Это всегда был ты.

      Если бы его спросили, Изуку ответил бы, что ощущает такое впервые. Но подобные слова стали бы откровенной ложью. Самой большой в жизни, даже похуже, чем «Я счастлив быть учителем» и подобная брехня, что уже отточенными репликами слетала с его губ.       Он ощущал это не впервые. Точно не в первый и не во второй раз. Наверное, и не в сотый. Не в миллионный. Так было всегда. Всю его… их жизнь он чувствовал это. Связь на таком нечеловеческом уровне, что если попытаешься объяснить её словами — не хватит сил. Если попробуешь спросить у других, есть ли у них подобное, — тебя посчитают идиотом и покрутят пальцем у виска. Ты и сам не до конца понимаешь, что это.       Оно есть. Это ни выдумка, ни игра фантазии. Это что-то растёт внутри, расширяется подобно космосу… Хотя нет, это, наверное, как… привязанность? Нет! Какая вообще привязанность? Точно не та, в которой был уверен Изуку.       Тогда это… что? Нужного слова просто не находилось.       Не получается, но Изуку всё равно пытается. Даже спустя многие годы Деку остаётся самим собой — поэтому он снова пробует покорить невозможное.       Может, у него получится. Обязательно должно получиться, потому что сейчас Кацуки Бакуго стоит перед ним на коленях. Изуку очень хочется сказать, чтобы он встал, но оба знают, что тот не сдвинется с места. Можно даже не пытаться.       Хочется сомкнуть веки, но Деку не моргает, потому что такая непривычная нежность переполняет алые глаза напротив.       Он всматривается в отражение человека в этих глазах. Больших, сверкающих. Таких, что хочется окунуться, раствориться в них без возможности потом собраться воедино. Только смотреть, просить, молить, чтобы они удостоили чести хотя бы одним своим взглядом. Вымаливать капельку драгоценного внимания, чтобы потом лелеять её как самое важное, ради чего стоит вставать по утрам.       В этом человеке одно добро. Его так много, что оно скапливается в уголках глаз слезами. Они сверкают словно живые бриллианты — не ослепляют, а просто блестят. Человек улыбается и тянет руку к нему.       Изуку мягко касается щёки Бакуго. Тот вздрагивает, его светлые ресницы трепещут. Прильнув щекой к ладони Деку, он целует внутреннюю сторону кисти, не разрывая зрительного контакта. В его выражении читается ничем не прикрытая, яркая как пожар и ясная как ночное небо за пределами мегаполисов, пугающая уязвимость.       В них отражается сам Изуку, которому Каччан только что молча отдаёт всего себя. И Мидория, сам того не ведая, делает точно так же. Не замечает, как они становятся всё ближе, как сам сокращает расстояние между ними. — Изуку… — самая настоящая мольба в голосе того, кого невозможно представить даже на коленях, не то что молящим. «Не надо, Изуку, не надо», — требует в ту же секунду выражение лица Кацуки. «Сделай это. Забери себе то, что всегда принадлежало тебе. Я весь твой, всегда был.»       И в ту же секунду безмолвная просьба меняется. «Ты не понимаешь, что сейчас творишь со мной. Я могу опять…»       Опять страх. «Делай что хочешь, чего душе угодно. Тебе позволено всё. Я буду терпеть это, пока тебе не надоест.»       И бескрайняя преданность.       Изуку, может, сумасшедший. Может, он не в себе. Скорее всего, и то и другое. Хотя сейчас он не думает ни о чём. Не может думать. Мысли просто исчезают, даже не успевая сформироваться в единое предложение.       В данный момент важно только чувство в груди, что тянет вперёд, заставляет сократить это неправильное расстояние до возможного минимума. Деку подаётся навстречу, точнее, не может ему противиться. Оно слишком правильное. Слишком его.       Мидории необходимо прижать его грудь к своей. Понять, что сердца бьются в унисон, что они никогда не сбивались со своего собственного ритма.       