ГААП

Гаап — на поле брани как демон,

как страшный знак, И в пламени его брони

дрожит упрямо даже мрак.

Мужчина в металлических доспехах, потемневших от крови противников и походной пыли, заносит меч высоко над головой, и на мгновение всё вокруг будто замирает. Клинок с глухим, тяжёлым свистом обрушивается вниз, и противник оседает на выжженную землю, как подкошенный. Но Юнги, наблюдавший со стороны, не успевает выдохнуть. Из-за спины, из той самой слепой, ненавистной тишины, другой воин делает шаг вперёд и с размаха вонзает меч в тело мужчины. Юнги кричит — так отчаянно, так надрывно, будто сам этот крик может разорвать воздух и остановить происходящее. Он бросается вперёд, пытается добежать, схватить, удержать, но чем быстрее он несётся, тем дальше отдаляется от него мужчина, словно пространство между ними становится бесконечным и изломанным. Юнги просыпается в холодном поту, резко втягивая воздух, будто только что вынырнул из ледяной воды. Уже месяц ему снится этот бой на выжженном поле. Один и тот же ужас. Один и тот же обугленный горизонт. Один и тот же миг, когда он снова и снова не успевает. После каждого такого сна он поднимается с постели разбитым, опустошённым, словно внутри него что-то медленно гниёт и разъедает само себя. В груди заседает тяжёлое, вязкое чувство пустоты, а вместе с ним — неумолимый червяк тревоги, который методично выедает его изнутри, оставляя после себя только слабость и липкий страх.  Люди в поселении и раньше сторонились его. Слишком тихий. Слишком странный. Не от мира сего, говорят они, и смотрят так, будто он действительно стоит чуть в стороне от всего живого, от всего человеческого. А теперь всё становится ещё хуже. Стоит ему выйти на улицу, как вокруг тут же густеет это мерзкое, колкое чувство чужого презрения: его могут ненароком толкнуть плечом, косо глянуть, сплюнуть под ноги, словно его присутствие пачкает воздух. Другие омеги смеются над ним — мерзко, звонко, с той жестокостью, что особенно больно бьёт по живому, потому что в ней нет даже тени жалости.

