Это всегда был ты.

      Бакуго почти никогда не напивался. Он делал это очень редко, всегда в одиночестве и по одной и той же причине. По пальцам одной руки можно было сосчитать случаи, когда он выпивал.       Сегодня как раз один из таких дней. Кацуки Бакуго это отчётливо понимал, направляясь к барной стойке первого попавшегося заведения.       Купюры летят на стойку, и бармен сразу появляется рядом. Материализуясь из воздуха, подхватывая зелёные бумажки за секунду до того, как они опустятся на тёмное лакированное дерево. — Текилы, — говорил Бакуго, стараясь не замечать, как чёрные глаза прожигают его насквозь. Узнал.       А его сложно не узнать. Он про-герой в топ-пятёрке и светится в новостях ежедневно. Сегодня он не предпринял никаких мер и явился в обычной чёрной футболке и джинсах. Ни кепки, ни толстовки титанических размеров, ни взгляда в пол.       Всё так, будто он обычный человек и сейчас его не узнают фанаты и добрые граждане, желающие высрать ему в уши слова благодарности и восхищения. Ведь думают, что сейчас самое время.       В спину втыкаются ещё пару любопытных взглядов. Он чувствует каждый, но давно привык к этому гадкому ощущению, что тебе без спроса лезут в душу.       Не упускает из виду дежурный щелчок телефона. Фотографии.       Почему-то Бакуго это не останавливает, и он продолжает свой номер «обычный гражданин захотел выпить». — У героев тоже бывают плохие дни? — Стакан с янтарной жидкостью опускается перед ним. — Нет, я это от счастья, — отвечает Бакуго, сразу принимаясь за то, зачем сюда пришёл.       Один за другим Бакуго опустошал бокалы: горькие, сладкие, горящие напитки лились по горлу, каждый по-своему разъедая глотку.       Это немного отвлекало. Хоть на мгновение.       Он сидел в углу у самой стены, надеясь, что мрак спасает нервы его секретаря хоть как-то. Ему уж точно не нужно было, чтобы по новостям полетела информация, как Динамит напивается в засратом баре.       Тупое общество мягкотелых не поймёт.       Но он продолжает сидеть. Потому что хочет, чтобы его фотографировали. Сидит и почти позирует.       Лишь бы снимок, где он один за другим вливает в себя алкоголь, напивается до беспамятства, был увиден одним человеком.       Чтобы он вспомнил о нём. Забеспокоился, позвонил. «Каччан, ты что делаешь?! Это повредит твоей репутации! Скоро же будут составлять рейтинги! Ты должен стать номером один!»       Взволнованно говорил бы он. Лепетал бы без остановки, не давая вставить слово.       А Бакуго слушал и не пытался бы его перебить. Только иногда, и то для вида, чтобы никто не думал, что ему важен этот «бред».       Бакуго приподнял очередной бокал с напитком. Он не задавался вопросом, что намешивал ему бармен. Было терпимо и, моментами, даже вкусно.       Он слегка склонил голову, разглядывая своё искажённое отражение в бокале.       Такие резкие, почти колют, когда смотришь в них. Это его глаза. А если бы были как у неё? Они бы ему понравились? Ну да, как иначе.       Как можно не влюбиться в огромные, карие, полные обожания тебя глаза? Чего таить, он был в похожей ситуации когда-то. Почему?       Он много раз задавался этим вопросом. Так что ответ всё равно уже найден, но он никак не успокоится.       Семь лет прошло, а он никак не справится. Только вертится во всём этом, как белка в колесе, и будет бегать так всю жизнь.       Потому что он полный идиот. Потому что чертовски влюблён в Изуку Мидорию. В того, кто никогда не посмотрит на его губы с мыслью: «Я хочу его поцеловать». Никогда.       Потому для Изуку он всего лишь лучший друг. Он Бакуго, а не круглолицая Очако. У него не милое лицо и не огромные, как два булыжника, глаза. Он не нежный...       Хоть Бакуго и уверен, что с ним был бы нежным. Он бы целовал его медленно, неуклюже, так как по-другому не может.       Только с ним бы он не исчез после проведённой ночи. Жаль, что этого никогда не будет. Какой он идиот...       Не может надеяться на поцелуй, но мечтает о большем. Сейчас, в кои-то веки, не появилось отвращение к себе за образ, что предстал перед глазами. Он слишком пьян и несчастен, чтобы думать о совести.       Руки подрагивают. Грань, за которую нельзя переходить, близко. Это скоро случится.       Бакуго медленно встаёт на ноги. Вроде держат. Плату за «вкусные» напитки и возможность «расслабиться» он оставляет на столе. — Хорошего вам вечера, — будто назло прощебетал мужчина, когда он уже перешагивал порог заведения.       