющийся в ухе»… — Я не фотографирую тебя, когда ты ковыряешься в ухе, — пробормотал Лу Гуан. Кончики ушей предательски потеплели. — Ага, значит, всё остальное — да. Увлекательное занятие. Можно сказать, навязчивое. Лу Гуан промолчал. Парировать нечем. Он действительно фотографировал его постоянно. Даже сейчас, когда воспоминания о будущем стирались, оставляя только бледные контуры событий, он помнил: этого человека нельзя терять. Ни в коем случае нельзя. Сяоши замедлил ход у старой раскидистой ивы. Ручей здесь изгибался в излучине, над которой кружили стрекозы с прозрачными слюдяными крыльями. Лу Гуан огляделся. Крона давала пятнистую тень, вода тихо журчала по камням, отражая клочья облаков, неспешно плывущих по выцветшему от жары небу. Воздух был ощутимо прохладнее. Опасное место. Критически опасное место. — Привал! — объявил Сяоши, сбрасывая гербарные принадлежности и рюкзак на зелёный покров. — У меня уже язык к нёбу прилип. Сяоши подошёл к ручью, закатал рукава, наполнил ладони водой, окунул в них лицо. Вернулся, уселся на землю, прислонившись спиной к стволу дерева, и достал из рюкзака литровую металлическую флягу. Отвинтил крышку, сделал несколько жадных глотков — Лу Гуан, устроившись напротив, видел, как движется его кадык. Как влага на шее собирается в каплю, как скатывается по ключице и исчезает под тонким изношенным лонгсливом. Мучительно. — Держи, — Сяоши протянул флягу ему, заметив этот очередной пристальный взгляд, и вытер рот тыльной стороной кисти. — Моя со льдом. Ну… была со льдом. Теперь просто холодная. В каких-то бытовых аспектах Чэн Сяоши и правда вёл себя умнее, чем ожидалось. Лу Гуан принял флягу, стараясь не коснуться пальцами его пальцев. Наверное, это было заметно со стороны. Вода действительно была очень холодной и отдавала металлом. Он отпил и вернул флягу. — Спасибо. Сяоши откинулся головой на ствол дерева, глядя на ручей. — Атмосферно тут, правда? Лу Гуан хотел ответить что-то нейтральное, но в этот момент заметил движение. На тыльную сторону ладони Сяоши, всё ещё сжимающей флягу, вдруг опустилась бабочка. Крупная, угольно-чёрная. На волнистой кайме задних крыльев, в том месте, где они переходили в изящные хвостики-выросты, алели красноватые пятна — словно кто-то капнул вишнёвым вареньем на бархат. Она просто сидела, плавно раскрываясь и закрываясь. Сяоши впал в ступор, глядя на это зрелище с детским восторгом. Рефлекторно Лу Гуан вскинул камеру и нажал на спуск. Щелчок. Кадр однозначно вышел идеальным: тёмная рука, на ней — черно-красная бабочка, размытый фон из зелени и воды, и приглушённый свет, падающий так, что кажется, будто все это — одна из тех старых фотографий, которые находят в забытых альбомах и не могут оторвать взор. Медленно, чтобы не спугнуть бабочку, Сяоши отпустил бутылку и протянул кисть в сторону Лу Гуана. Ладонь с бабочкой оказалась совсем близко — очень близко. Он мог разглядеть каждую чешуйку на крыльях, каждую прожилку. И при этом — каждый прозрачный волосок на кисти Сяоши, каждую царапинку, которую он собрал по пути. Бабочка была красивой. Рука была красивой. Неловкой, с длинными фалангами, с выступающими суставами. Тёплой, настоящей. Живой. И слишком близко. Лу Гуан резко отвернулся, уставившись в воду. Не от бабочки — от пальцев, которые он знал так хорошо — и не должен был знать в этом времени. В воздухе повисло замешательство. — Алкиной, — сказал Лу Гуан голосом значительно более ровным, чем ощущал себя изнутри. — Редкая. Водится там, где растёт кирказон, — Лу Гуан позволил себе короткий взгляд — только на бабочку, не на кисть. — Кирказон, кстати, пахнет трупами. — Фу, — Сяоши скривился, но руку не убрал. — Серьёзно? Красивая, что даже и не скажешь. — Внешность обманчива. Бабочка, словно возмутившись от такого прозаичного описания своей кормовой базы, вспорхнула и растворилась в густой листве. Чэн Сяоши проводил её глазами, а потом повернулся обратно. — Лу Гу-ан. Его голос звучал с весельем, прятавшим какую-то пронзительную грусть. — Можно вопрос? Плохо. Всё очень плохо. Подобные метавопросы обычно означают следующее: сейчас будут лезть в твою душу. — Спрашивай. — Почему ты всегда такой… Не знаю, как описать. Отворачиваешься, слова цедишь, выдаёшь какие-то факты. — Он подтянул колени к груди и обхватил их. — Бабочка редкая. Кирказон пахнет трупами. Можно подумать, что тебе лет сто. Лу Гуан промолчал. — Я же вижу, — продолжал Сяоши, и голос его стал ниже и мягче. — Ты вообще не такой, как все. Молчишь — и как будто знаешь что-то. Что-то, чего я сам о себе не знаю. И взгляд у тебя иногда такой… тяжёлый. Холодный, загадочный. Как бездна. Гуан открыл было рот, чтобы сказать что-то дежурное, отшутиться, но Сяоши продолжил, не дав ему этой возможности: — ...