Случайный выстрел лучше справедливого суда

      Пять утра. Особняк Антонелли.       После всего, что произошло за эту ночь, последний нерешенный конфликт у Джорджа Расселла остался разве что с Оскаром Пиастри. Он уже и в окно его вытолкнул, и близкому навредил. Но все было даже не близко, чтобы задеть его самого. А тут, сам еле идя, осознавая, что натворил и как он дальше будет жить без Хэмилтона, которого убил самолично, напоролся на лежащего на полу Пиастри. И вот из полной тишины выжженной пустыни души резким фонтаном забила ненависть. — О, лежат, смотри. Кукуют, — усмехнулся Ферстаппен, решительно шагая к парочке. Следом за ним шел мрачный как туча Джордж, волоча за собой винтовку за ремешок. — Здарова, бандиты.       Джордж вывалился из мыслей, влетев в крепкую спину Макса, едва с ног его не сбив. Его глаза осмотрели происходящее. Злость внутри закипала. Оскар тут же отвернулся, прикрыв руками лицо. Расселл грубо толкнул Макса в сторону, подкинул винтовку, и наставил её прямо на Оскара — резко, без раздумий, как будто нажать на спуск было проще, чем заговорить. Ферстаппен сразу же схватил ее за ствол, отведя в сторону. Ландо зажмурился, не думая, не выбирая — просто действуя на чистом инстинкте. Он свалился на Пиастри, закрыв его собой, будто мог своим телом остановить пулю, остановить весь этот кошмар. Раздался выстрел — сухой, резкий, он ударил по ушам так, что даже стены будто вздрогнули. Пуля вошла в пол — совсем рядом, в считаных сантиметрах от головы Оскара, выбив щепку, подняв мелкую пыль. Ландо и Макс дёрнулись, как от удара током, их тела сжались, пытаясь стать меньше, незаметнее. А Оскар лишь прикрыл глаза — не зажмурился, а именно прикрыл, спокойно, почти устало, словно ждал этого удара. Как будто он уже знал: если кто-то хочет стрелять, он выстрелит. И прятаться от этого бессмысленно. Расселл замер, его пальцы всё ещё сжимали винтовку, но взгляд на секунду дрогнул — он посмотрел не на Оскара, а на Ферстаппена, который всё ещё держал ствол, не отпуская, будто боялся, что если разожмёт пальцы, случится непоправимое. — Ты что творишь? — выдохнул Ферстаппен, голос звучал низко, глухо, как раскат грома перед бурей. — Мы не за этим сюда пришли. — А за чем? — рявкнул Расселл, и в этом крике была не злость — была паника, загнанная в угол, та самая, что заставляет людей хвататься за оружие и целиться в своих. — Они всё испортили! И эта мразь австралийская виновата как никто другой! Уебок! — сорвался на крик Джордж, — Ну, что, сука?! Сейчас я с тебя за все спрошу! — он перезарядил винтовку, оттолкнув Макса от себя с такой силой, что тот уже свалился на пол, и наставил оружие на них. Оскар зажмурился, чувствуя, как его сжирают эмоции. Одна большая разъедающая изнутри беспомощность. Он в ловушке, и последнее, что его колыхало, так это психопат с винтовкой. Признание в собственных слабостях настолько сильно выбило, что даже если его сейчас арестуют и по его достижениям посадят на пожизненное, это не вызовет и половины того вихря, что творился внутри. Ландо замер, сидя на коленях, закрывая собой Оскара. Его испуганный взгляд не моргал — он смотрел прямо на Джорджа, будто пытался прочесть в его глазах хоть каплю прежнего себя, того Джорджа, который прикрывал спину, а не целился в лицо. В голове не было ни одной мысли — даже самой странной, самой нелепой. Только абсолютная, кромешная тишина — и как же, чёрт возьми, это пугало. Это было страшнее криков, страшнее выстрелов. — Остановись, — приказал он, и это слово ударило Расселла, словно ледяной водой облило. Тот дёрнулся, будто только сейчас осознал, что держит винтовку, что палец лежит на спусковом крючке, что он стоит напротив людей, с которыми прошёл всю ночь, полную приключений, и остался живой. — Не смей ничего решать на эмоциях. Тебе не за этим винтовка в руках нужна. — Я уже давно все решил. Эта… — Где Франко? — насторожился Макс. — Вы чего одни? — Он увел Кими и Оливера за собой куда-то вниз, — осмелел Ландо, сев на колени. Почувствовал, как