***

Гаап — в переводе с иврита «демон являющийся с восходом солнца в облике человеческом». Именно так прозвали Чон Чонгука.  Будучи рыцарем, он должен был носить имя, отражающее храбрость, отвагу и доблесть. Но не нашлось такого имени, что вместило бы его сущность. Гаап — не просто воин, а истинный демон на поле боя. В бою ему не находится равных: он идёт сквозь кровавую давку так, будто сама смерть узнаёт его, уступая дорогу его клинку. Там, где другие ломаются, он продолжает идти. Там, где строи рассыпаются, он только крепче сжимает рукоять меча и врезается в гущу боя, оставляя за собой мёртвую тишину.  Их поход длится уже месяц. Месяц армия медленно вымирает на чужой земле, оставляя за собой мокрую от крови траву, выжженные дороги и лица, потемневшие от усталости, голода и страха. Один за другим падают люди, а Чонгук всё равно идёт дальше — упрямо. Он вырывает победу зубами, когтями, железом и кровью, и когда всё наконец заканчивается, когда чужие земли склоняются под их знаменем, он возвращается домой с единственной целью — предстать перед королём и сообщить, что владения их короны стали шире. До замка остаётся меньше версты, но тело предаёт его. Последний бой подкосил, оставил рваную рану, кровь липнет к ткани и металлу, а ноги тяжелеют с каждым шагом, словно к ним привязали камни. Чонгук по-прежнему держится прямо, и это сила человека, который живёт войной, он сам её знамя несёт на чужие земли под руку со Смертью. Теперь, кажется, соратница и по его душу пришла. Шум металла, лязг ремней, усталые голоса солдат и сухой, пыльный зной дороги смешиваются в одно серое, удушающее марево. Мир вокруг будто теряет очертания. Чонгук с трудом доходит до дерева у обочины и, опираясь на него, медленно сползает вниз, оседая на землю. Его взгляд — вымотанный до предела, блуждает по округе, не задерживаясь ни на чём, пока вдруг не цепляется за хрупкую фигуру у входа в таверну. Альфа замирает. Не сразу, почти нехотя, как будто само время на миг спотыкается вместе с ним.  Юнги как раз выбегал на улицу и столкнулся с чёрными глазами — тяжёлыми, неподвижными, почти бездонными. Волна странного, болезненно знакомого чувства, накрывает его, будто он снова проваливается в сон, в тот самый сон, от которого невозможно проснуться без дрожи в теле. Он замирает на мгновение, не в силах отвести взгляд, и только потом замечает рану на плече мужчины. Сердце болезненно обрывается вниз, словно падает в пустоту. Волнение, острое и необъяснимое, охватывает его с такой силой, будто этот незнакомец вдруг становится ему опасно, непозволительно важен. Омега почти не думает. Он вбегает в таверну, где зарабатывает на хлеб последние годы, хватает кубок и наливает вино, едва не расплескав его от спешки. Выбегает обратно, торопливо, почти бегом. Чонгук смотрит неотрывно, пристально, скользит взглядом по фигуре, красоту которой даже изношенные лохмотья из мешковины не в силах скрыть. У Чонгука было и есть много омег, почти с каждого похода увозит нескольких как трофей, но такую красоту доселе не встречал. У этого омеги тончайшие запястья, длинные пальцы, густые чёрные ресницы обрамляющие глаза, губы с вишневым отливом, кожа как китайский фарфор, и волосы, в которых играю солнечные блики. Он будто не человек, он как наваждение, ангел на грешную землю спустившийся, запрещающий при себе даже дышать. Чонгук на него смотрит, насмотреться не может. Столько побед, богатств, славы, а сердце ещё ни разу к самому горлу не поднималось. Чонгук задаст вопрос, и уже уверен, что голос услышав, обратно никогда не вернётся. У Чонгука вся жизнь до этого момента не жизнью была. Кажется, он её вкус только сейчас чувствовать начал. Юнги перед альфой на колени опускается, дрожь в руках унять пытается, крепче в руках сжимая, кубок протягивает. Альфе кажется, что он связь с реальностью теряет. Медленно тянет здоровую руку вперёд и накрывает чужие пальцы своей ладонью. У Юнги от прикосновения по телу электрические разряды пробегают. Но он руки не отдёргивает. Напротив, замирает в этом касании, впитывает его, как будто пытается навсегда сохранить в памяти форму чужой ладони, её тяжесть, тепло, силу. Знает: ещё не раз вернётся к этому моменту, снова и снова прокручивать его в голове будет. Чонгук, не разрывая зрительного контакта, жадно осушает кубок. Горечь вина скользит по горлу, и в этом движении есть что-то медленное, плотное, почти угрожающее. Красная капля остаётся на его губах, затем тянется вниз по подбородку, прочерчивает путь по крепкой шее, замирает на кадыке и срывается дальше, падая на железную кольчугу и разбиваясь о неё тёмной, влажной искрой. Юнги следит за этой каплей взглядом, словно не может оторваться, и сам шумно сглатывает, упиваясь не столько зрелищем, сколько самим ощущением присутствия рядом с этим мужчиной. Чонгук откидывает голову на дерево и, наконец, спрашивает низко и глухо: — Как тебя зовут? Юнги на мгновение теряется, ему кажется, что он отвечает, на деле только губы шевелятся. Взяв себя в руки, вновь пытается, отвечает тихо: — Юнги. А тебя?  — Гаап. — Имя демона, дурной знак, — едва слышно шепчет Юнги, не смея пошевелиться. Чон криво усмехается, вырисовывая хищные черты лица. Он подается вперёд, сокращая расстояние между ними так резко, что Юнги чувствует жар, исходящий от его тела, и едва уловимый металлический аромат доспехов. — В этом мире, Юнги, имена дают не для того, чтобы ласкать слух, а для того, чтобы враги знали, чьей тени им стоит бояться. Горячее дыхание обдает совсем близко и омега сжимает пальцы на коленях, лишь бы сохранить остатки самообладания под этим давящим взглядом. Воин протягивает руку и медленно, почти невесомо, убирает выбившуюся прядь за ухо омеги.  — Ты боишься меня? — вопрос звучит мягко, почти интимно, заставляя Юнги судорожно глотать воздух и осознавать, как страх причудливым образом смешивается с непреодолимым, тягучим влечением к этому опасному мужчине. — Я не знаю, — честно отвечает, ловя каждое движение Гаапа.  Чонгук хоть и не меняется в лице, но Юнги замечает едва заметную складку между нахмуренных бровей и тяжелый, рваный ритм его дыхания. Под кольчугой виднеется черный от крови лоскут ткани, обмотанный вокруг плеча. Омега неосознанно тянется вперед, едва касаясь кончиками пальцев стальных колец, он почти физически осязает эту пульсирующую боль и не понимает, как этот мужчина всё ещё держится. — Очень больно?  — Нет, — отвечает альфа. Юнги кажется, что тот лжет, но стоит омеге слегка коснуться его, как боль для Чонгука уходит на второй план. Одно прикосновение этого ангела способно затянуть любые раны, видимые и невидимые. — Нужно промыть рану и перевязать, позволь мне помочь, — Юнги смотрит в глаза напротив, ощущает их поглощающую черноту и, не выдерживая напряжения, уводит взгляд. Чонгук медленно поднимает руки, освобождаясь от тяжелой брони и являя миру свое мощное, израненное тело. Юнги, не имея при себе ничего, кроме кубка, срывается с места и бежит в таверну за чистой водой. Он возвращается так быстро, как только может. Бережно разматывает лоскуты, ткань намертво прилипла к телу, и процесс наверняка причиняет страдания, но Чонгук даже бровью не ведет. Юнги смотрит на открывшуюся рану и ужасается её размерам, но держит эмоции под контролем, стараясь не выдать страха навредить еще сильнее. Альфа молчит, внимательно следя за каждым движением тонких пальцев. Он не пытается контролировать процесс, нет, он просто любуется. Гаап готов ещё сотни раз получать увечья, лишь бы эти руки снова и снова лечили его, даря телу обжигающие искры через каждое прикосновение. Осознав, что забыл взять чистую ткань для повязки, Юнги вновь не уходит. Он обильно промывает рану водой, затем встает во весь рост и решительным жестом разрывает подол собственного одеяния. Чонгук, кажется, как дышать забывает, на тонкие щиколотки засматривается, выше взглядом мажет, чувствует, как зверь внутри него просыпается, рычит утробно. Юнги как умеет рану перетягивает, узелки под рукой туго затягивает, чтобы на мертво держались. Руки покрыты багровыми пятнами, а тяжелый аромат крови забился в ноздри. Чонгук смотрит вслед удаляющейся армии, его взгляд тяжелеет, пока фигуры медленно растворяются в пыльной дымке горизонта. Он делает резкий вдох и предпринимает попытку встать, но замирает, почувствовав на своем запястье чужую ладонь. — Не уходи, — выпаливает Юнги быстрее, чем успевает подумать, — Ты потерял много крови. Тебе нельзя вставать, вдруг станет хуже. Гаап замирает, чувствуя, как тепло омежьих рук усмиряет пульсирующую боль в ране. Он медленно поворачивает голову и улыбается одними уголками губ, накрывая ладонь Юнги своей. — Тогда пойдем со мной, пока не станет лучше, — шепчет он. — Не могу, — Юнги опускает голову, и прядь черных волос скрывает его лицо.  — У тебя есть муж? — внезапно спрашивает Чонгук, внимательно вглядываясь в черты лица напротив. — Нет. — Тогда я вернусь за тобой. Альфа, превозмогая слабость, медленно поднимается на ноги. Каждый мускул протестует, но он не отпускает руку Юнги. Чонгук притягивает его ладонь к своим губам и запечатлевает на коже нежный, почти невесомый поцелуй, от которого у омеги перехватывает дыхание. — Спасибо за вино и за помощь, — произносит он, заглядывая в самую душу. Отпускает руку омеги и делает шаг к дороге, оставляя за собой шлейф недосказанности. Юнги стоит неподвижно, чувствуя, как место поцелуя продолжает гореть от прикосновения. Смотрит на свою ладонь, затем на широкий мужской силуэт, понимая, что с этого мгновения его жизнь больше не принадлежит этому тихому месту. Ветер колышет черные волосы, а Юнги продолжает стоять в тишине, прислушиваясь к удаляющемуся ритму сердца, которое теперь бьется в унисон с шагами того, кто пообещал вернуться.