Иногда чувствуется, что мы знакомы не два года, а вечность. Но вместе с этим ты постоянно держишь дистанцию. Боишься подойти ближе. Реально. Как инопланетянин. Внятный ответ совершенно не складывался. — Мне порой кажется, что ты и вовсе из будущего прибыл. Чтобы… не знаю, чтобы мучить меня. Своей леденящей аурой. Знаешь, это одновременно и бесит, и… притягивает. Речевой аппарат Гуана сковало. Что он мог сказать? «Я из будущего, я прожил жизнь уже несколько раз, я видел, как ты умираешь. И я вернулся, чтобы вновь попытаться спасти тебя, а вместо этого влюбился, как полный идиот, в твою подростковую версию»? — У тебя богатое воображение, — выдавил Лу Гуан. — Ну вот, опять! — Сяоши фыркнул, но беззлобно. — Опять ты это делаешь. Разговариваешь со мной… так. Словно старше. На десятки лет. Чёрт. Чёрт, Сяоши смутился. А когда он смущается, он начинает наступать. Сяоши отпустил колени и подался вперёд, пересекая линию безопасной дистанции. — Хорошо, тогда давай о фактах. Ты постоянно меня фотографируешь. Я уже могу по звуку твоих движений определить, когда ты тянешься за камерой или телефоном. Это мило. Но странно. Эту странность диктовала необходимость фиксировать мгновения реальности, которые потом могли бы стать ключом к спасению, но сообщать об этом было ещё более дико. — Я просто… — начал Гуан и осёкся. — Просто что? — Сяоши подобрался ещё ближе, и Лу Гуан мог наблюдать золотистые крапинки в его карих глазах. — Просто зависим от этого и не можешь остановиться? Сяоши был абсолютно, унизительно прав. — …Знаешь, что я на самом деле думаю? Хоть ты и правильный, и чертовски таинственный, но я смотрю на тебя и понимаю, что ты — не такой. Я думаю, что весь этот твой мистический образ — результат какой-то виртуозной брони. Защитный механизм. А под ней ты… ты, наверное, хочешь, чтобы тебя кто-то растормошил. И я, кажется, именно тот, кто для этого отлично подходит. Гуан видел каждую его ресничку, каждую пору на носу, каждую мелкую царапину на скуле. — То, что между нами происходит… это немного выматывает, честно. — Сяоши жестом смущённой школьницы заправил прядь влажноватых волос за ухо, прикрыв веки. — Зачем тебе эти фото? Смотреть на них по ночам? Краска залила Лу Гуана — до корней волос. Восприятие сжалось до нескольких сантиметров между их лицам и горьковатого запаха цитронеллы. — А когда ты не фотографируешь… ты пялишься, — продолжал Сяоши, понижая тон. — Иногда совсем откровенно. Будто я вот-вот исчезну. Смотришь, и отворачиваешься, когда я смотрю в ответ. И краснеешь от моих слов. Прям как сейчас. — Сейчас я обгорел. — Врать у тебя в порядке вещей, я это уже понял. Сяоши накрыл его кисть своей ладонью. Внутри Лу Гуана боролись два человека. Один — взрослый, проживший множество петель, видевший смерть, убийства, кровь. Тот, кто проиграл уже достаточно раз, чтобы потерять простую человечность. Второй — юный, глупый, отравленный гормонами и этой проклятой, выворачивающей душу близостью, жаждущий просто сдаться. Тот, кто почему-то ещё в нём не умер. — Ты можешь отшить меня, — прошептал Сяоши, и его дыхание коснулось губ Лу Гуана. — Скажи мне отстать, и я отстану. По крайней мере, временно. Но если ты сейчас снова скажешь про «богатое воображение»… я реально заплачу от твоих издевательств, Гуан. Борьба была недолгой. Исход её, если честно, был предрешён в тот самый момент, когда Сяоши обернулся к нему утром на остановке. Он сделал глупость — бессовестную глупость, не ответив отказом. Он сглотнул. Опустил взгляд ниже. И в следующую секунду горячие, обветренные, нетерпеливые губы Чэн Сяоши перекрыли доступ к кислороду.