Расстояние между ними таяло. Изуку медленно, почти благоговейно наклонился вперёд. Его тёплая, шершавая от шрамов ладонь скользнула с чуть порозовевшей щёки на шею, мягко, но настойчиво потянула на себя. Каччан не сопротивлялся. Приподнимаясь с колен, он плавно подался навстречу, сокращая последние дюймы. Не меняя изначальной позы, остался стоять на коленях, но полностью выпрямил корпус, оторвав таз от пяток и удерживая спину идеально ровно. Губы почти соприкоснулись, застыв в паре миллиметров друг от друга перед самым поцелуем.       Настала его очередь.       Изуку мягко, бережно прижимается губами к его губам. Всего на секунду, не более. Отстраняется и снова касается их. Целует Бакуго в середину, в каёмку, в уголки губ. Промахивается и попадает в щёку, после чего улыбается кривой улыбкой, надеясь, что Каччан сейчас не рассмеётся из-за того, какой он неопытный.       Но Бакуго не двигался. Только ресницы подрагивали, а внимание испуганно металось между чужими губами и лицом.       Мидория пересилил смущение, сдавливающее горло, и наклонился, чтобы подарить Каччану ещё один поцелуй. На этот раз он действовал увереннее. Нежное касание продлилось дольше секунды: Изуку прильнул к его губам и, сам того не осознавая, но отчаянно желая близости, попытался сделать поцелуй глубже.       Он жаждал этого всю жизнь.       Нахлынула невыносимая обида от того, что он не понимал очевидного раньше. Предчувствуя рвущийся наружу порыв слёз, он зажмурился. Мидория бережно, но настойчиво сминал чужие губы, словно вымаливая прощение за собственную слепоту.

***

      Одно целое. Одна вселенная.       Миры, существующие в каждом из них, всегда были одним. Не было никакой пустыни, никакого луга. Всегда было побережье.       Снизу расстилался песчаный пляж, омываемый лазурными волнами моря, которые с тихим шорохом набегали на берег. Но стоило поднять голову, как идиллия сменялась величием природы: прямо над полосой песка монументальной стеной возвышался обрыв. На его вершине, словно корона, густо разросся древний изумрудный лес, чьи деревья подступали к самому краю, заглядывая в море. Песок под ногами играл с ветром, который поднимал его ввысь, создавая узоры в воздухе.       Кацуки Бакуго был здесь впервые. Он разглядывал раскинувшийся пейзаж удивлённо сверкающими, как у ребёнка при виде неожиданного подарка, глазами. Стоял босыми ногами на мягком песке, пока ветерок гладил его по лицу и лохматил волосы. Волны всё набегали, словно изо всех сил старались добраться до него, но каждый раз сил не хватало, и приходилось отступать, чтобы потом попробовать вновь. «Пошли к нам», — тихо шептали они.       И он послушался.       Слишком долго я стирал ступни в кровь.       Слишком долго ад был внутри. «Может, я достоин хоть секунду насладиться прохладой?»       Он медленно ступил на мокрый песок. В ту же секунду вода рванула навстречу и обняла его за ноги — нежно, будто ждала этого всю жизнь. Она плакала белой пеной, встречая старого друга, который наконец-то вернулся домой после долгого и тяжёлого испытания.       Встречало и солнце. Оно улыбалось ему. «Вернулись. Наконец-то вы вернулись», — сверкало оно среди розово-оранжевых облаков. Оно куталось в них, иногда полностью погружаясь, а иногда пробивая небесных странников своими золотыми лучами, что тянулись к нему в поиске тёплого объятия.       Вернулись? Прям так уважительно? Или может…       Кацуки обернулся, подставляя спину солнцу и поднимая взгляд выше. Кроны деревьев покачивались от ветерка, который скакал между ветвями, заставляя изумрудные листья махать ему в слабом приветствии.       