Оскар вжался в его спину, спрятавшись за него. — Джордж, послушай меня. Опусти оружие, — голубые глаза, одарившие ледяным арктическим холодом, уставились на Норриса, который говорил так медленно и неуверенно, что уже даже Максу хотелось дать ему подзатыльник для ускорения. — Я понимаю, что тебе сейчас плевать. Но… — Да, ты прав. Мне плевать, — перебил его Джордж. — Пиастри, так и будешь за чужую спину прятаться или осмелишься мне посмотреть, как мужчина мужчине, в глаза? — Странно об этом рассуждать, когда ты с винтовкой в руках, — буркнул Ферстаппен и потянулся за сигаретой, — а он как лох с одной лягушкой. Этой лягушкой даже не кинешься ни в кого, она разревется и засохнет, пока летит.       Зажав сигарету в губах, подкурил и сложил руки на груди. Он прекрасно понимал, что в винтовке остался последний патрон. И последнее, что ему хотелось, так это чтобы потом пулю достали из трупа Оскара в одном из моргов. Макс понимал, что Оскар заложник обстоятельств. Судя по разбитому состоянию Ландо и тому, что Оскар прятался от них, они все же смогли поговорить. Отлично. Только вот результат не ясен. Оба в максимально разбитом состоянии. Он может затормозить Джорджа, отдернув его. Но хотелось ли это сделать? Не особо. — Подними руки, чтобы их видели, — приказал Джордж. — И вставай. Иначе я эту лягуху дрянную пристрелю и мне будет совершенно не жалко.       Оскар, вжимающийся спиной в спину Ландо, торопливо вытер руками слезы. Как же он жалеет обо всем том, что сказал. Сказал ли он правду или сделал всё, чтобы Ландо оттолкнуть? В такие моменты он говорит то, что окончательно должно всё разрушить, потому что внутри есть понимание: он сам не выдержит эту точку поставить. Простейшая попытка сделать так, чтобы обратного пути уже не было. Чтобы стоящий напротив отвернулся, разозлился или возненавидел. И только тогда Оскару не придется снова сомневаться или возвращаться. Он прекрасно понимал, что не хочет сделать ему больно, просто пытается защитить себя от очередного отката назад. Потому что если оставить эту дорогу, он ей точно воспользуется.       Слова часто не совпадают с реальными чувствами, потому что это не про искренность. Не про то, что он правда чувствует, а про попытку насильно завершить то, что внутри еще не отпущено. Он сам в себе терялся: правда ли любит Ландо или просто привязан к нему? Не надо было преступать границ в этой ситуации, а постараться выдержать это состояние без разрушения. Настоящая точка поставится не через конфликт, а через внутреннее равновесие. Надо было просто дать себе паузу. Не принимать судьбоносных решений на пике эмоций.       Он медленно поднял руки над головой и, качнувшись телом вперед, с трудом без помощи рук поднялся на ноги. Медленно отошел от Ландо. Макс с улыбкой протянул ему руку. Увидев, как Ландо уполз в чужие руки, Оскар обреченно уставился на Джорджа. Ландо неуверенно схватился за чужую ладонь и поднялся с её помощью на ноги. Макс вопросительно потрогал мокрый рукав и задрал его. Увидев покрасневший бинт, тут же толкнул Ландо вон и решительно пошел следом за ним. — Пускай мальчики сами разберутся, — выдохнул Макс. — А если что-то случится? — растерянно спросил Ландо, шагая вперед. — Ну, значит такова судьба.       Часть его не хотела увидеть этого убийства. Если Оскару повезет, он вернется раньше, чем его пристрелят. Открыв дверь, затащил Ландо за капюшон за собой. Усадив на край стола, принялся рыться по ящикам. Ландо забрал из его губ сигарету. Болтая худыми ногами, сделал затяжку чуть глубже привычного. Облизнул губы от неприятного привкуса. Наклонил голову, наблюдая за Максом. Тот же, найдя новый бинт, встал перед ним. Ландо обхватил его ногами, придвинувшись чуть ближе, и сам задрал рукава, вытянув худые ручки. — Какой ты послушный стал, — поразился Макс. — Как поговорили? Услышал что хотел? — Услышал, — смело признался Ландо. — Оскар сказал мне, что любит меня, — Макс впал в ступор, сжав хвостик от бинта, и медленно поднял голову, не поверив