***

Губы Сяоши были именно такими, какими Лу Гуан представлял их в те бессонные ночи. Но, кроме этого, ещё и неожиданно мягкими. Даже сейчас, прижимаясь, Чэн Сяоши оставлял ему последнюю возможность оттолкнуть. Тело ответило быстрее, чем разум успел выстроить хоть одно возражение. Рот чуть приоткрылся, принимая это неуклюжее прикосновение. Сяоши тихо, торжествующе выдохнул носом — звук получился ликующий, чуть ли не щенячий — и усилил напор. Язык скользнул внутрь — то требовательный, то робкий, как если бы его владелец сам не верил в происходящее. «Ты не имеешь права». Лу Гуан не заметил, как вцепился в плечо Сяоши. «Остановись». Но конечность уже скользнула с плеча на шею, зарылась в завивающиеся пряди, а дыхание сбилось настолько, что он тихо всхлипнул прямо в поцелуй. Сяоши воспринял этот звук как сигнал к действию. Поцелуй прервался ровно на вдох. Быстрым движением Сяоши снял с Лу Гуана фотоаппарат и снова припал, не давая передумать в столь удобный момент. Они рухнули в траву спутанным клубком конечностей. Поцелуй стал удушливее, влажнее. С короткими передышками, во время которых их губы оставались в критической близи, а воздух смешивался в общем пространстве. Каждый раз, когда казалось, что это сейчас закончится, Сяоши снова целовал — так, будто это он, а не Лу Гуан ждал этого целую вечность. «Остановись сейчас же!» Он попытался. Честно попытался. Разорвал поцелуй — всего на миг, чтобы втянуть воздух и выдавить какое-то предупреждение. Но Сяоши, восприняв это как приглашение, прижался губами ниже, к шее, в то место, где бешено бился пульс. Лу Гуан дёрнулся. Боже. — Сяоши… — М-м-м? — промычал тот, не отрываясь. Его пальцы пробрались под край свободной рубашки Лу Гуана и легли на рёбра. Слегка прохладные. Возбуждающие донельзя — выше сил человеческих это терпеть. Подушечки скользили по коже, заставляя мышцы сокращаться в неконтролируемом трепете. Стоп. Стоп, стоп, стоп. Когда ладонь Сяоши начала смещаться туда, где ткань летних брюк уже не могла скрыть очевидного, — разряд паники пробил пелену возбуждения. Лу Гуан наконец услышал внутренний голос и перехватил его запястье. — Всё, хватит, — выдохнул он. — Это уже… чересчур. Сяоши завис. Полминуты он просто дышал — напряжённо, часто, уткнувшись лбом в шею Лу Гуана. Его рука послушно замерла в захвате. Потом издал звук, похожий на сокрушённое хныканье, и откатился, упав спиной на примятую растительность рядом. Они оба лежали теперь, глядя в небо — в просветы между листвой, где облака продолжали своё неторопливое, величественное движение. Просто двое подростков, смотревших сквозь кружево ивовых ветвей. Тишина звенела цикадами. Стрекозы всё так же чертили свои беспорядочные зигзаги над водой. Всё было как прежде — и всё изменилось. — Я должен кое-что тебе сказать, — произнёс Лу Гуан в пространство, не поворачиваясь, потому что смотреть на Сяоши сейчас было физически больно. — Насчёт твоего… вопроса. Шорох сбоку. Сяоши повернулся. — Ты сказал, я веду себя так, будто мне сто лет. Ты… не так уж далёк от истины. Он говорил, пытаясь хоть как-то, но подбирать слова, обрабатывая их значения затуманенным мозгом. — …И ещё, что я словно из будущего. Так вот, я… я таскаюсь с камерой не из-за навязчивого хобби. Это… такая способность. Проникать в то время, когда сделана фотография. Она связана с