Это всегда был ты.

      Расстояние между ними стремительно сокращается. Бакуго дёргает его за волосы на затылке и тянет на себя. Секунда — и чужие губы резко, с животным напором вжимаются в его собственные.       Мир замирает так, будто есть кнопка, которую, нажав, останавливаешь всё на свете.       Превращая время в сплошную вечность, а мысли рассыпая, словно пепел по ветру.       В черепной коробке расширяется пустота. Зелёные глаза округляются от шока и неожиданности. Они смотрят в глаза, что находятся в паре сантиметров от его лица.       Глаза Бакуго Кацуки всегда были красными, яркими и почти алыми, как кровь, текущая в каждом из них. Иногда они могли темнеть, становясь бордовыми, или, наоборот, наливаться ярко красным в свете солнечных лучей. Но всегда можно было различить этот дерзкий цвет.       Так было всегда, но почему-то не сейчас. В глазах напротив не было и намёка на привычный багряный оттенок. Сейчас Деку смотрел в абсолютно черные глаза. Такие, будто зрачок в один момент растянулся и поглотил радужку целиком.       Это незнакомо. Это неправильно. Это не глаза самого близкого человека.       Нет, не Каччан сейчас целует его. Не Каччан кусает его губы до боли, давит пальцами на челюсть, заставляя приоткрыть рот. Не Каччан углубляет поцелуй, и не из-за него на языке остаётся солёно-металлический вкус слёз.       Но тело этого не понимает. Внутри всё вспыхивает разом, словно сухую траву облили бензином и бросили в неё спичку. Шок ударяет мгновенно, намертво сковывая каждую мышцу.       Он не отвечает, никак не реагирует на происходящее. Не может даже пошевельнуться, просто стоит, как манекен, кукла в чужих руках. Пока кто-то — совсем ему незнакомый — движется сам: властно, напористо, резко. Пока этот кто-то вызывает совсем незнакомые ощущения.       Воздух начинает заканчиваться — лёгкие невзначай начинают покалывать.       Изуку даже не замечает этого за терзанием губ, за электрическими импульсами, что пронзают тело с каждым движением чужого языка внутри себя. Ладонь на затылке больно сжимает волосы. Рука скользит по его спине, а приступы покалывания в груди с каждой секундой становятся всё чаще и сильнее.       Его грудь будто простреливают из раза в раз. Кислорода в один момент становится катастрофически недостаточно — Мидория чувствует, как задыхается — ещё немного, и тело обмякнет.       Он слабо мычит в губы, руки упираются в грудь Бакуго, Деку давит, но результат это дает обратный — рука, что до этого лежала на спине, перехватывает его за талию, сводя расстояние между их телами к минимуму. Кацуки вжимает его в себя, лишая пространства.       В глазах на секунду темнеет, но после воздух со свистом врывается в лёгкие. Поцелуи смещаются на его правую щеку, задевая шрам.       Изуку тяжело, рвано дышит — точнее пытается это делать. Лёгкие распирает от внезапного притока воздуха, тело бьёт неконтролируемая дрожь. Он совсем не чувствует пол под ногами. Реальность кажется такой размытой, и он чувствует только одно — губы. Они осыпают поцелуями слишком чувствительную кожу шрама на правой половине лица. — Хва… Хватит, — выдавливает из себя Изуку.       Голос дрожащий, хрупкий, словно бьющееся стекло режет тишину, которая ещё секунду назад была полна лишь шуршанием костюма и влажными звуками безответных поцелуев.       За секунду все прекратилось. Губы, что до этого сминали его шею, опускаясь ниже, просто застыли. Рука на талии ослабила свою железную схватку.       По позвоночнику проходит сильный разряд электричества, что приводит в движение парализованное тело. По венам вновь растекается кровь и конечности приходят в чувство.       Руки в шрамах на секунду наливаются былой силой и отталкивают от себя его тело. Бакуго бьётся коленом о журнальный столик и, даже не пытаясь устоять на ногах, падает в гору хлама за спиной, с грохотом поднимая облако пыли.       Изуку отступает. Один. Второй. Третий шаг.       Губы горят от чужого, полного злости и пьяной горечи поцелуя. Мидория стоит на ватных ногах, пока мир курсирует из стороны в сторону, сливаясь в одно сплошное пятно.       Сердце с оглушительным стуком бьётся в груди, разгоняется и со всей силы взрезаясь в рёбра. Изуку смотрит на свои ладони, на растопыренные пальцы и шрамы на них. Грубые рубцы, покрывающие всю кожу рук, что сейчас посмели оттолкнуть кого-то очень похожего на его лучшего друга.       Он его сейчас целовал…       Деку знал Каччана с самого детства. Они всегда были вместе. Прошли через множество ролей, и всё равно остались друг с другом. Мидория не помнит ни одного дня без Каччана. Всё детство он таскался за ним, пока тот вечно искал приключения и доказательства собственной силы. День за днём, пока не стало известно, что Изуку беспричудный.       