Остров Годжо

Они вышли из главного корпуса около восьми. На улице уже стемнело, фонари горели через один — где-то перегорели лампочки, где-то Годжо просто забил на техобслуживание, потому что «атмосфера должна быть мистической, вы же маги, блять». Вдалеке, за спортивной площадкой, ухал филин, которому было насрать на всех. Маки Зенин шагала впереди. Спортивный костюм черный, волосы собраны в хвост, алебарда за спиной поблескивает в свете редких фонарей. У нее лицо человека, который сегодня разобрала тренировочный манекен на запчасти и теперь ищет новый объект для агрессии. Она не курит, но если бы курила — сейчас бы дымила как паровоз. Мегуми Фушигуро плелся на полшага сзади. Руки в карманах, взгляд исподлобья, челка падает на глаза. Он сегодня проиграл Маки три спарринга из трех — сначала по технике, потом по силе, потом просто потому что Маки сказала «еще раз» и он не посмел отказаться. Теперь он переваривает унижение и строит планы мести. Планы, конечно, не сработают. Юдзи Итадори замыкал шествие. Розововолосый ураган энтузиазма, который только что уничтожил два бэнто в столовой и теперь доедал третий — чипсы «Консомэ» прямо из пакета, кроша на ветру. Он был единственным, кто выглядел счастливым. Потому что Юдзи всегда выглядит счастливым, даже когда его только что чуть не убили. Это его суперсила. Они шли по дорожке от главного корпуса к общежитию. Вокруг — деревья, кусты, где-то в темноте шуршит енот, которого Панда пытался поймать на ужин и упустил. Тишину нарушал только хруст чипсов и тяжелое дыхание Мегуми, который пытался синхронизировать шаги с Маки, чтобы не выглядеть полным отставающим. — Слушайте, — сказал Юдзи, прожевывая очередную горсть и запрокидывая голову к звездам. — А вы видели тот мем? Ну, где этот… угандийский ёжик? Маки, не оборачиваясь, хмыкнула. — Ты про Наклза? Который «ду ю ноу де вей»? — Ага! — Юдзи чуть не подпрыгнул на месте. — Это же гениально! Я вчера на ютубе час смотрел нарезки. Особенно где они плюются на фальшивую королеву. И где один говорит «бруталити» и вырубает другого пластиковым стулом. Я чуть не обосрался со смеху. Честно, Мегуми, ты видел? Мегуми, не поднимая глаз, процедил: — Я видел. И теперь у меня посттравматическое расстройство. Эти идиотские голоса, этот акцент, эти фразы про «квей»… Я до сих пор слышу их в кошмарах. — Ты просто не шаришь, — отмахнулся Юдзи. — Это же классика интернета! 2018 год, блять! Уганда Наклз, Рикардо Милос, Шрек, Момо — всё это золото. — Момо — не золото, — резко сказала Маки, замедляя шаг, чтобы идти рядом с ними. — Момо — это хуйня, из-за которой моя младшая сестра не спала три ночи. Она потом пришла ко мне с ножницами и сказала, что если эта тварь вылезет из телефона, она ей глаза выколет. Я ей объяснила, что Момо — это просто скульптура, которую какой-то урод сфоткал и залил в сеть. Но она всё равно боялась. — А твоя сестра — это которая? — уточнил Юдзи. — Та, с короткими волосами, которая вечно злая? — Май. Да, она злая. Но в тот раз она была не злая, а испуганная. А испуганная Май — это страшнее, чем любое проклятие. Она мне чуть ухо не отрезала. Юдзи посочувственно покачал головой. — Жесть. А я вот Момо не боюсь. Мне Сукуна страшнее. У Сукуны четыре руки и два лица, а у Момо просто рожа кривая. Кому она нужна? — Сукуна — это не мем, — напомнил Мегуми. — Сукуна — это реальная угроза. А Момо — это просто интернет-хуйня, которую раздули паникеры. — Ну, «интернет-хуйня» тоже бывает культовой, — возразил Юдзи. — Вот Шрек, например. Шрек — это мем, но он же и легенда. Я в детстве пересматривал «Шрека» раз двадцать. Зелёный, могучий, живёт в болоте, никого не трогает, а потом приходит Фиона и начинается цирк. — Шрек — это вообще отдельная вселенная, — согласилась Маки, неожиданно тепло. — Я помню, как мы с Май в детстве смотрели «Шрека 2». Там сцена, где кот в сапогах делает глаза щенка — мы тогда орали так, что соседи вызвали полицию. Думали, нас убивают. — А ты знаешь мем с Шреком, где он ускоряется на каждом шагу? — оживился Юдзи. — Типа идёт нормально, потом шаг — и скорость x2, ещё шаг — x4, и так до бесконечности. А в конце он уже летит как ракета и оставляет за собой огненный след. Я такое видео видел, там монтаж сделан просто пиздецки. — Это называется «Shrek Retold», — подал голос Мегуми, и в его тоне впервые за вечер промелькнуло что-то похожее на интерес. — В 2018 году выложили полный любительский ремейк мультфильма. Там участвовало больше двухсот человек. Каждый делал свою сцену. Кто-то рисовал, кто-то лепил из пластилина, кто-то снимал на телефон. Получился абсурд полный, но гениальный. — Откуда ты это знаешь? — удивился Юдзи. — У меня был период, когда я увлекался мемами. В 2017–2018 годах. До того, как поступил сюда. — Мегуми отвел взгляд. — Там ещё был мем с «КЕК» — отзеркаленная фотография Шрека, где он смотрит на себя и ржёт. Это уже просто шизофрения какая-то, но меня почему-то зацепило. — У Фушигуро была душа, — ехидно сказала Маки. — А потом он поступил в магическую школу и всё. Стал мрачным ёжиком. — Я всегда был мрачным ёжиком, — огрызнулся Мегуми. — Просто раньше у меня был интернет, а теперь у меня вы, два придурка, которые обсуждают Уганда Наклза в два часа ночи. — Во-первых, не в два, а в восемь вечера, — поправил Юдзи. — Во-вторых, Уганда Наклз — это не просто мем, это культурный феномен. Это же целая субкультура в VRChat! Люди надевали шлемы, загружали модель этого расплющенного ежа и ходили по виртуальным мирам, искали «квей». Они общались этим дурацким голосом, плевались на землю и били друг друга. Это же чистое искусство! — Чистое искусство деградации, — парировал Мегуми. — А ты зато кого любишь? — не унимался Юдзи. — Назови свой любимый мем 2018 года. Мегуми задумался. Шли молча секунд десять. Потом он сказал: — «Трое в кокошниках». Чемпионат мира по футболу. Россия — Испания. Камера показывает трех баб в кокошниках, которые жрут хот-доги с таким безмятежным видом, будто вокруг не матч века, а их день рождения в деревне. Это было… красиво. По-своему. Маки расхохоталась. Громко, с присвистом, так, что в кустах испуганно зашуршал енот. — Фушигуро, ты меня убиваешь. Из всех мемов ты выбрал баб с хот-догами. Это же самый тупой мем года! — Он не тупой, он жизненный, — возразил Мегуми. — Они просто ели и радовались. Без пафоса, без политики. Им было плевать, кто выиграет. Они пришли за хот-догами. И это честно. — Ладно, — кивнул Юдзи. — Я принимаю. «Трое в кокошниках» — это классика. Но ты не ответил на вопрос: как тебе Рикардо Милос? Мегуми покраснел. Это было видно даже в темноте. — Не смотрел. — Врёшь, — хором сказали Маки и Юдзи. — Не смотрел! Я вообще не интересуюсь бразильскими стриптизёрами. — А откуда ты знаешь, что он бразильский? — прищурилась Маки. Мегуми открыл рот, закрыл, потом выдавил: — …Слышал краем уха. — Краем уха, ага. — Маки усмехнулась. — Ты его наверняка на повторе гонял, как тот танец под «Butterfly». Признавайся, Фушигуро, ты же под него дома танцевал? В одних трусах? Перед зеркалом? — Я убью тебя, — спокойно сказал Мегуми. — Не сейчас, но когда-нибудь. Во сне. Подкрадусь и задушу подушкой. — Мой любимый мем про Рикардо, — встрял Юдзи, — это когда его вставляют в разные сцены. Вот идёт битва в «Игре престолов», а в углу танцует Рикардо Милос. Или «Титаник» тонет, а он на плоту пляшет. Это же бесконечный источник контента! — У тебя слишком много свободного времени, — вздохнул Мегуми. — Тебе бы проклятых духов убивать, а ты мемы смотришь. — А что, проклятые души не смотрят мемы? — парировал Юдзи. — Вот, например, тот же Сукуна. Он живёт в моём теле тысячу лет. Ты думаешь, ему не скучно? Он