его словам. — Но следом я услышал — «забудь, это все неправда». Мы застряли на том же самом месте, с которого и начинали. Но было чертовски приятно услышать от него признание, что я ему нравлюсь. Аж прям жить захотелось. Как хорошо, что это ненадолго, — Макс недовольно покачал головой, продолжив очередную спасательную операцию. Бинт свалился мокрой тряпкой с изуродованных рук. Ландо же обернулся, смотря на мертвого Хэмилтона. — Я не верю, что Оскар работал с ним. Не верю в его слова. Дай мне еще один совет. — Время бесплатных советов закончилось. — Я могу минетом расплатиться, хочешь? — Заткнись. Это единственное, что я сейчас от тебя хочу. Давай больше не «ква»? — У-у-у, почему не «ква»?! — возмутился Ландо. — Потому что все время, которое ты мог потратить на «ква», его мы потратили на побеги и перестрелки, и тебе теперь надо будет собраться, дотащить нас до гаражей и угнать пару машинок. Осталось только рабочее время. Соберись. И да, попрошу не умирать без необходимости.       Он промокнул раны, посмотрев на них под лунным светом. Ему явно становится хуже. Он буквально видел, как острый край кости торчит из-под ошметков кожи. Устало вздохнув, уперся руками около его бедер, склонив спину, не зная, что дальше с этим делать. Очевидно, нужна помощь серьезнее. Но идей не было совсем. Уж насколько Ландо был дурак невозможный, настолько же приятно с ним было работать. Он даже в своем разбитом состоянии справился с работой идеально. Да, с ним приходится натурально нянчиться, когда он начинает выдавать какие-то очень странные действия, вроде того, чтобы начать петь лирические произведения о любви в особняке, переполненном врагами и мертвыми людьми, или это его «ква», сказанное вообще невпопад, словно ведешь трехлетку из детского сада домой. Но эти раны. Но эти увечья. Глаза замерли на худых руках. Стоило, пожалуй, Оскару спасибо за него сказать. Если в чем Пиастри и прав, так это в том, что они вдвоем и правда сделают все, что от них требуется. — Почему ты начал помогать мне? — не удержался Ландо. — Ты же меня ненавидишь. — Не самая простая ночь выдалась. — Ты победил меня там, где хотел. Унизил так, как хотел. — А ты продолжаешь ко мне жаться. — Ты сейчас для меня неплохой якорь, чтобы не выпадать из реальности, — спокойно признался Норрис, которому было явно плевать на то, что он враг. — Ты навредил мне, но этим самым успокоил мысли в голове. И тот факт, что Джордж вытер об тебя ноги, а ты продолжаешь бежать впереди него и подставлять спину под его удар… Я вижу в тебе себя. Особенно когда сам бегаю за Оскаром, который, видимо, где угодно, но только не со мной. Мне от этого становится легче. Легче, что я не один в своих проблемах.       Макс молчал, сгорбив спину, остановив взгляд на уродливых чужих руках. Он понимал, что если бы не Джордж, он сам был бы таким же. Наверняка был. Только пока Ландо уродует свое тело, Макс пьет и садится за руль. Способы разные, а результат, что они оба хотят получить, — одинаковый. Он оттолкнулся руками от стола и, положив осторожно пальцы на больную руку, прошептал: — Постарайся не заорать. Будет больно. — Мне не будет. Я уже ее не чувствую, — Ландо смело закрыл глаза, расслабив руку.       Макс очень осторожно вжал косточку обратно. Ландо стиснул зубы, но промолчал. Было больно, но виду он не подал. Ферстаппен же постарался как можно крепче зафиксировать руку. — Как собрался болид угонять, если боишься за руль сесть? — Я не думал над этим. На месте разберусь.       Пока они сидели в полной тишине, за стенкой же Джордж и Оскар продолжали решать свои проблемы, хоть уже и в одиночестве. Пиастри натурально отползал от врага. Сегодня умирать не сильно хотелось. Еще шаг, и широкая спина уперлась в стену. Перед ним — взбешенный враг. Самый настоящий враг. Вроде бы, до всего происходящего была опасность смертельного исхода в войне между Норрисом и Ферстаппеном, а получилось, что теперь у него проблемы с Расселлом. Этот нарцисс с психопатией, вообще стреляющий по всем без сожаления, прицепился к нему, и было непонятно, каким средством его отогнать. Он уже и больно делал, натурально кусая его за руки, что хватали его тело. Он уже по-доброму пытался договориться, не выдавая себя. Но бестолку. Все равно новый раунд и новый вызов.       