тобой и твоей... смертью в будущем. Лу Гуан выдержал паузу, собираясь с мыслями. Всё внутри кричало ему замолчать — но слова уже текли, прорывая плотину. — Я не помню всего, что случилось. Но я пытаюсь… защитить тебя от этого, понимаешь? — почти прошептал он, слыша, как жалко звучит голос. — Я делаю это уже… давно. Я, кажется, облажался уже множество раз. И каждый раз, когда ты смотришь на меня так… когда ты рядом… я схожу с ума, потому что знаю — слишком хорошо знаю, — что могу лишиться тебя вновь. Где-то в вышине прошелестел ветер. Цикады продолжали заливаться, равнодушные к его исповеди. — Мне не стоило жаловаться на кошмары, но все они так или иначе связаны с тем, что я теряю тебя. Снова и снова теряю. Парадоксально. Слова дались легче, чем он мог предположить. Даже облегчение пришло, хотя вот уж его Лу Гуан совсем не ожидал. Ему доводилось уже в этом признаваться когда-то? Он, наконец, повернул голову и столкнулся взглядом с Чэн Сяоши. Тот смотрел с нечитаемым выражением, а затем заморгал, словно выходя из гипнотического транса. — Оу. Это… — начал он, и вдруг прыснул, зажимая рот. — Это такой странный флирт, Лу Гуан. В его глазах прыгали искорки веселья пополам с чем-то, что Лу Гуан не мог распознать. — Как же там… По телеку показывали… Вспомнил. «Синдром восьмиклассника». Лу Гуан чуть не захлебнулся возмущением. — Ну, правда, — Сяоши сел, отряхивая с волос травинки, и посмотрел на него сверху. В выражении теперь читалась явная смесь неудовлетворённости и какого-то жадного обожания. — «Я из будущего, у меня есть способность, я пришёл спасти тебя от смерти», — последние слова он произнёс нарочито замогильным тоном, пародируя Лу Гуана. — Очень в твоём духе, Гуан-Гуан. Лу Гуан приподнялся на локтях и приоткрыл рот, но слова застряли в горле. Он, конечно, ожидал, что его не воспримут всерьёз. Но чтобы так… — Мог бы сказать «ты мне нравишься», без этой анимешной фантастики, и я бы расплавился. А ты рассказал… историю, — продолжал развлекаться Сяоши. — Неужели ты настолько сильно комплексуешь и боишься отношений? Я же тоже по уши. Ты знаешь это прекрасно. И я не собираюсь... ну, пользоваться твоей привязанностью, уходить, или что ты там себе навоображал. Представить страшно. Теперь сказанное показалось бредом даже самому Лу Гуану. — …Чёрт возьми, я тут реально ожидал, что ты снова замкнёшься, или пошлёшь меня, или пошлёшь и замкнёшься, но такое… — он не смог подобрать слов и просто залился хохотом, утыкаясь в колени. Лу Гуан хотел сказать что-то, возразить, объяснить — но слова умерли непроизнесёнными, потому что Чэн Сяоши, небесный идиот, абсолютно счастливый в своём непонимании, снова наклонился, уперевшись по обе стороны, заключая в ловушку и не давая подняться. — На самом деле, это очень… трогательно. Мне понравилось. Правда. Понравилось. Лу Гуан закрыл глаза. Внутри смешались досада, бессилие и причудливая, щекочущая нежность. Он только что вывернул душу наизнанку — а ему не поверили. И это, пожалуй, было не таким уж и плохим исходом. По крайней мере, Сяоши не требует демонстрации способностей и не смотрит на него, как на сумасшедшего. — Значит ты, получается, мой бессмертный ангел-хранитель? — шепнул Сяоши. — Офигенный повод для второго поцелуя. — Ты вообще слушал, что я… Взрослый внутри Лу Гуана застонал. «Как ты мог такое допустить?»