Бакуго останавливается на тротуаре, прикрывая на пару секунд глаза. Прохладный весенний ветерок гладил по волосам и лицу. На долю секунды можно было подумать, что блондин, стоящий лицом к ночному небу, спокоен и его совсем ничего не тревожит.       Но этим человеком был Бакуго, и даже стоя на улице защищаемого им города, пока мимо спешат люди, проносятся машины и жизнь бьёт ключом, ему самому нужна была помощь. От себя самого. От мыслей, что неминуемо настигнут его там.       Конец этого наигранного спокойствия близок. И стоит ему вернуться обратно — мысли взорвутся внутри сотней, тысячей бомб. Разнесут в пух и прах всё, что он каждый раз пытается выстроить.       И в такие моменты Бакуго очень хочет оказаться где угодно, у кого угодно, только бы не идти туда.       Но Кацуки один. Он совершенно один. Сколько бы ни было у него товарищей, сколько бы людей его ни ждали, Бакуго знает, что они его не поймут.       Он не расскажет. Люди же не отгадают, из-за чего сердце, покрытое шрамами, вечно болит. Почему душу вечно выворачивает наизнанку, словно пропуская через мясорубку. И виноват в этом его самый близкий человек. Только он один мог бы его понять. Он бы попытался это сделать... Изуку. Ты убиваешь меня. Уже не один год.       Он останавливается перед дверью в его собственную клетку. Стоит на расстоянии, рассматривая для кого-то обыкновенную входную дверь в квартиру. Для всех, кроме него самого.       Хочется развалиться прямо тут, а не входить, опускаться в пучину ещё сильнее.       Куда угодно, пусть даже в кабинет, заваленный нескончаемыми отчётами. Согласен тухнуть в нём часами, днями, неделями, лишь бы не эта давящая тишина и осознание, что даже пьяного душит. Но ему нечего делать.       Он добирается до дивана, смахивает все вещи: отчёты, грязное бельё и оставшийся мусор — на пол и просто падает.       Голова трещит от выпитого алкоголя и навязчивых мыслей. Серый потолок оживает. Бакуго закрывает глаза.       На замену вертящему из стороны в сторону потолку всплывает он. Такой, до дури красивый, в своём костюме, всегда с чуть неправильно повязанным галстуком. «Каччан, я снова неправильно завязал, да?»       Да, ты совершенно не умеешь завязывать галстук. И лучше бы он смотрелся на твоих связанных руках, пока всё тело обнажено для меня. Или, может, на глазах, пока я отсасываю тебе...       Заряд тока прошёлся по телу. Вместо вен были электрические провода, а кровь сейчас казалась током.       Внизу живота приятно потянуло. Член встал. Упирался в джинсы, появился лёгкий дискомфорт.       Он тянется вниз, быстро растягивает ширинку, освобождает путь к просящему внимания органу. Рука пробивается под уже местами намокшее бельё. Бакуго оттягивает его вниз, чтобы не мешало.       Сухие и шершавые пальцы обхватывают горячую плоть. Бакуго со вздохом откидывает голову назад на спинку дивана, прикрывая глаза от секундного удовольствия.       Из-за алкоголя все чувства обострены. Кажется, что от одного движения руки он может кончить, словно девственник. Бакуго до боли прикусывает губу, дабы не облажаться в первые минуты. Чувствительный орган пульсировал, пальцы медленно растирали влажный, скользкий блеск по головке.       Он медленно начинает водить рукой вверх-вниз, сжимать выступающие вены, размазывать предэякулят по стволу. Он блестел в тусклом свете ночи.       Перед глазами мелькают потайные желания, что проявляются только тогда, когда он под градусом. Они всегда с ним, в самых тёмных уголках сознания. И всплывают сейчас из мрака разума на поверхность, заслоняя другие. Изуку весь красный принимает их. «Качч...ан»       Его спина выгибается, и Бакуго припадает губами к шее. Оставляет там засосы, прикусывает кожу до лёгких отметин. Всё, лишь бы обозначить Деку своим. Потому что он всегда был его, с самого детства.       Кацуки трогает его везде, сжимает зелёные пряди, кусает его губы, вылизывает его всего, пока принимает между ног, сжимая тугими стенками. Они вместе, они любят друг друга.       Рука на члене сжимает головку. Бакуго толкается бёдрами вверх, чувствуя, что ещё немного — и он сможет достичь блаженного удовольствия.       Что-то с глухим стуком падает на пол, и желанная картинка перед глазами меркнет. Бакуго снова оказывается в тёмной гостиной на диване, тогда как у ног валяется гора хлама. Он один в своей тёмной квартире. Пьяный и несчастный. Сука...       Уголок телефона выглядывает из-под дивана. Он поднимает его, экран загорается, резанув ярким светом по глазам. Кацуки зажмуривается от такого неожиданного удара.       