Ещё секунду назад под ногами был мокрый песок, набегающие волны, солнце и розово-оранжевое стадо облачных барашков. И за секунду всё померкло, пропало. Сознание резко швырнуло Бакуго обратно в собственное тело. Если бы не чужая нежность — он бы разбился.       Изуку был здесь. Его дрожащие руки сжимали волосы Каччана, а поцелуй становился всё глубже, заставляя их дыхание сплетаться в интуитивном, отчаянном танце. Бакуго едва дышал. Это было до безумия робко. Изуку двигался наугад, с ощутимым страхом сделать что-то не так и спугнуть это хрупкое мгновение — такое крошечное для всего мира, но необъятно огромное для них самих. Он боялся собственного порыва, и Кацуки это видел.       Сам он тоже боялся. Очень сильно боялся, но ни ошибки, ни столкновения зубов, ни «неправильного» поцелуя — всей той чепухи, о которой сейчас думал Деку. Кацуки Бакуго боялся времени. Того, что этому моменту придёт конец.       Он мог бы стоять на коленях перед Мидорией Изуку всю жизнь и молить о вечности именно этого мгновения. Пусть оно длится вечно. Что ему нужно сделать, чем заплатить жизни за такую невозможную просьбу? Он бы отдал всё. Жаль, что это «всё» — его любимый каждым атомом Изуку.       Деку путается пальцами в его волосах, сжимает в кулаках футболку, пока Кацуки трепетно гладит Изуку по лицу, успокаивающе ведёт ладонями по спине и огибает бока, укутывая своим теплом.       Изуку тянет его на себя, обнимает за шею, прислоняясь спиной к дивану и всё-таки вынуждая Кацуки подняться.       Колено протискивается между обтянутых чёрными брюками бёдер. Одна рука для опоры ложится на спинку дивана, другая всё так же рядом с любимым лицом — большим пальцем он касается шрама на щеке.       Кацуки нехотя отстраняется, понимая, что не хочет, чтобы Деку сейчас отключился из-за недостатка кислорода. Между их губами натягивается предательская серебристая нить. Она рвётся, когда Деку судорожно вдыхает.       Изуку тяжело дышит, вжимаясь в спинку дивана. Его пиджак сполз с одного плеча гармошкой, собравшись у локтя. Воротник помятой рубашки съехал в сторону, будто сдался под натиском эмоций. Зелёные глаза широко распахнуты, щёки горят от смущения. Кацуки тоже тяжело дышит, но просто не может отвести заворожённого взгляда от Мидории Изуку.       Вставший член дёрнулся в джинсах со своим ебучим «братик, настал мой час». И этот приказ от собственного тела явно был не первый. На паху уже расплылось огромное мокрое пятно. Можно было подумать, что обоссался, но нет тёмная ткань пропитывалась липкой белой жидкостью.       Ебать. Ну и позорище, кончить от поцелуя — это, конечно, мощно. — Такое иногда бывает… Когда очень приятно, — сказал Бакуго, сгорая от стыда, что полз по телу ядовитой змеёй. Он не видел, но чувствовал, как Изуку смотрит прямо на ебучее пятно спермы на джинсах. — Да… Я знаю, — с запинкой сказал Мидория.       Бакуго резко посмотрел на него. Чего? Он приподнял одну из светлых бровей, окинув Деку под ним оценивающим прищуром. «Он думает, что я обоссался, да?» — Мне уже двадцать четыре! — нахмурился Изуку, но это выглядело так комично с пылающим лицом, что Бакуго не смог сдержать улыбку. — Мидория-сэнсэй, вы уже такой взрослый! — растягивая гласные, пропел Бакуго, смотря на лежащего под ним Изуку невинными глазами. Деку чуть не подавился от возмущения, но быстро взял себя в руки. — Кацуки Бакуго, вам бы стоило вести себя соответственно в ваши-то годы, — серьёзным учительским тоном произнёс преподаватель Юэй, но приподнятые уголки его губ от еле сдерживаемой улыбки выдали родного Изуку. — Каюсь, учитель, — Бакуго опасно низко наклонился к его уху, обжигая дыханием. — Я веду себя просто отвратительно. И что же вы сделаете с таким непослушным учеником? — К-Кацуки… — задрожал голос, стоило ему облизать ухо, смакуя, как самый желанный десерт, и напоследок прикусив за кончик. Это был его первый след на теле Мидории Изуку. — Что? Хотите наказать меня, Мидория-сэнсей? — шептал он ему на ухо.       