Джорджу же было абсолютно плевать, что он лишится того, кто может его отсюда вытащить. Всегда можно после окончания комендантского часа выбить очередное окно, прыгнуть в свой мерседес и усвистать на нем в сторону алого рассвета. Но вот правом облить Пиастри собственной кислотной болью он непременно воспользуется. Убийство Хэмилтона затушило полностью его огонь внутри. Принесло столько успокоения, что хотелось просто лечь, закинув голову, и не двигаться до конца века. Но вот Оскар. Чертов Оскар, мать его, Пиастри, что все это время скалился ему своими беленькими зубками, прикидываясь добреньким, а следом решил напугать грозным видом чудовища. Что же, его чудовище фальшивое, как купюра в три доллара. И выдавалось это не самыми очевидными способами.       Он позволит себе выплеснуть гнев на него. Разорвет его голыми руками, если хоть одно слово ему сейчас не понравится. А оно не понравится. Если даже взгляд будет неправильным и его можно расценить не так, он расценит его не так. — Что-то чудовищем ты был посмелее. Где вся твоя прыть, чудовище?! Или я за ленточку на маске зацепился? — Джордж решительно подошел к Оскару и толкнул дулом ружья голову к себе. Арктический лед в глазах британца столкнулся с невероятно теплыми светло-карими глазами австралийца. Пиастри шумно дышал, стиснув зубы. Молчал. Кажется, даже не моргал. — Ну ты и мразь, — приставил винтовку к глотке. Холодный металл коснулся кожи, и даже это прикосновение казалось обвинением. Он положил пальцы на спусковой крючок — не вдавливая, но и не убирая. Это была пауза, наполненная смертельной тяжестью. Положил пальцы на спусковой крючок. Оскар замер. — Льюис мне все рассказал. Я все знаю. И теперь, когда он мертв, ты последний свидетель моей слабости. Я от таких избавляюсь быстро и без сожалений. О чем ты знаешь? — Обо всём, — смело заявил Оскар, стоя с поднятыми руками, но не от страха, а будто хотел показать: он не собирается драться. — О том, что ты слабак, например, — начал он, и в голосе снова мелькнула привычная дерзость — та самая, что всегда помогала ему держаться на плаву. Он открыл было рот, желая в очередной раз кольнуть Джорджа, бросить ему в лицо ещё одну колкость, чтобы сбить этот ледяной взгляд. Но вдруг замолчал. Резко. Как будто сам услышал, насколько пустым и жалким звучит это бравадное слово рядом с дулом винтовки. — Что заткнулся? Говори. Или с винтовкой у горла уже не такой отважный?       Оскар медленно опустил взгляд — не в знак покорности, а потому что вдруг увидел не дуло, а руку Джорджа. Пальцы на спусковом крючке дрожали. Совсем чуть‑чуть, почти незаметно, но Оскар это заметил. И в эту секунду вся его бравада рассыпалась, как карточный домик от лёгкого дуновения. — Ты покончил с Льюисом? — Джордж кратко кивнул. Настолько кратко, что это показалось действием, полным автоматизма. Пиастри нахмурился. Медленно опустил руку и одним осторожным, почти невесомым движением пальца отвёл винтовку в сторону от горла. Не резко, чтобы не спровоцировать Джорджа на рефлекторный выстрел, а мягко, как отводят лезвие от вены. — Я твои тайны никому не расскажу. — Не расскажешь — я тебя сейчас убью, — спокойно ответил Джордж. Он не сводил взгляда с Пиастри, будто проверял, хватит ли у того смелости стоять на своём. — Чего зареванный весь? Меня испугался? — Нет, — тихо, но твёрдо сказал он. — Не тебя. Себя. С Ландо поговорил, — признался Оскар. — А ты чего? — С Льюисом. Половину прошлого себя пришлось сжечь. Но поболит и пройдет. Не обращай внимания. — Когда ты открыл рот и признался, что был близок с ним еще до того, как тебе стало восемнадцать, я сразу все понял. Понял, что Льюис мне наврал. Он сказал, что все было добровольно. А ты так не сказал. — Это не твое дело, Пиастри. Я тебя уже один раз предупредил, чтобы ты не совал нос в мои дела, в мои чувства и вообще меня лишний раз не трогал. Хочешь еще раз полетать с окна? Я тебе устрою незабываемый полет.       