Первым, что он увидел после нескольких быстрых морганий, было имя. «Изуку»       Палец замер в сантиметре от кнопки вызова. Ещё немного — и он бы нажал. Собирался позвонить ему, когда на часах два ночи.       Сердце сжалось в груди, кровь в жилах застыла, густея от недостатка кислорода. Бакуго затаил дыхание, забыл, как сделать вздох и порадовать лёгкие кислородом. Только и мог смотреть на экран, видя не имя, а человека с самыми добрыми глазами, с четырьмя небольшими родинками-веснушками, что остались только на одной стороне лица. На правой был шрам. С искренней улыбкой, что раньше всегда сияла на лице, но сейчас появлялась очень редко. Того, кто вернул его с того света. Изуку... Изуку... я хочу... Услышать твой голос.       Он же ему ответит? Подлетит с кровати от звука орущего телефона, пока бухой Катцуки звонит ему без причины. Просто потому, что мысль о его голосе заводит, а он ещё не кончил. Очень хочет.       И почему под градусом человек совершает свои самые ужасные ошибки? Почему то, что в трезвой голове вызвало бы ужас, в пьяной обретает такую манящую красоту и подпитывается животным желанием? Бакуго нажимает на вызов. Один гудок. Второй. Третий. Четвёртый.       Каждый сигнал немного, но отрезвляет. Бакуго моргает, пытаясь убрать пелену с глаз. «Каччан, вот мой новый номер. Звони мне! В любое время»       Он уже хочет отключиться, бросить телефон в стену, чтобы он разбился вдребезги. Чтоб экран пошёл трещиной или вовсе отлетел.       Хотел, но не сделал. Трубку подняли. Ему ответили. — Блять... — хрипит Кацуки, ударяясь о журнальный столик, когда подскакивает на ноги. Путается в спущенном белье и джинсах.       Всё плывёт перед глазами, кроме пяти букв и цифр длительности звонка. — Ка... каччан?.. — Бакуго вжимает пальцы в регулятор громкости, увеличивая звук. Динамик прижат к уху, губы раскрыты, ловя сжатый воздух. В моменте ему стало катастрофически его не хватать. — Каччан? — уже твёрже повторил Изуку, его хриплый голос сразу выдавал то, что Бакуго его разбудил.       Кацуки стоит и не может двинуться. Ноги пригвоздило к полу. Мир курсировал из стороны в сторону, и казалось, что сейчас он полетит лицом в пол, но продолжал стоять и слушать. На другом конце звонка — еле заметное шуршание матраса, а после тихий скрип половицы. — Каччан, что случилось? — Дыхание Изуку учащается. Обеспокоенные нотки слышатся в голосе из динамика.       Бакуго прикрывает глаза за миллисекунду, представляя, как Изуку стоит в своей спальне весь лохматый, поджимая губы с растущим, выше любого небоскрёба, волнением. И всё из-за него.       Он тянется рукой вниз. Кацуки Бакуго отвратителен, но что он может с собой поделать? — Каччан, ты меня слышишь? — громче повторяет Деку.       Но Бакуго отвечает только слетевшим с губ выдохом, когда пальцы обхватывают жаждущий разрядки член. Изуку это слышит, не может не услышать.       Эта мысль ещё больше заводит. Действует на него как завершающий бокал алкоголя, так, что смывает последние тревожные мысли. Они тонут: в наслаждении, в коротких, но быстрых вздохах, в ходившей ходуном груди и стучащем внутри сердце, в чужом дыхании по другую сторону экрана.       Пальцы еле заметно дёргаются. Он рваными, короткими толчками ведёт рукой, не гладя, а почти царапая, заставляя кожу гореть от трения. — Каччан, что с тобой?! — уже кричит Мидория.       Бакуго слышит шаги — Изуку мечется по квартире. Он явно не понимал, что Бакуго стоит сейчас и дрочит на его голос, представляя перед глазами похабные картинки. Одна хуже другой, но абсолютно в каждой присутствует он, Мидория Изуку. В каждой Кацуки стонет его имя.       Он жёстко фиксирует пальцы на самой верхушке, замирает на секунду.       Изуку срывается на крик. Из всего он слышит только своё имя, произнесённое дрожащим от волнения, ощутимой ярости и непонимания ситуации голосом. Каччан. Кацуки. Бакуго. Кацуки Бакуго.       Он тяжело дышит, чувствуя, как совсем скоро перед глазами запляшут звёзды. Ещё немного...       Он отключается. Просто отбрасывает телефон в сторону за секунду до того, как гортанно застонет, кончая в руку. Фейерверк взрывается перед глазами, ноги подкашиваются. Весь мир перестал существовать, он забыл обо всём на свете.       Тело наливается свинцом, становится тяжёлым, будто к нему привязывают дюжину гирь, что тянут его всего к полу. Но иногда Бакуго везёт, и тело приземляется на диван.       Он прикладывает титанические усилия, чтобы поднять ладонь. Белёсая паутина во мраке медленно стекает по пальцам. Бакуго Кацуки, ты жалкое ничтожество.