Колено между ног Деку двинулось и легло на пах. Изуку ахнул и поднял голову, вместе с Бакуго наблюдая, как брюки натягиваются в районе паха Мидории-сэнсэя.       Алые глаза засверкали от такого победного ликования, будто Кацуки Бакуго сейчас в рейтинге перенесли на первое место, причём не только для Японии, а для всех стран разом. Легендарная победа! У Изуку встал.       Кацуки за секунду оказался на коленях. Он резко развёл бёдра Деку в стороны, потянув их на себя. Изуку вскрикнул от неожиданности и отчаянно попытался ухватиться за диван, но пальцы соскальзывали, не находя опоры. Но он не упал, не должен был. Бакуго крепко вцепился в накачанные, потянутые даже спустя столько лет бёдра.       Он наклонился, зубами перехватывая бегунок молнии, и, не отрывая взгляда от лица Изуку, потянул его вниз, ловя каждую эмоцию на лице парня. Тот, кажется, потерял дар речи и смотрел, как загипнотизированный.       Зрачки огромнее. Пиздец какие большие, почти нездорового размера. Можно было подумать, что Изуку принял дозу наркотиков. Но было кое-что ещё что вызывало тёмный омут в глазах — желание. Он испытал подобное на своей шкуре. — Можно? — он заведомо знал ответ, но всё равно спросил.       Кадык на шее дёрнулся. Изуку смотрел на него из-под ресниц затуманенным взглядом, и вправду выглядев, как накуренный какой-то травкой, слишком сильно бьющей по нервной системе. Только через десять секунд мозг в зелёной макушке видимо подал сигнал телу, что надо как-то отреагировать, и Мидория резко кивнул.       В следующую секунду брюки были припущены. Кацуки потянулся, схватил резинку серых боксёров зубами, резко потянул её вниз. Освобождённый член, влажный от сочащегося предэякулята, толкнулся вперёд и прижался к щеке Бакуго.       Изуку издал прелестнейший звук, когда Бакуго ответно потёрся об горячую плоть. Он облизал свои губы и приступил к делу. Каччан уж точно без понятия, как тут всё это делается, и как правильно, но, в общем-то, было похуй. Стоны, что так мечтали услышать, наполняли комнату, бёдра под руками подрагивали, а член во рту дёргался, и Кацуки не всегда успевал слизывать текущую смазку. Изуку нравилось, а значит, всё так, как надо.

***

      Это было… Очень, очень приятно! Изуку не чувствовал ничего подобного раньше.       Он впился пальцами в светлые пряди в надежде, что это либо наконец-то закончится, либо не будет кончаться никогда. Бёдра толкались навстречу приятному теплу. Спина выгибалась поближе к горячим рукам, что оглаживали круговыми движениями дрожащее тело.       С губ то и дело слетали смущающие звуки, из-за которых он места себе не находил, лихорадочно ворочая головой по дивану. Расфокусированный взгляд метался из стороны в сторону в надежде найти хоть что-то, чем можно заткнуть рот. Вокруг ничего подходящего не попадалось, и Изуку пришлось до боли прикусить собственную ладонь в тщетной надежде, что это поможет унять внутреннюю бурю.       Ещё немного… — А-ах, Кач-ч-чан, я… — громко застонал Изуку, откидывая голову, когда язык прошёлся по головке и ткнулся в уретру. Ладонь тут же легла на губы, а зубы впились в кожу. — Так, если ещё раз попытаешься сдерживать стоны, я тебе никогда не дам кончить! — Кацуки схватил его запястье и дёрнул на себя. В алых глазах недобро плясали черти. — Смущ-щает, — только и смог выдать из себя весь красный и запыхавшийся Деку. — А меня заводит. Очень сильно, — Кацуки наклонился и прикусил его за шею, чтобы с губ в тот же момент слетело тихое «Ах».       