Оскар не отвёл взгляд. Он не пытался вырваться, не дёргался в хватке Джорджа — просто стоял, позволяя тому сжимать воротник, позволяя этой ярости обрушиться на него, будто знал: если сейчас дёрнется, Джордж сорвётся окончательно. — Я знаю, каково это, когда по твоей слабой неустойчивой психике проходятся чужие руки. И ты сам себя не понимаешь, — признался Оскар. — Я просто знаю это. Я сам это проживал. — А ну, заткни свою пасть, Коала, пока я дыру в тебе не проделал, — он дёрнул его за рубашку, сжав воротник на горле удушающей хваткой. — Будь моя воля, я бы тебя сейчас прям тут заживо сжег и сунул твой прах в помойку. Не смей это трогать. Не смей тянуть свои грязные руки к моей душе. Ты не знаешь, каково это, когда тебя топчет и крошит человек в половину старше тебя, делая из тебя неизвестно что. Что ты для него просто кукла для экспериментов. Отбивает все желание что-то чувствовать и любые эмоции. Путает все мысли, настраивая их только на нужный ему порядок. Когда ты сам себе не принадлежишь, — он тряхнул Оскара за воротник, резко, до хруста в шее, и в его глазах плескалась не просто злость — там была та самая чёрная, выжженная пустота, которая появляется, когда ты столько лет носил в себе эту боль, что она стала частью тебя, как шрам на коже. — Что ты смотришь на меня со страдальческим видом?! Мне не нужна твоя жалость. — Это не жалость, — тихо сказал он. — Это узнавание. Потому что я тоже был этой куклой. И я знаю, как хочется потом всем подряд доказывать, что ты не кукла. Что ты сам решаешь, кого убивать, кого спасать, кого ненавидеть. И как эта злость потом ест тебя изнутри, пока ты не начинаешь верить, что, кроме неё, у тебя ничего и нет. Эта жалость не нужна, — признался Оскар. — Жалость — это последнее, что ты хочешь чувствовать, когда с тобой так поступают. Когда использовали и вытерли ноги, первое, что хочется сделать, — это восстановить чувство собственного достоинства. Но сжигать прошлое, каким бы оно не было, это очень плохая идея, Джордж. Я знаю, потому что я уже поступил так. Тебе была интересна история про Белый Мустанг. Я не смогу осилить рассказать ее тебе полностью. Но я тоже попался под не самого хорошего человека. Который видел все мои развороченные раны, знал все травмы, но все равно поступил так, как посчитал нужным, — он говорил едва слышно. Джордж наклонился к нему, не сводя взгляд своих голубых глаз с его покрасневшего лица. — Нельзя обесценивать это прошлое. Это уже часть тебя. Ничего хорошего из этого не выйдет. Тебе станет некуда вернутся. Когда избили и бросили, всегда хочется найти какую-то опору и силу. И она в твоем преодолении этой прошлой черноты. — Под кого попался? — Под жизнь, — улыбнулся грустно Оскар. — У меня тоже не самые приятные родители были. Я вижу те же травмы в тебе, которые десятки лет прятал в себе. И вижу, каким взглядом ты смотришь на тех, кого рискнул подпустить ближе. И понимаю, какая едкая эта боль, когда смиренно опускаешь руки, перестав держать дистанцию, и замираешь. Ожидаешь — ударят или нет. И тебя бьют, — Джордж слушал его внимательно. Чужие слова мягким бинтом прятали раскрытые раны. Не казались лживыми его слова. Он точно говорил правду. Точно знает, что это за проблемы. — У тебя два разных человека, а у меня был один. Один и за врача, и за палача. Ты умнее. Резко дернув руки из оков, встав на ноги, не дал себе права на передышку. Одна ночь все решила, да? — Расселл кратко кивнул. — Ты утром был с Хэмилтоном, а следующий рассвет встретил уже с Ферстаппеном, — и снова кивок. — Знаю, каково это, когда простить не сможешь, но отпустить уже не сложно. Я был на этом же самом месте. Только вот мне попался не взбешенный бык, на котором хрен усидишь, а… — Ландо? — удивился Джордж, опустив окончательно оружие, будто уже не так яросто порывался стрелять. Оскар кивнул. — Неужели? — Мы были в начале своей истории в положениях ровно наоборот. Я тоже нетерпим к жалости в отношении себя. Выдохни. Я тебе не враг. Мы одни?       