наверняка уже все мемы пересмотрел. Может, даже свой любимый есть. — Не напоминай мне о Сукуне, — поморщилась Маки. — Мне достаточно того, что он иногда выглядывает из твоей щеки и комментирует мою технику. В прошлый раз, когда я тренировалась с алебардой, он сказал: «Руби ниже, дура, у противника сердце слева». И был прав, блять. — Сукуна — токсичный комментатор, — согласился Юдзи. — Но у него есть чувство юмора. Как-то раз он сказал, что мем с «Мотыльком и лампой» — это про него. Типа он знает, что свет может убить, но всё равно летит. Я тогда подумал: «Ты же не мотылёк, ты — гребаный ураган». — Мотылёк и лампа — это тоже 2018? — уточнил Мегуми. — Ага, — кивнул Юдзи. — Простой комикс: мотылёк подлетает к лампе, лампа говорит «не надо, это вредно», а мотылёк всё равно лезет. Потом он горит, а лампа вздыхает. Типичные отношения. — Это не отношения, это идиотизм, — сказала Маки. — Но я понимаю, о чём ты. У меня были такие «лампы». Например, Годжо. Знаю, что он мудак, но всё равно иду к нему за советом. Потому что он, сука, умный. — Годжо — это лампа, которая ещё и поджигает мотыльков лично, — усмехнулся Мегуми. — И смеётся при этом. — А кто у нас тогда мотылёк? — спросил Юдзи. — Мы все, — ответил Мегуми и замолчал. Они прошли мимо спортивной площадки, где днём Маки разнесла грушу в клочья. Теперь там валялись обрывки кожи и какой-то наполнитель, похожий на проклятый пепел. — Слушайте, — сказал вдруг Юдзи, замедляя шаг. — А вы заметили, что в 2018 году мемы стали какие-то… абсурдные? Не как раньше. Раньше был «Харамбе» или «Дамн, Дэниел». А теперь — Уганда Наклз, Рикардо Милос, отзеркаленный Шрек. Будто интернет сошёл с ума. — Он всегда был безумным, — философски заметила Маки. — Просто раньше безумие было другим. А теперь оно стало громче. И тупее. Но от этого не менее весело. — А что будет в 2019? — спросил Юдзи. — Есть какие-то прогнозы? — Я не экстрасенс, — отрезала Маки. — Но если Годжо не перестанет делать из нашего техникума цирк, то мемом станет он сам. Представляешь: «Годжо Сатору — сильнейший маг, который не может оплатить счета за свет». — Это уже мем, — вздохнул Мегуми. — У нас в чате преподавателей есть стикер с его лицом и подписью «Денег нет, но вы держитесь». Юдзи заржал. Ржал так, что согнулся пополам, выронил пакет чипсов, и те рассыпались по асфальту. — Осторожно, — рявкнула Маки. — Ты чипсы уронил, идиот. — Да похер, — отмахнулся Юдзи, вытирая слёзы. — Я себе ещё куплю. Но стикер с Годжо — это гениально. Кто сделал? — Инумаки, — ответил Мегуми. — Он нашёл какую-то его фотку с выпускного, где Годжо в дурацком галстуке, и наложил текст. Годжо потом увидел, засмеялся и сказал: «Поставьте этот стикер везде, я хочу быть мемом». — Инумаки — скрытый гений, — констатировал Юдзи. — Он молчит, но делает. Как тот парень, который создал «Shrek Retold». Тоже, наверное, молчаливый, но гениальный. — Инумаки просто боится говорить, — напомнила Маки. — Если он скажет что-то не то, ты умрёшь. Так что его гениальность — вынужденная. — А кто из нас троих мог бы стать мемом? — вдруг спросил Юдзи. — Ты, — не задумываясь, ответил Мегуми. — Ты уже мем. «Розоволосый парень, который съел палец демона и теперь ходит с проклятым королём в животе». Это вируснее любого Рикардо. — А ты? — парировал Юдзи. — Я — угрюмый фон. На фоне таких, как ты, меня не видно. — А я? — подала голос Маки. — Ты — та, с которой начинаются мемы про «девушку с алебардой, которая убьёт тебя, если ты ляпнешь хуйню», — сказал Юдзи. — Тебя уже мемят в чатах второго курса. — Серьёзно? — Маки даже остановилась. — Что пишут? — Что ты можешь разрубить проклятие особого класса одним ударом. И что после этого ты поправляешь хвост и идёшь пить чай. Это типа легенда. — Ну, это недалеко от истины, — хмыкнула Маки и зашагала дальше. Они подходили к