Шершавая ладонь легла на пах, двигаясь размеренно и тягуче, вверх и вниз. — Ты меня понял? — большой палец накрыл саму головку, полностью перекрывая выход. — Д-да, хор-рош-шо, — заскулил Мидория, вгибаясь навстречу рукам в надежде, что они сжалятся над ним.       На глаза, и без того мокрые от происходящего, навернулась новая порция слёз. В пояснице и внизу живота расцветала самая сильная и невыносимая боль в его жизни — невозможность кончить. Как бы глупо это ни звучало, сейчас подобный запрет казался худшей пыткой. Сколько бы костей он ни сломал, сколько ни харкал кровью на поле боя, ничто не шло в сравнении с этой удушающей, сводящей с ума волной отчаяния.       Рука с члена внезапно исчезла. Изуку растерянно поднялся на локти, судорожно пытаясь понять, что именно он сделал не так. Но в ту же секунду его глаза закатились, и он бессильно рухнул обратно, ногтями скребя по дивану. Чувствительную плоть вновь окутало невероятное тепло чужого рта. Оглушённому лаской Мидории хватило всего пять секунд, чтобы с сорванным криком наконец-то достичь блаженного, долгожданного удовольствия и кончить Каччану в рот.       Фейерверк взорвался перед глазами. Тело выгнулось в невольной судороге блаженства. Мидория Изуку на какое-то время выпал из реальности.       Потом, конечно, Изуку ещё больше разозлится на самого себя, увидев полный собственной спермы рот Кацуки, и начнёт извиняться, но его тут же успокоят. Бакуго слижет с верхней губы каплю спермы и, ухмыльнувшись, произнесёт: «Всегда мечтал попробовать тебя на вкус. Ты сладкий.»       Идиот! Его идиот…       Но пока это ещё не наступило.

***

      Сейчас Изуку был в лесу. Он стоял босыми ногами на мягкой траве и смотрел на кусочки неба, проглядывающие сквозь кроны деревьев. Переплетённые ветви и листья почти не пропускали солнце, и поэтому он стоял в полумраке.       Ему нужно идти. Нужно уходить отсюда. Ноги медленно двинулись в неизвестном направлении. Или, может, это сердце билось о рёбра и толкало тело вперёд? Мидория шёл между стволов, ловя ладонями редкие лучи, которые пробивались сквозь листву и ложились ему на лицо.       Это был не просто лес — это было множество деревьев, слившихся в единое пространство. Огромный дуб, у корней которого сидел Изуку, создавал такую густую тень, что он не видел ничего, даже собственных рук. Он мог только бродить вокруг мощного ствола и верить, что всё в порядке.       Он знал, что ему нужно ждать своего самого близкого человека, своего лучшего друга. Для него связь между ними всегда оставалась «дружбой» — пусть странной, ненормальной, слишком сильной, но всё же дружбой. Находясь в темноте, он просто не мог думать иначе. Он не понимал, что то, что он считал дружеской преданностью, всегда было чем-то гораздо большим.       Теперь он видел лес, видел деревья, чувствовал и касался лучей света. С каждым шагом их становилось больше. Он чувствовал, как тьма отступает. И самое главное — он шёл к нему сам. Он больше не ждал друга, потому что никакой друг никогда и не должен был прийти. Не было никакого друга.       Кацуки Бакуго никогда не был для него другом. Он всегда был для него всем.       Жизнь человека — это большой, сложный пазл. Его фрагменты разные, но если приглядеться, можно заметить, что есть люди, которые появляются сразу на нескольких частях. В разных местах, в разных эмоциях, в разных периодах. Но это всегда один и тот же человек — и они становятся частью пазла, иногда даже ключевой.       Так вот, Бакуго не был отдельным кусочком. Ему никогда не отводили пару-тройку фрагментов. Нет — он всегда был всем. Каждый момент был пропитан им.       Изуку шёл вперёд, и кроны деревьев над головой расступались, словно уступая, позволяя свету касаться его. И, возможно, именно поэтому он чувствовал: он идёт правильно. Потому что сейчас они — одно целое. Осталось только встретиться.