И тогда всё переменилось. В одно мгновение вся дружба аннулировалась и тогда для Мидории начался ад. Он длился ужасно долго так, что приходилось отсчитывать дни до окончания школы — и всё из-за Кацуки Бакуго.       Всемогущий. Один-за-Всех и поступления в Юэй. Новые одноклассники и первый день, где он, не задумываясь, нарушил обещание, что дал своему кумиру и по совместительству учителю.       Стоило Бакуго только подумать о лжи с его стороны, как Деку сразу на одном дыхании выпалил ему правду.       Потом тренировки. Нападение Лиги Злодеев и первая схватка с реальным, а не наигранным злом. Один, второй и ещё множество раз — их класс сверкал в новостях.       Но ему из того времени в память врезалось совсем другое воспоминание. Та драка в тренировочном городке, после спасения Каччана. Он помнит её так, словно это было вчера.       Тогда в схватке, в ярких взрывах и зелёных молниях, бегущих по телу, Изуку увидел то, что до этого было скрыто под маской раздражения, злости и колючести — уязвимость, страх, разрывающую вину и стыд за свою слабость.       Он сам ему это показал. Сам открыл для него то, что предпочитал держать внутри.       Потом ещё одна ступень их истории — они соперники. Обгоняли, догоняли друг друга, с каждым разом повышая планку. Но стоило одному вырываться вперёд, тот сразу оглядывался назад, в ожидании второго. Догнал? Ну пробуй обогнать. И так из раза в раз.       После — команда, герои, что сражались один во имя спасения, другой — для победы. Множество раз прикрывали друг другу спины, без слов, по одному взгляду понимали друг друга. Знали, что стоит встретиться глазами и мысли станут общими. Победа будет за ними.       Их связывала дружба — редкая, почти нерушимая. Доверие, при котором не нужны слова. Общая цель, общее будущее, к которому они шли бок о бок. Всё пережитое не ослабило эту связь, а только сделало её крепче.       Даже после войны и после догорания уголков. В тот период Каччан был якорем в море хаоса внутри, он был твёрдой хваткой на плече, что не даст упасть. Даже после всего этого они остались друг у друга.       Да, со временем они стали видеться реже. Но они выросли. Это же нормально, что лучшие друзья видятся раз в месяц и созваниваются только по особо важным случаям? Так ведь у всех. «Каччан — герой. Он устает, нечего его беспокоить своим бредом», — повторял себе Деку из раза в раз.       В конце месяца они встретятся, и Изуку узнает, как у него дела. Хоть ему это совсем не по душе — заветный номер хочется набирать каждый день, человека хочется видеть ежедневно и знать всё: кого он сегодня спас, какой отчет сдал.       Все друзья такое терпят? Ждут заветный день в конце месяца и встречу в каком-нибудь домашнем ресторанчике с отдельной комнатой, чтобы им никто не помешал. «Раз другие терпят, и я тоже смогу», — уверял Изуку собственное отражение в зеркале.       Он должен быть рад, что Каччан вообще помнит о нём, а не забыл, как все остальные. Он всегда был лучший и всегда таким останется. Даже если бы забыл.       Но Кацуки Бакуго герой и поэтому помнил даже о таком, как он. Они до сих пор лучшие… До сих пор… Лучшие… Друзья не целуются.       Изуку знал, что это означает, но в голове сразу всплыли разные, совсем идиотские предположения, что это все может значить. Да, он думает: «Что может означать поцелуй?» У других людей это понятно. Изуку не раз видел влюблённых парочек. Поцелуи между ними — это самое естественное, что может быть. Но они не влюблённые. Они друзья. Бакуго его друг. Почему тогда он его поцеловал? — Прости, я всё испортил, — Бакуго лежит, не двигаясь и виновато скрывая лицо в ладонях. — Зачем? — только и может выдавить из себя Изуку. Он ждёт, всматривается в лежащую фигуру — пытается найти ответ, пока в голове проносятся десятки вопросов.       Кацуки делает тяжёлый, рваный вздох сквозь пальцы, но рук от лица не отводит. — Медленно прогрессирующие опухоли убивают человека за пять-десять лет, — приглушённо слышен ответ. Голос звучит пугающе ровно, почти безжизненно. — У меня уже семь. — Ты о чём? — шепчет Изуку. Чужой бред не укладывается в голове. Всё внутри и так сжимается от шока. Ещё немного — и его скрутит окончательно.       Кацуки медленно, через силу убирает руки от лица. Былой злости, горящего раздражения нет. В его глазах нет ничего — всё будто выжжено, вырвано с корнем, а на месте одна лишь пустота. — О тебе, Изуку, — выдыхает он, кривя губы в ломаной ухмылке. — Опухолью всегда был ты.