развилке: налево — к общежитию, направо — к выходу с территории и круглосуточной кафешке, где Годжо разрешил им тратить деньги с его карты (пока не заблокировал). Юдзи остановился, посмотрел на огни кафе вдалеке, потом на своих спутников. — А давайте купим пончиков? — предложил он. — И заодно поспорим, какой мем 2018 года самый кринжовый. Я ставлю на Уганда Наклз. — А я на «Сына маминой подруги», — сказал Мегуми. — Потому что этот мем реально бесит. Вечно тебе тычут: «Вот, смотри, какой Вася молодец, а ты — никто». И ты чувствуешь себя говном. — Это не мем, это социальная травма, — возразила Маки. — А самый кринжовый — «За себя и за Сашку». Потому что эту фразу потом начали пихать везде, даже там, где не надо. «Я съел борщ за себя и за Сашку». «Я убил проклятие за себя и за Сашку». Кто этот Сашка вообще? Почему я должен за него есть? — Сашка — это, наверное, Годжо, — предположил Юдзи. — Он бы хотел, чтобы за него ели. И за него убивали. И за него спали. — Не начинай про Годжо, — устало сказал Мегуми. — А то мы опять скатимся в обсуждение его острова, а я клятвенно обещал себе не думать об этом сегодня. — А что там с островом? — тут же оживился Юдзи. — Ну серьёзно, Мегуми, ты был. Там правда… — Я сказал — не начинай! — рявкнул Мегуми и ускорил шаг, почти переходя на бег. — Да ладно, просто спросил, — обиженно протянул Юдзи. — Мы же мемы обсуждали, а ты сразу в защиту. — Потому что мемы — это безопасно, — бросил Мегуми через плечо. — А остров — это… это не мем. Маки переглянулась с Юдзи. В её глазах читалось: «Мы всё равно узнаем». В глазах Юдзи: «Ага, обязательно». Но вслух они ничего не сказали. Потому что Мегуми был сегодня на взводе, и будить в нём зверя не хотелось. Вместо этого Маки просто похлопала Юдзи по плечу и кивнула в сторону кафе. — Идём, Итадори. Купим пончиков. И заодно ты расскажешь мне, почему ты думаешь, что Сукуна оценил бы мем с Рикардо Милосом. — О, это долгая история, — оживился Юдзи. — Представь: Сукуна, тысячелетний король проклятий, сидит в моём теле и смотрит, как бразильский стриптизёр танцует под «Butterfly». И он говорит: «Наконец-то, за тысячу лет я увидел нечто достойное». А потом просит меня повторить этот танец. А я не умею. И тогда он вырывается наружу и начинает плясать сам. С четырьмя руками. Под дождём из крови. — Ты больной, — констатировала Маки, но в её голосе слышалась улыбка. — Я просто творческий, — ответил Юдзи и побежал догонять Мегуми, который уже почти скрылся в темноте. Они свернули налево, к огням кафе. Вдалеке завыла сирена — скорее всего, где-то опять объявилось проклятие, но сегодня им было плевать. Сегодня был вечер мемов, чипсов и пончиков. ТОТ ЖЕ ВЕЧЕР. КАФЕ «КРУГЛАЯ БУЛОЧКА». 21:15. Они сидят за столиком у окна. Дождь, пончики, кола, чай, чипсы «Консомэ» (те самые, из мусорки). Маки жуёт с сахарной пудрой, Юдзи — с шоколадом, Мегуми пьёт чай и делает вид, что его здесь нет. — Ну так что там с островом? — Юдзи наклоняется через стол, сверкая розовыми волосами. — Мегуми, ты обещал рассказать. — Я ничего не обещал, — бурчит Мегуми, не поднимая глаз. — Обещал! Когда мы выходили из техникума, ты сказал: «Ладно, но только потому, что вы меня заколебали». — Это была фигура речи. — Фигура речи — это когда говорят «я тебя убью», а потом не убивают. А ты сказал конкретные слова. Маки кивает, не переставая жевать. — Фушигуро, колись. Мы всё равно узнаем. Лучше расскажи сам, чем мы будем пытать тебя алебардой. — Пытать алебардой — это убить, — напоминает Мегуми. — Ну и ладно. Зато весело. Мегуми тяжело вздыхает. Берёт стакан с чаем, отпивает глоток. Ставит. Снова берёт. Снова ставит. Похоже, он набирается смелости, как самурай перед харакири. — Ладно, — говорит он наконец. — Но только одно предложение. И больше не просите. — Давай, — хором говорят Юдзи и Маки. Мегуми