***

      Он совсем не помнит, как оказался на белых простынях. Как так получилось, что с тела пропала вся одежда, кроме носков со Всемогущим. Когда оно успело покрыться засосами и укусами. Дорожка красно-розовых пятен тянулась от самой шеи, ниже по груди с набухшими от особого внимания сосками, по животу и бёдрам, что приняли на себя самый сильный удар. Ни одного живого места Кацуки на них не оставил!       Бакуго же тем временем приставил головку своего члена к его растянутой дырочке. Всё тело Изуку напряглось.       И почему у него за столько лет тупых и бессовестных фантазий не появилась где-то в дальнем углу квартиры баночка со смазкой? Именно из-за того, что Кацуки вообще не предполагал, что его желание зайдёт куда-то дальше одинокой дрочки, то и не покупал подобного. Он же «был уверен», что ему ничего не светит. Поэтому ему пришлось растягивать Деку его спермой и слюнями. Как первобытные люди, блять.       Изуку был уверен, что они сейчас застанут восход солнца, пока Кацуки не убедится, что он растянут достаточно. Он и так уже кончил два раза, и когда Бакуго решил, что надо ещё потратить дохуища времени, Деку серьёзно сказал, что если Каччан сейчас не приступит к делу, то он точно ему врежет. — Если будет больно, скажи, — банально, но что поделать. Он знает, что Изуку и слова не скажет, если ему будет больно или неприятно. Чтобы Мидория хотя бы для себя знал, что молчать не надо, даже если он всё равно будет.       Так и произошло. Изуку улыбнулся ему — не так уверенно, как хотелось бы, но что поделать. Одного взгляда на член Кацуки хватало, чтобы немного забеспокоиться. Нет, он, конечно, не конского размера, но пошутить, что он маленький, никто не посмел бы.       Началось всё с боли. Она была сильной, распирающей на части. Хоть Бакуго двигался медленно, давая ему время привыкнуть к новым ощущениям, это всё равно был пиздец. Всё внутри просто трещало по швам с каждым движением. Изуку тяжело дышал, точнее пытался хоть как-то это делать. На ресницах блестели слёзы, но далеко не от удовольствия.       Каччан следил за каждым изменением на лице Изуку. Это было ужасно. Понимание, что сейчас он причиняет боль, просто разрывало сердце на сотни частей, потом собирало воедино и начинало по новой. Ему было невыносимо. Деку, блять, плачет и тяжело дышит, словно с пробитым лёгким.       Бакуго резко подался назад, покидая тесное, слишком сильно сжимающее его тепло. Может, сначала ему было приятно, даже слишком, но одного взгляда на мучения Деку было достаточно, чтобы закончить всё к чертям собачьим.       Каждое движение ощущалось отчётливо, принося обоим почти болезненное ощущение. — Всё нормально, — прерывисто выдохнул Изуку, и его бёдра упрямо двинулись навстречу, заставляя член Кацуки вернуться в сводящую с ума глубину. Сам же Мидория заскрипел зубами. — Нет, тебе больно! — процедил Каччан, хмурясь и пытаясь перехватить чужую инициативу. — Нет. Мне непривычно, а не больно, — настоял на своём Деку, крепче сжимая дрожащими пальцами простынь и смотря на него твёрдым взглядом.       Да, его буквально выворачивало от жжения внутри, но вместе с тем было кое-что ещё. Никуда не деваемое желание ощущать Бакуго Кацуки и отдаться ему полностью, без остатка, потому что по-другому никак. По-другому они не могут — не хотят.       Бакуго наклонился и поцеловал его в губы. И в этом поцелуе было всё: признание в том, что всегда было, есть и будет между ними; прощение за то, что было и пока есть; молчаливая просьба просто быть с ним.       Кацуки стал покрывать лёгкими поцелуями его лицо: нос, лоб и ромбик веснушек — он персонально уделил внимание каждой. Припал губами к шраму на щеке и снова поцеловал в губы, сплетая их языки в танце с ритмом, что был только у них одних.       Всё хорошо.       Каччан медленно стал погружаться дальше, лелея его всего. Он гладил руками бёдра и щипал соски, губами терзал шею, успевал одной рукой медленно ласкать его. Всё, лишь бы Деку забыл о непривычном вторжении в свой зад и стал снова таять под его руками и губами.       