***

      Бакуго будет жалеть об этом всю жизнь. Блять, он уже жалеет, смотря в его полные шока глаза. Он будто осознал всё.       Кацуки всегда знал, что глупо надеяться на что-то. Никаких взаимных чувств ему никогда не светило. Просто иногда моментами Бакуго, конечно, поддавался соблазну и приписывал действиям Изуку свой контекст. «Надежда всегда умирает последней.»       Да, именно так. Она разбивается, подобно стеклянной вазе. Осколками впивается в кожу, вырывая из сладких фантазий и швыряя обратно в реальность. В ту, где он всего лишь лучший друг…       Где поцелуи с ним неприятны. Где запретный плод не просто хочется — он необходим, но в руках вянет, даже не успевает дойти до рта. «Любовь окрыляет.»       В его случае сбивает с ног и чудом только не разбивает голову. — Почему ты молчал?.. — голос Изуку дрожит.       Он пытается сдержать слёзы, но глаза стремительно намокают. Они сверкают, как грани драгоценного камня на витрине, который ему совсем не по карману. Бакуго опускает свой взгляд. Деку падает на диван, хватаясь за подлокотник, как за спасательный круг в бездонном океане.       Бакуго почти видит, как там внутри у Мидории Изуку бушует гроза. Как ветер из раза в раз бьёт пощечиной по листве, по толстому стволу огромного дуба, в попытках вырвать его с корнем. И у него получается — дерево качается из стороны в сторону, громко и протяжно скрипя. — Потому что трус, — как можно громче отвечает Кацуки, чтобы заглушить эти стоны, эти удары в голове Деку. Он всегда был трусом.       Деку был и будет его главной слабостью. И дело совсем не в Мидории Изуку. Проблема всегда в нём, просто с такими же буквами как у него в имени, как в фамилии и прозвище. — И эгоист. Знаю, что я дерьмо в твоей жизни. Знаю, что вина не даёт тебе сбросить мой звонок или не прийти на встречу, и пользуюсь этим, — продолжает Кацуки, сверля глазами потолок. — Нет, это не так! — говорит Изуку сквозь поток льющихся слёз. — Я знаю, что… — Бакуго пытается продолжать спокойно, но его почти сразу перебивают. — Ни черта ты не знаешь! — кричит Изуку таким звонким голосом, что можно было предположить, что на кухне посуда пошла трещинами. — Ты… Ты ч-что думаешь… я общаюсь с тобой из-за чувства вины? — Деку руками смахивает слёзы, вытирая щёки манжетами пиджака. Его голос дрожит, срывается на словах, но он твёрдо повторяет их снова.       Они поменялись местами. Теперь Кацуки должен сказать «да», но он не может этого сделать. Он молчит и этого хватает — Изуку всё понимает. В отличие от него самого Деку не будет вырывать из глотки ответ, который и так уже понятен.       Бакуго хочет отвести взгляд, закрыть глаза, заткнуть уши руками, желает, чтобы хлам под ним поглотил его. Лишь бы не смотреть на слёзы, текущие по шраму и ромбику из веснушек. — Деку, хватит, я… — осекается Кацуки оказываясь на коленях прямо перед сидящим на диване парнем. Деку слишком жёстко смахивает слёзы, растирает лицо, глаза. Его пальцы инстинктивно тянутся коснуться чужих ладоней, чтоб остановить их, но в последний момент замирают в воздухе. — Да… Да! Потому что ты тогда… умер. Умер! А я не… успел. Я опоздал, — Деку резко перехватывает его запястье. Сжимает до боли, мертвой хваткой — так сильно, что вырваться было бы просто невозможно. Свободной рукой он толкает кулаком в его грудь, чётко попадая в шрам под футболкой. — Даже с Один-за-Всех… Я не смог спасти тебя! Ты для меня важнее всех, а я не спас тебя, когда был должен! Я не… — Бакуго мягко, но настойчиво разжимает плотно стиснутый кулак. Он прижимает раскрытую ладонь к своей груди, сверху накрывая своей. Время снова останавливается, но ощущается это уже совсем по-другому.       