закрывает глаза. Открывает. Смотрит в окно, на мокрый асфальт. — Когда меня в семь лет привезли на остров, Мэй Мэй пыталась продать меня во Вьетнам. Тишина. Даже дождь за окном, кажется, замер. — …Что? — выдыхает Юдзи. — Всё. Предложение кончилось. — Мегуми! — рявкает Маки. — Ты не можешь просто так взять и выдать такой пиздец, а потом сказать «предложение кончилось»! — Могу. Я только что это сделал. — Но подробности! — Юдзи чуть не падает со стула. — Каким образом? Зачем? Почему Вьетнам? Мэй Мэй — та блондинка с косичками, которая всегда улыбается? — Да, она самая. — Мегуми снова берет стакан и допивает чай одним глотком, будто это саке. — Детали не важны. Важно, что Годжо её прогнал. Всё. Остров — это… остров. Там белый песок, пальмы и люди, которые хотят тебя использовать. Больше ничего не знаю. — Не знаешь или не говоришь? — прищуривается Маки. — Не знаю. И не говорил бы, даже если бы знал. Юдзи смотрит на него долгим взглядом. Потом вздыхает и откидывается на спинку. — Ладно, ёж. Твоя тайна. Но мы всё равно найдём способ туда попасть. — Найдёте — Годжо вас убьёт, — равнодушно бросает Мегуми. — Тогда умрём счастливыми. Маки хмыкает и откусывает последний кусок пончика. — А что там с теми слухами про подвал со старейшинами? — спрашивает она. — Не слышал. — А про ручных телохранителей акул? — Это выдумка. — А про то, что Годжо там держит роту якудза? — Спроси у него сам. — Он врёт. — Значит, ты никогда не узнаешь. — Фушигуро, ты невыносим, — заключает Маки. — Я знаю. Это моё второе имя. «Мегуми Невыносимый Фушигуро». Юдзи открывает рот, чтобы что-то добавить, но не успевает. Потому что на его правой щеке кожа начинает шевелиться. Рот Сукуны появляется без предупреждения. Зубы. Чёрный язык. Древнее зло с нотками абсолютного пофигизма. — Опять вы про этот остров, — голос вибрирует, как бас-гитара на рок-концерте. — Я задремал на полчаса, а вы всё о том же. И о чём я слышу? Мэй Мэй, Вьетнам, продажа детей. Какая скукота. — Сукуна, — стонет Юдзи, пытаясь залепить щеку ладонью. — Ну сколько можно? — Пока ты не перестанешь думать о пончиках, я буду вылезать. Твои мысли — как открытый шлюз для меня. А ты сейчас думал не о пончиках. Ты думал о том, как Мегуми покраснел, когда упомянул Вьетнам. Мне стало интересно. — Не лезь в мою голову! — Я там живу, идиот. Рот на щеке поворачивается в сторону Мегуми. Тот замирает с пустым стаканом в руке. — Ёжик. Мегуми. Я слышал твоё предложение. Одно. Про Вьетнам. И знаешь что? Мне жаль, что тебя не продали. Я бы купил тебя сам. — Что? — Мегуми роняет стакан. Тот с глухим стуком падает на стол, к счастью, не разбиваясь. — Ну, представь. Аукцион. Тёмный зал. Богатые уроды в масках. И я, Король Проклятий, поднимаю руку и говорю: «Десять миллионов за этого ёжика». Потому что ты — единственный лот, который меня заинтересовал. — Сукуна, — предупреждает Маки, кладя руку на алебарду. — Молчи, женщина. Я флиртую. — Это не флирт, это домогательство. — Какая разница? Главное, что Мегуми покраснел. Смотри, как ему идёт. И правда, Мегуми теперь красный как помидор. Он пытается взять себя в руки, но голос Сукуны действует на него как электрошок. — Заткнись, — выдавливает он. — Не заткнусь. Я тысячу лет не видел никого, кто бы вызывал у меня такой интерес. Твои глаза. Твои скулы. Твоя техника. Ты — совершенство. — Я — мужчина, — напоминает Мегуми. — А я — Король Проклятий. Мне плевать на такие мелочи. В моё время мы не делили на мужчин и женщин. Мы делили на живых и мёртвых. А ты — очень даже живой. И пахнешь… страхом. И возбуждением. Мегуми подскакивает на стуле. — Я не возбуждён! — Твой пульс говорит об обратном. Я чувствую его через Итадори. 