И это сработало. Стенки, что болезненно сжимали его орган, стали расслабляться, давая ему возможность двигаться дальше. Сам того не замечая, Изуку тихо постанывал, прикрыв от удовольствия глаза, когда член полностью оказался внутри него.       На губах Кацуки Бакуго расцвела ухмылка. Победа номер два! Впереди сверкает третья.       Изуку громко вскрикнул, когда Кацуки после череды толчков впервые попал по простате. И вот тогда началось настоящее безумие. Каччан мгновенно понял, под каким углом ему нужно двигаться, чтобы Изуку под ним начал судорожно выгибаться от спазмов удовольствия и дрожать, срываясь на умоляющие стоны.       Один. Второй. Третий. Четвёртый.       Кацуки двигался не быстро, но с каждой секундой контроль безвозвратно утекал сквозь пальцы. Деку подавался навстречу, отчаянно обнимая за спину и царапая ногтями кожу. Кацуки сам едва не закатывал глаза от сногсшибательного ощущения, понимая лишь одно: секс — это пиздец как ахуительно.       Они не знают, сколько проходит времени. Может быть, пять минут, может тридцать, может час или два. Им всё равно на время и на мир за пределами кровати. Зачем он им, если у них всегда был и будет свой собственный?       Это место всегда было единым целым, но им удалось разделить его на две части, на два ада. Им удалось прожить в них множество лет и спустя столько времени снова вернуть к жизни то, что всегда было ими. Не кем-то одним, а каждым в равной степени — точнее, в полном равенстве.       Это два осколка, которые нужно было прижать друг к другу на место скола — и он бы просто исчез, породив что-то новое и ещё более прекрасное, чем прежде.       Это история не об одном из них. Это история о них обоих.       Её нельзя назвать одним словом или множеством — её можно только чувствовать и быть там, где они должны были быть.       Они смогли найти в себе силы вернуть всё к началу, соединить осколки, признать, что они — одно целое, неделимое и вечное.       Кацуки, поворачивая голову туда, где раскинулся бескрайний берег, уже знал, что они встретятся взглядами. Знал, что он там. Что он пришёл к нему. И слёзы потекли ещё до того, как он полностью повернулся к Мидории Изуку. Тот стоял поодаль, на той же кромке мокрого песка, но не позади — чуть дальше, там, куда уходила линия прибоя.       Слёзы ловили солнечный свет и сверкали на ресницах. Они стекали по щекам и падали с подбородка в песок — к набегающим волнам. Вода уносила их вглубь океана, словно сокровища, за которые дайверы готовы отдать жизнь. — Ты пришёл… — Извини, что только сейчас, — Изуку улыбался робко, почти извиняясь, но с такой нежностью, от которой щемило сердце.       Такую драгоценность уже не унести на дно океана, не потерять среди кораллов. Её можно увидеть лишь раз и запомнить на всю жизнь. Попытаться запечатлеть в словах или посвятить ей книгу — и всё равно не удержать, только надеяться, что она не исчезнет из памяти.       В одну секунду они смотрели друг на друга, а в следующую уже бросились навстречу, взрывая воду брызгами под ногами. Мокрый песок удостоился чести запомнить их шаги. Следы не исчезали — наоборот, волны приносили к ним самые красивые ракушки и жемчужины. — Ка-ччан! — кричал Изуку. — Де-ку! — отвечал он.       Они столкнулись и врезались друг в друга, прижимаясь так сильно, будто хотели стереть само расстояние между ними. — Ты… — начали оба и тут же замолчали.       Искренний смех разорвал тишину, наполнив их полностью. Они почти успокоились, когда снова взглянули друг на друга и столкнулись кончиками носов. Смех поднялся над побережьем вновь. — Мы… — улыбаясь и прижимаясь лбами, они смотрели друг другу в глаза.       Вокруг было всё: их побережье, где волны обнимают лодыжки с каждым набегом; лес, что склоняет ветви в почтительном поклоне; солнце, что гонит облака-барашки и само опускается к горизонту, чтобы не мешать им. — Мы, — повторил Бакуго, закрывая глаза, потянулся и поцеловал его в губы.