***

Юнги клеймят ведьмой на рассвете следующего дня. Омега стоит посреди площади, босой, в потёртой одежде, с распущенными волосами, которые на холодном ветру цепляются за лицо. Он кажется слишком красивым для этого места — красота у него не мягкая, не ласковая, а острая, почти болезненная. От неё будто бы веет чем-то чужим, и именно это здесь не могут простить. Он сирота, у него нет ни отца, ни матери, ни мужа, который встал бы рядом и сказал бы за него слово. Он живёт на краю поселения, берет воду последним, приходит на рынок последним. Люди зовут его то прокажённым, то нечистым, то странным. Не потому, что на его коже есть болезнь, а потому, что им нужно хоть какое-то слово для того, что они не умеют объяснить: его молчание, его прямой взгляд, его привычку не опускать голову, когда на него смотрят с ненавистью. Обвинение рождается из страха и зависти почти одновременно. Накануне у кузнеца падает ребёнок в горячку. У вдовы пропадает молоко. У старого пастуха в ночь дохнут две овцы. И почти сразу находится тот, кто говорит, что видел Юнги у колодца после захода солнца. Кто-то клянётся, будто он что-то шептал в ладони. Кто-то вспоминает, как неделю назад он отказал сыну мельника, а потом у того случился припадок. Кто-то другой, шипя сквозь зубы, говорит ещё страшнее: его красота — не от Бога, не от природы, а от тьмы, потому что иначе как объяснить, что альфы оборачиваются ему вслед, а омеги начинают ненавидеть его ещё сильнее? Слова цепляются друг за друга, как сухие ветви в огне. Никто уже не требует доказательств. Доказательством становится он сам. Когда омегу выволакивают из дома, он не кричит сразу. Только пытается удержаться за косяк, и тонкие пальцы скользят по сырому дереву. Двое мужчин тянут Юнги за руки, ещё один идёт следом и плюёт ему под ноги. Кто-то бросает: «Смотрите, как бесстыдно он не плачет. Значит, виноват». Кто-то другой отвечает: «Ведьма и должна быть такой. Холодной». И толпа, получив нужное слово, сразу становится смелее. На площади Юнги ставят на колени перед старостой, и он слушает обвинения одно за другим. Его спрашивают, признаётся ли он, но даже не дают толком ответить. Любой его ответ уже заранее считается ложью. Толпа не хочет правды, толпа хочет подтверждения собственного страха. Им нужен виновник. Не человек, а жертва, на которую можно свалить весь холод, голод и смерть этого года. — Сжечь его! — ревёт разъярённая толпа. — Молю вас… не надо… я не виновен! — захлёбываясь рыданиями, Юнги падает в ноги старосте, цепляется за него, как за последнюю надежду, но тот лишь брезгливо отталкивает его ногой. Юнги волокут по сырой земле к столбу. Камни, корни, мерзлая грязь впиваются в тело, раздирают кожу, но эта боль меркнет перед другим ужасом. Омеге кажется, что всё это — лишь чудовищный сон и стоит только распахнуть глаза, как всё исчезнет. Но мгновения тянутся одно за другим, а утро всё не наступает. Он никому не сделал зла. За всю свою жизнь не причинил боли ни одному человеку. И всё же в ответ ему всегда доставались только ненависть, злоба и жестокость. Его никто никогда не любил, не согревал добрым словом, не протягивал руку в минуту страха. Никто не вставал рядом, когда весь мир отворачивался. Никто не будет плакать по нему. Никто не станет помнить. Никому он не нужен. И сейчас, в этот страшный миг, его одиночество оказывается страшнее самого костра. Огонь сожрёт тело быстро — но это одиночество жжёт его всю жизнь, безжалостно, медленно, без конца. И всё же, как бы ни захлёстывало Юнги отчаяние, как бы ни сковывал ужас, он всё равно цепляется за жизнь из последних сил. Потому что жить хочется. Потому что сердце, даже разбитое, всё равно отчаянно бьётся в груди. Говорят, перед смертью человек вспоминает лучшие мгновения своей жизни. И Юнги вспоминает. Вспоминает губы Гаппа на своей ладони — почти чувствует это прикосновение снова. Вспоминает его взгляд, пронзительный, глубокий, от которого до сих пор холодеет и горит внутри. Вспоминает его обещание вернуться за ним — и оно гремит в голове тяжёлым набатом, болезненно, неумолимо. И от этой памяти становится только страшнее. Потому что он ждал. Потому что верил. Потому что теперь слишком ясно понимает: этому обещанию уже не сбыться. Языки пламени уже лизали сухие ветви у подножия столба, и едкий дым начал застилать небо, когда по толпе пронесся гул, перекрывающий треск огня.  Сквозь стену людской злобы, словно раскаленный нож сквозь масло, прорвался всадник. Вороной конь, вклинился в круг карателей, раскидывая факельщиков в стороны. Чон Чонгук не просто вернулся — он ворвался в этот кошмар черным вихрем, воплощением того самого возмездия, которого так боялись те, кто вершил самосуд. Юнги, уже переставший дышать от гари, чувствует, как чьи-то сильные руки рвут путы. Он не верит своим глазам, думая, что это предсмертное видение, рожденное жаром и надеждой. Но рывок был слишком настоящим, а голос, прозвучавший над самым ухом, — болезненно знакомым. — Я сказал, что вернусь. Ты сомневался? — в голосе Гаапа смешались бешеная ярость, адреналин и та нежность, которую он будет позволять себе только рядом с этим омегой. Взмах тяжелого меча рубит остатки веревок. Прежде чем толпа успевает опомниться, Чонгук подхватывает ослабевшего Юнги, прижимая его к своей груди, защищая от жара костра собственным телом. Чонгук пахнет металлом, кровью, потом и пылью — запахами жизни, которые ворвались в легкие Юнги вместо дыма. Толпа замерла, парализованная решимостью одного человека. Гаап окинул площадь тяжелым взглядом, в котором читалось обещание сжечь это поселение дотла, если хоть кто-то посмеет сделать шаг вперед.  — Держись за меня, — выдохнул он, усаживая Юнги в седло впереди себя. Юнги вцепился в его руки, задыхаясь уже не от дыма, а от осознания того, что он больше не один. Впервые в жизни чья-то спина стала для него щитом, а чье-то обещание — реальностью. Конь взвился на дыбы и, прорывая кольцо оцепления, устремился прочь от огня, в спасительную темноту леса, оставляя позади искры костра, который так и не смог забрать свою жертву.