120 ударов в минуту. Это не страх, ёжик. Это… предвкушение. Юдзи пытается закрыть рот на щеке рукой, но Сукуна просто смеётся — низко, хрипло, с присвистом. — Не мешай, сосуд. Я наслаждаюсь моментом. Смотри, как он краснеет. Как его зрачки расширяются. Как его руки дрожат. Он хочет меня. Боится. Но хочет. — Я не хочу тебя! — Мегуми почти кричит. — Ты не хочешь признавать. Это другое. Но твоё тело… о, твоё тело говорит на другом языке. Языке, который я понимаю тысячу лет. Маки встаёт. Её алебарда уже направлена на щеку Юдзи. — Сукуна, последний раз. Исчезни. — Или что? Отрубишь голову этому розовому идиоту? Я только скажу спасибо. Переберусь в другое тело. Например, в этого красавчика. Рот поворачивается обратно к Мегуми. — Представь, Мегуми. Твоё тело. Моя душа. Твоя «Техника Десяти Теней» и моя сила. Мы бы стали идеальной парой. Я бы научил тебя таким вещам, о которых ты даже не мечтал. — Я не хочу учиться у тебя, — цедит Мегуми. — Не хочешь учиться — хочешь играть? Я согласен. Мы могли бы… развлекаться. Каждую ночь. Мои руки — их четыре, ёжик. Ты даже не представляешь, что ими можно делать. Мегуми закрывает лицо ладонями. Его уши горят так, что, кажется, сейчас задымятся. — Прекрати, — глухо говорит он. — Прекратить? Мы только начали. Я ещё не сказал тебе про свой язык. Он тоже очень… длинный. — Сукуна! — рявкает Юдзи, наконец нащупав рукой проклятую плоть и зажимая её. — Ты меня компрометируешь! Люди слышат! — Пусть слышат. Я не стесняюсь. — А я стесняюсь! Я розовый, блять! — Розовый тебе идёт. Но Мегуми в красном был бы лучше. Особенно без одежды. Маки не выдерживает. Она резко бьёт алебардой по столу — прямо рядом с щекой Юдзи. Древесина трескается, посуда подпрыгивает, но Сукуна только смеётся. — Острая, — повторяет он. — Но я не боюсь железяк. Я боюсь только скуки. А с этим ёжиком мне не скучно. Рот медленно сжимается, но перед тем, как исчезнуть, Сукуна шепчет — так, чтобы слышал только Мегуми (но слышат все): — До скорого, Мегуми-кун. Я буду ждать тебя во снах. И не вздумай надевать пижаму. Она будет мешать. Кожа на щеке Юдзи разглаживается. Остаётся только лёгкое покраснение. Тишина. Дождь за окном. Пахнет кофе, шоколадом и всеобщим унижением. Мегуми сидит, закрыв лицо руками, и не шевелится. Маки опускает алебарду. Юдзи смотрит на свои ладони, будто они только что прикасались к чему-то неприличному. — …Бля, — шепчет Юдзи. — Он реально тебя домогается. — Я заметил, — глухо отвечает Мегуми. — Что ты теперь будешь делать? — Молиться. Всем богам. Чтобы он не выполз, когда я сплю. — А если выползет? — Тогда я вызову Махорагу. Себе в штаны. Маки хмыкает. Потом усмехается. Потом начинает смеяться — громко, заливисто, так, что с соседнего столика оборачиваются. — Фушигуро, — говорит она, вытирая слёзы. — Ты теперь официально любимчик Короля Проклятий. Поздравляю. — Отъебись. — Он назвал тебя «красавчиком». И сказал про «четыре руки». Ты представляешь, что это значит? — Не хочу представлять. — А я хочу, — признаётся Юдзи. — Но потом. В другой жизни. Мегуми встаёт. Его лицо всё ещё красное, но он берёт себя в руки. Хватает куртку, надевает, застёгивается до горла. — Я ухожу. — Домой? — В храм. Ставить свечку. — За упокой души Сукуны? — За свою. Он разворачивается и идёт к выходу, не попрощавшись. Дверь кафе хлопает за ним. Юдзи и Маки остаются вдвоём. — Он серьёзно? — спрашивает Юдзи. — Очень серьёзно, — кивает Маки. — Я видела его лицо. Он не знает, плакать ему или кончить. — Может, ему нужна помощь? — Ему нужен экзорцист. Или брачная консультация. Или и то, и другое. Они допивают колу. Заказывают ещё пончиков. Говорят о мемах, о Сукуне, о том, как странно, что древнее зло вдруг захотело соблазнить угрюмого подростка. А на улице, под дождём, Мегуми идёт к храму и чувствует, как на затылке у него кто-то дышит. Он оборачивается. Никого. Но голос в голове — чужой, низкий, с присвистом — шепчет: — Я говорил, что буду ждать. Сладких снов, ёжик. Мегуми