***

Этот поцелуй был уже другим — уверенным, собственническим и безумно благодарным. Сяоши целовал его как человека, который только что подарил ответ на давний, мучительный вопрос, — пусть даже ответом этим была полная нелепица. Их языки встретились, и контакт сразу стал мокрым. Голова кружилась. Тело тяжелело, земля переставала быть твёрдой опорой. Он должен был прекратить это. Должен. Всё происходящее — неправильно, немыслимо, преступно. Губы Сяоши переместились к шее. Мысль о засосах пробрала запоздалой тревогой. Сяоши — импульсивный, бесцеремонный, не думающий о последствиях Сяоши — непременно оставит следы. Тёмные, однозначные, которые ничем не скроешь. Воротник не поможет. Тональный крем не поможет. Цяо Лин заметит. Все заметят. И каждый, каждый поймёт, что он сделал. Лу Гуан слабо попытался отстраниться, но тут чужие пальцы скользнули под ткань рубашки. Подушечки задели сосок, и Лу Гуан дёрнулся. Сяоши издал тихий, рваный смешок и провёл по соску ещё раз — легко и щекотно, явно наслаждаясь реакцией. Лу Гуан пытался не застонать, но предательский выдох всё равно вырвался. — …Прикольно. У меня они тоже чувствительные. Хотелось провалиться сквозь землю. Ладонь Сяоши двинулась ниже. По рёбрам, по животу. Прошлась по поясу, коснулась шнуровки. Он положил руку на эту символическую границу, давая им обоим секунды на осознание происходящего. — Ты же не скажешь «нет», — выдохнул Сяоши негромко куда-то в область за ухом. Больше утверждение, чем вопрос. Извечная проблема Сяоши была в том, что он сначала делает так, как хочет, а потом уточняет, правильно ли поступил. Когда уже мало что можно изменить. — Скажи… что не против. Он переплёл их пальцы. Невыносимо. Мучительно. Ещё бы после спросил! Лучше бы он взял его силой — Лу Гуан был бы бесконечно рад не брать на себя ни капли этой порочной ответственности. — …Не против, — прошипел Лу Гуан, отворачиваясь от собственных слов, ненавидя положение вещей едва ли не всем своим существом. Сяоши, кажется, вновь радостно заулыбался и продолжил начатое, припадая к шее. Он развязал шнурок. Зачем-то медленно, точно в их распоряжении было всё время мира. Лу Гуану показалось, что у него ещё есть шанс передумать, но Сяоши навалился сильнее, прижимая к земле. Скользнул под резинку, и все адекватные мысли рассыпались, оставляя на смену гремучую смесь эмоций. Стыд — разрывающий стыд — волной прокатился от кончиков ушей до низа живота и… сделал только хуже. Возбуждение скрутило с новой, болезненной силой. Он беспомощно лежал и позволял этому мальчишке творить с собой такое. Самое унизительное — его тело отвечало с покорной готовностью на эти движения. От ощущения уязвимости, от жгучего стыда это исступление парадоксальным образом становилось только настойчивее. Сяоши это заметил. Конечно же заметил. Он остановился и отстранился, чтобы встретиться взглядом. Его зрачки были расширены до краёв радужки. Космос — иначе и не скажешь. Он изучающе смотрел, пытаясь считать переживание. Уголок губ понимающе дёрнулся. А затем он поднёс ту самую ладонь ко рту и, глядя прямо, обильно выпустил на неё вязкую, прозрачную слюну. Лу Гуан смотрел заворожённо, не в силах оторваться, как тянется блестящая дорожка. До ужаса пошло. По-подростковому прямолинейно и искренне. Сяоши растёр слюну и вернулся к прерванному занятию. Теперь движения стали скользящими, плавными. Мокрая, обволакивающая ласка замутнила рассудок. Рука двигалась размеренно, с каким-то непорядочным знанием дела. Более того — он наблюдал. Его глаза, потемневшие и сосредоточенные, не упускали деталей, и это обжигающее наблюдение вырывало новые порции смущения. Когда напряжение