Всё застыло — подобно солнцу перед тем, как набраться смелости и взойти. Как воробей, взмахнув крыльями, взлетает и мчится ввысь, навстречу свету. Солнцем было его сердце, воробьем — рука в шрамах, что прижималась к грудной клетке.       Оба чувствуют быстрее удары. Вибрация отдаёт в пальцы, как будто сердце тихо шепчет на ухо: «Эй, я тут работаю на износ, может хватит стрессовать?». Они должны послушать его, оно и так многое пережило.       Бакуго смотрит на Изуку и точно знает, что готов стоять на коленях всю жизнь, если будет гарантия или хотя бы малый шанс на то, что этот момент можно будет продлить навечно.       Чтобы зелёные кудряшки на голове так же обрамляли мокрое от слёз лицо. Чтоб капли на щеке застыли, продолжая сверкать серебром в лунном свете. Чтоб Кацуки мог дотянуться и слизать их языком.       Готов стоять на коленях до конца своих дней, пока над ним возвышается Мидория Изуку. Пока он смотрит на него и чувствует биение сердца, что принадлежало и всегда будет принадлежать — только ему одному. — Бьётся… — выдыхает Изуку и поднимает взгляд к его лицу. Кривая улыбка касается губ, щёки краснеют от глупости сказанных слов.       Шторм утихает. В его голову легко, как принесённый ветром листок этого самого дуба, приходит мысль. Он должен знать. — Да, только благодаря тебе…       Кацуки Бакуго должен был сказать ему это ещё очень давно. Сразу, как только открыл глаза, в тот самый момент, когда они встретились взглядами. Обязан был сказать после всего случившегося.       Но не смог. Испугался. Он трус, но сейчас ему нужно побыть героем. Хотя бы немного. — Помнишь, я рассказывал о видении в момент, когда моё сердце остановилось? — спросил Бакуго, сильнее сжимая его ладонь. — Ты видел Всемогущего, — кивнул Изуку, удивлённый такой переменой темы. — Да, но было кое-что ещё… Семь лет назад после Всемогущего я видел тебя… Точнее, нас, — он прикрыл глаза и, набирая в грудь побольше воздуха, продолжил. — Мы были ещё детьми, и нам с тобой одновременно выпала легендарная карточка Всемогущего. — Ты вспомнил этот момент? — улыбнулся Деку. — Да… Или, нет, наверно это была часть воспоминания и часть чего-то нового, — попытался объяснить Кацуки. — Помню, мы бежали с карточками в руках, и они светились у нас обоих. Они должны были превратиться, наверное, в световые шары, что летали вокруг, — это был такой бред, что Бакуго с каждым словом говорил всё тише и тише, опуская голову всё ниже и ниже.       Внезапно Изуку перевернул ладонь под его рукой и тесно переплел их пальцы. «Ты — герой», — повторил про себя Бакуго и сказал: — Но ты не отпускал карточку и поэтому я тоже держал её в руке и бежал дальше, — с горящими от смущения щеками, со сдавливаемой неловкостью и пуазами он всё равно продолжил. — И я всё понял. Я был так счастлив в тот момент… И в детстве этой карточке не потому, что она легендарная, а потому…       Алые глаза медленно поднялись обратно к зелёным. — Что она выпала нам обоим, — сказали они одновременно, смотря друг другу в глаза и держась за руки. Чувствуя, как две вселенных внутри становятся единым целым.