ускоряет шаг. И клянётся себе, что сегодня будет спать с ножом под подушкой. И с молитвой. И с мыслью о том, что четыре руки — это всё-таки перебор. ЭПИЛОГ. ТОТ ЖЕ ВЕЧЕР. ПОСЛЕ КАФЕ. 23:15. Мегуми ушёл в храм ставить свечку за свою девственность (которую Сукуна мысленно уже лишил). Маки заказала третий пончик и теперь жевала его с видом человека, которому плевать на вселенские катаклизмы. Юдзи сидел, уставившись в пустоту, и переваривал случившееся. — Знаешь, — сказал он, обращаясь к Маки, — мне кажется, Сукуна сегодня перегнул палку. — Он перегнул палку, когда вырвал твоё сердце в первой миссии, — напомнила Маки. — А сейчас он просто… флиртует. — Это не флирт! Это сексуальное домогательство! — А ты жаловался, что девушки на тебя не смотрят. Вот тебе поклонник. Правда, у него четыре руки и он живёт у тебя во рту. — Это не считается! — Для Сукуны — считается. Юдзи закрыл лицо ладонями. Ему хотелось провалиться сквозь землю. Или чтобы его съело проклятие. Или чтобы Годжо телепортировал его на Луну. Но вместо этого он сидел в захудалой кафешке, жевал остывший пончик и слушал, как за окном шуршит дождь. — Ладно, — сказал он, поднимая голову. — Пошли отсюда. Мне нужно выспаться. — Ты уверен, что хочешь спать? — приподняла бровь Маки. — Вдруг Сукуна выползет во сне и начнёт петь тебе серенады? — Тогда я проснусь и убью себя. — Он не даст. Он же тебя любит. — Не меня! Мегуми! — А, ну да. Тогда спи спокойно. Мегуми сейчас, наверное, молится в храме. Сукуна будет сниться ему. Юдзи вздохнул, встал, собрал мусор со стола и выбросил в урну. Маки допила колу, надела куртку, поправила алебарду. Они вышли на улицу. Дождь почти кончился. Осталась только мелкая морось, которая неприятно щипала лицо. Вдалеке снова завыла сирена — проклятия не дремлют. — Проводишь меня до общежития? — спросил Юдзи. — Ты боишься темноты? — Я боюсь, что Сукуна вылезет и начнёт рассказывать что-нибудь постыдное. — Что может быть постыднее, чем он уже рассказал? — Ты просто не знаешь мои секреты. — Хочешь поделиться? — Нет. — Тогда пошли. Они пошли по мокрому асфальту, обходя лужи. Фонари мигали, ветер шелестел листвой. Где-то в кустах опять шуршал енот, которого Панда так и не поймал. И тут на щеке Юдзи снова появилась складка. Рот. Зубы. Чёрный язык. — А вот и я, — голос Сукуны звучал устало, но довольно. — Поспал немного. Приснился Мегуми. Голый. В тенях. Красота. — Сукуна, — взмолился Юдзи, — ну пожалуйста, дай мне хотя бы пять минут тишины! — Не дам. Мне скучно. И я вспомнил кое-что. Пока ты нёс эту чушь про мемы и пончики, я копался в твоих воспоминаниях. Знаешь, что я нашёл? — Не надо, — Юдзи побледнел. — Надо. Во-первых, твоя история с хентаем. Помнишь, как ты в три часа ночи смотрел «Сестру старшеклассницу»? Ту самую, где девушка с фиолетовыми волосами делает… ну, ты понял. Маки резко остановилась. — Итадори, ты смотришь хентай? — Это был несчастный случай! — заорал Юдзи, закрывая щеку обеими руками. — Я нажал не на ту ссылку! — Ты смотрел три серии, — бесстрастно продолжил Сукуна. — И дрочил на сцене с учителем. — Заткнись! — Зачем? Я же твой внутренний голос. Вернее, внешний рот. Но суть та же. Маки смотрела на Юдзи с выражением, в котором смешивались жалость и отвращение. — Не суди меня, — простонал Юдзи. — Тебе что, никогда не было одиноко? — Я одинокая женщина с алебардой, — ответила Маки. — Мои отношения — это рубка проклятых духов. У меня нет времени на хентай. — А ещё, — продолжал Сукуна, не обращая внимания на их диалог, — я нашёл твои фанфики. Тот самый, про Инумаки и Юту. «Нежное проклятие», кажется? Юдзи замер. Его лицо стало сначала белым, потом красным, потом фиолетовым. — Ты… ты не мог… — Мог. Я прочитал всё. От первой до последней главы. И знаешь что? Там есть сцена в душевой, где Юта трогает Инумаки за… ну, в общем, я теперь