в теле достигло пика, Сяоши удивительным образом считал это и замедлился. Его пальцы замерли, и тогда из Лу Гуана вырвался звук, похожий на стон — разочарованный и полный муки. Сяоши переключил своё внимание на его шею и стал зализывать нанесённые увечья. Выждал, пока подёргивания утихнут, пока пульсация станет чуть менее острой. И только тогда возобновил движение — ещё осторожнее, ещё продолжительнее, принуждая Лу Гуана против воли подаваться навстречу, закрывать лицо внутренней стороной локтя и цепляться за траву. Сяоши улыбался едва заметно, и только возбуждённая мелкая дрожь выдавала, чего ему стоит этот контроль. …Пытка. Изумительная, чуткая пытка. Только на второй раз Лу Гуана пронзила очевидная мысль: Именно так Сяоши делает это с самим собой. Эта манера — то ускоряться, то сбавлять обороты, эта способность чувствовать тело, это дразнящее внимание к реакциям — он просто переносил на Лу Гуана собственный опыт. Делился им. Догадка, что сейчас он использует те же приёмы на нём, что он точно знает, как свести с ума, потому что изучил это сам, — эта догадка стала последней каплей в омуте разбушевавшегося либидо. Мышцы свело судорогой, ноги задрожали. Он хотел сдержаться — из последних сил, из какого-то иррационального упрямства, словно мог ещё сохранить остатки самообладания. Сяоши накрыл его тело своим, вдавливая в мягкую зелень, и его ритм сбился, становясь более хаотичным. Наивно, но, ожидая очередной остановки, Лу Гуан пытался запретить себе кончить. Пытался до последнего устоять на этом краю, сохранить хотя бы крупицу власти над собой. Сяоши уловил это сопротивление. Его рука затормозила, он приблизился к самому уху, и горячий шёпот обжёг кожу: — …Давай. Только одно слово. Тихое, хриплое, пропитанное желанием. В глазах защипало. Тело перестало слушаться целиком — теперь оно подчинялось только этим пальцам и этому шёпоту. Оргазм накрыл глубинной волной, которая шла откуда-то из самого нутра и опаляла каждое нервное окончание. Болезненное в своей интенсивности наслаждение, доводящее до срыва и теперь уже совсем откровенных, беззащитных стонов. Сяоши, как назло, не останавливался до последнего спазма. Лу Гуан вцепился в спину под широкой одеждой с такой силой, что ногти наверняка оставили красные полосы. Он притянул его к себе, зарываясь в изгиб шеи. Ему нужно было спрятаться. Ему нужно было впитать это тепло, этот пульс, это неугомонное доказательство того, что всё случившееся — не плод его больного воображения. Сяоши зашипел сквозь зубы — не то от боли, не то от перевозбуждения. Он обхватил Лу Гуана, прижимая к себе ещё крепче, и наконец замер, давая пережить отголоски разрядки. Его дыхание было рваным, тяжёлым, и Лу Гуан кожей улавливал, как колотится его сердце. Слёзы потекли по вискам, оставляя солёные дорожки. Он плакал, пока его тело сотрясалось в чужих объятиях. Плакал от стыда, от эйфории, от переизбытка эмоций, с которыми не мог справиться. — Эй, — Сяоши аккуратно убрал ладонь, вытер её о траву и наклонился, губами собирая слёзы с его щёк. — Я не перегнул? Блин, я перегнул, да? Лу Гуан неопределённо помотал головой в плечо, пытаясь совладать с диафрагмой. Его все ещё потряхивало. Он чувствовал себя абсолютно разбитым, грязным и наряду с этим… живым. Сяоши вернул ткань на место и лёг рядом, успокаивающе поглаживая. Лу Гуан, придавленный тяжестью позора и облегчения, боялся открыть глаза. — Значит… — подал голос Сяоши, — …теперь официально. Мы встречаемся. Лу Гуан пассивно приходил в себя, краем сознания замечая, как покалывающая маска стыда снова покрывает щёки, не успев отступить. Он заставил себя поднять веки и посмотреть на результат своей запредельной оплошности — раскрасневшегося, взъерошенного, с припухшими от поцелуев губами и всё ещё широкими от возбуждения зрачками Сяоши. — …Чего? — Встре-ча-ем-ся, — терпеливо, как ребёнку, повторил Сяоши. — Мутим. Состоим в романтических узах. Засвидетельствовано оргазмом. Он сделал паузу, явно наслаждаясь произведённым эффектом. — И да. Теперь ты мне должен. И не вздумай делать вид, что ничего не было. Я, конечно, альтруист, но ты выглядел слишком хорошо. Лу Гуан закрыл лицо. Кожа горела. Ему казалось, что он вот-вот провалится прямо в ад. Но губы — губы вероломно дрогнули в улыбке. — …Так что, прежде чем я умру, изволь вернуть. Желательно с процентами. Нет… определённо с процентами. Да. Сложными процентами. Это вроде так называется? В общем, не советую тянуть. Слова были настолько абсурдными в контексте всего произошедшего, что Лу Гуан не выдержал. Из груди вырвался короткий, сдавленный смешок. А потом ещё один. Внутренний голос уже не комментировал происходящее. Несносный мальчишка умудрился превратить его величайшую личную катастрофу в долговую расписку за оргазмы. Немыслимо. Слёзы высохли, оставив на щеках стянутость. Лу Гуан сел и оглядел поляну. Гербарная папка, фляга, его фотоаппарат, аккуратно — надо признать — оставленный Сяоши на брошенном блокноте. Забота, проявленная в моменте, который Лу Гуан провёл, потеряв связь с реальностью. — Ты это планировал. — Что именно? — Ты настоял, чтобы мы не звали Цяо Лин. — Лу Гуан, — Сяоши прижал руку к груди в жесте оскорблённой невинности, — это задание по биологии, и у Цяо Лин оно уже было. Ты обвиняешь меня в сговоре с образовательной программой? — Но ведь у меня этого задания ещё нет. — Так будет! А у тебя уже всё готово, разве не замечательно? Нет, мы, конечно, можем ещё раз… — Сяоши. — М-м? — Твой букет. Сяоши повернулся к перевёрнутой бутылке, набитой цветами. — О нет, — вся его недавняя самоуверенность испарилась, уступая место неподдельному расстройству. — Нет-нет-нет… Он подполз, взял один из стеблей двумя пальцами — тот безвольно перегнулся пополам. — Это всё из-за того, что я отвлёкся, — пробормотал он. — На тебя, между прочим. Можно сказать, ты виноват. Или… ладно, я виноват. Я виноват, что отвлёкся на бабочку, а потом на тебя, потому что ты… — Можно подрезать стебли под углом прямо в ручье, — сообщил Лу Гуан. — Так туда не попадёт воздух. Косой срез увеличит… площадь всасывания. — Площадь всасывания?.. — …И ещё убрать часть листьев, чтобы уменьшить площадь испарения. И замочить. Сможешь подержать в воде? Сяоши посмотрел на него с таким видом, будто Лу Гуан только что предложил произвести алхимическую трансмутацию увядших цветов в золото, и полез в боковой карман рюкзака, извлекая мультитул. — Ты же знаешь, как реанимировать цветы не потому, что это уже происходило? — осторожно поинтересовался Сяоши, пока они возились с букетом у ручья. Лу Гуан задумался. Он этого не помнил. Это не вызывало дежавю. Забавное совпадение — он, вероятно, знал это потому, что изучал ботанику второй раз. Ему же… не дарили цветы? — Нет, — ответил он. — Просто я умный. Тебе стоит меня слушаться. — О, слушаюсь и повинуюсь, мой ангел-хранитель!.. — Я не ангел-хранитель, — возразил Лу Гуан. — Я пришелец-старик из будущего. С синдромом восьмиклассника. Сяоши прыснул. — Так ты обиделся! — Нисколько. Просто освежаю твою версию событий. — Гуан-Гуан, это был комплимент, честно! — Он игриво толкнул его, разбрызгивая капли. — Твоя непостижимая секретность — это почти самое крутое, что я вообще видел в жизни. После… — После чего? — …После того, как ты кончаешь. Брызги ледяной воды незамедлительно полетели в ответ.