знаю, какие у тебя фетиши. — Это не мои фетиши! — закричал Юдзи. — Это просто… просто литературный эксперимент! — Литературный эксперимент, который заканчивается тем, что Инумаки шепчет «лосось» в момент оргазма. Гениально. Маки закрыла лицо рукой. Она не знала, смеяться ей или плакать. Или звонить Годжо, чтобы тот запечатал Сукуну навсегда. — А вот ещё, — не унимался Король Проклятий. — Твоя переписка с той голубой бабой. С мечом. Которая из Киотского колледжа. — С кем? — не понял Юдзи. — Ну, та, у которой волосы как небо, меч огромный и вид такой, будто она вечно на похоронах. Ты ей писал: «Привет, ты очень красивая, давай дружить». А она ответила: «Извините, я занята». И ты ещё два дня рыдал в подушку. — Это была Касуми Мива! — вырвалось у Юдзи. — И она не «голубая баба»! Она милая! — А ещё она трахается со своим однокурсником. С тем, который в роботе. Мехамару, кажется. Я видел их переписку в твоих сохранённых скриншотах. Юдзи рухнул на колени прямо в лужу. — Ты… ты залез в мои скриншоты? — Я залез во всё. В твою историю браузера, в твои фотки, в твои заметки. Ты пишешь стихи, Итадори. Дерьмовые. — Не читай мои стихи! — «Розовый закат, как твои волосы. Но ты не смотришь на меня. Проклятие разлучило нас». Это хуже, чем фанфики про Инумаки. Маки стояла и смотрела на Юдзи, который сидел в луже и пытался руками залепить рот на щеке. Ей было одновременно жалко его и смешно до колик. — Сукуна, — сказала она, — ты сейчас уничтожаешь его самооценку. — Это не уничтожение, это терапия. Пусть знает, какой он позорный. Может, перестанет быть таким наивным. — Я не наивный! — всхлипнул Юдзи. — Ты написал Касуми Миве «давай дружить». Тебе пятнадцать лет. Дружить. Боже, как же мне стыдно, что я живу в этом теле. — Ты сам выбрал меня! — Я не выбирал. Меня скормили тебе. Как собаке. Юдзи поднялся с колен. Штаны промокли, на куртку налипла грязь. Он выглядел как мокрый розовый хомяк, которого только что выкинули из аквариума. — Ты закончил? — спросил он у своей щеки. — Нет. Ещё про твои поиски в интернете. «Как понравиться девушке», «Что делать, если ты маг», «Как перестать бояться демона в животе». Ты гуглил это всё? Серьёзно? — А что мне оставалось делать?! — Спросить у меня. Я — демон в животе. Я мог бы дать тебе совет. — Ты бы сказал: «Умри, и все проблемы решатся». — И был бы прав. Маки покачала головой. Она подошла к Юдзи, взяла его за руку и потащила в сторону общежития. — Вставай, Итадори. Хватит слушать этого токсичного деда. — Я не дед, — обиделся Сукуна. — Мне тысяча лет. Я — классика. — Ты — музейный экспонат, который научился говорить, — парировала Маки. — Иди обратно в рот и не вылезай. — Не пойду. Мне тут нравится. Особенно когда Мегуми рядом. А где Мегуми? — В храме. Молится, чтобы ты отвалил. — Зря. Я всё равно приду к нему во сне. Сегодня. И принесу с собой… кое-что. — Не надо ничего приносить, — взмолился Юдзи. — Слишком поздно. Я уже всё решил. Спокойной ночи, сосуд. Сладких снов. И передай Мегуми, что я жду его в тёмной комнате без окон. Рот на щеке сжался и исчез. Тишина. Только дождь и далёкий вой сирены. Маки и Юдзи стояли под фонарём. Юдзи плакал. Не громко. Просто слёзы текли по щекам, смешиваясь с дождевой водой. — Я больше никогда не буду есть пончики, — сказал он. — Будешь, — ответила Маки. — Завтра утром. С шоколадом. — Откуда ты знаешь? — Потому что ты — Итадори. Ты даже после смерти будешь жрать пончики. Она похлопала его по плечу, и они пошли дальше. В общежитии их ждали Панда (который хотел есть), Инумаки (который читал фанфики) и Юта (который улыбался и делал вид, что ничего не слышал). А в храме, где-то на другом конце города, Мегуми поставил свечку и прошептал: — Пожалуйста, пусть Сукуна никогда больше не говорит про «четыре руки». Свечка погасла. Мегуми понял, что боги его не слышат.