Расселл обернулся, за доли секунды осмотрев территорию. Ни движения. Ни живой души. Только с десяток мертвых душ свидетелей. — Мы одни, — он снова вжался в него. — Драгоценности у тебя? — У меня. Около перил, — Оскар смотрел на помрачневшее лицо. — Ты точно в порядке? — Я в тебе не нуждаюсь. Не уходи с темы и не беси меня.       Оскар даже спорить не стал. Поджал губы. Дёрнулся, когда винтовку приставили снова к шее. В полной тишине к лестнице главного холла вернулся Макс, ведя за собой за руку Ландо. Он шел неслышно, прекрасно понимая, что может что-то спугнуть или как-то испортить напряженный момент. Уселся у стенки, подогнув одну ногу, смотря на два силуэта впереди себя. Ландо медленно опустился рядышком на колени, прижав запястья друг к другу. Отсюда все прекрасно слышно. И если что — пространства не так много, чтобы, при острой необходимости, остановить происходящее. Ни Расселл, ни Пиастри не почувствовали чужаков. — Что значит ты работал с Льюисом? Как это произошло? Льюис мне все рассказал. Но я хочу услышать это из твоих уст, — он смело врал. Свидетелей рядом не было. Считать его ложь невозможно. Он так думал. — Если ты сейчас хоть что-то не скажешь, я отправлю тебя прямиком в реку Стикс прямым беспересадочным рейсом. Будешь уже не Хароном с компьютером в руках, где открыта карта подземного мира, а одной из миллионов усопших душ под ногами Аида. — Я напоролся на него на одной из наших вылазок три года назад. Обычное рутинное задание. Оно оказалось последним для нас в Бристоле, хоть я и не придал тогда этому значения, — несмело начал Оскар. — Простая побрякушка в дорогом особняке. Но все не очень задалось с самого начала. Нам оказали сильное сопротивление. Ландо попался под охрану, едва успев пройти через первый барьер. Навредили ему. Очень сильно. Мне пришлось за ним бежать. И только я успел добраться до него, как прихвостни Льюиса поставили меня на колени. Избили, все, что я забрал, отобрали. Переломали меня всего. Так же, как и ты, один из них наставил на меня оружие. Сказали, что дадут мне шанс уйти живым, если я сдам того, кто меня на этот заказ отправил, и забрать одну драгоценность. Оставили Ландо в заложниках, — Джордж положил пальцы на спусковой крючок, вжимая его всем телом в стену. — Я сделал все, как они просили. Все им достал. Всех им сдал. Мне было важно уберечь Ландо. И так я и познакомился с Льюисом. Оказалось, это просто проверка. Он решил, что эта проверка подойдена. И взял меня к себе на службу. На службу, на которую я не соглашался. На работу, которую я даже не искал. У меня не было никакого желания оставаться рядом с этим человеком. Мне кажется, что вся Британия знает, что он был за выродок. Я тогда не был исключением. Но все равно было страшновато его ослушаться. Пришлось прикинуться милым вежливым мальчиком. — Это у тебя получается лучше всего, — надменно фыркнул Расселл. — Моя приятная внешность, аккуратный внешний вид и чистая речь специально для этого. Я просто надеваю маску, нужную под конкретную ситуацию. И меня уже никто в моей лжи не распознает. Было даже такое, что Ландо мимо меня пробегал, настолько я естественно вписывался в окружающий ландшафт.       Ферстаппен повернул голову, вопросительно посмотрев на Ландо. А тот, лишь глупо улыбнувшись, отвел взгляд. Опустил руки, сидя, сгорбив спину и поджав ноги близко к себе. Макс остановил взгляд на худом силуэте Джорджа, слушая очень внимательно, как Расселл ведет допрос. Он сам не один раз попадался под него — выкрутится из вопросов при должном желании можно. Но сейчас было непонятно — либо Оскар не хочет этого делать, либо возможности не было даже у такого верткого ужа, как он. — Тебя даже на банкете никто не заметил. Твоя протокольная морда висит в списке на розыск третий год. За твою голову назначена награда. Но если за Ферстаппеном бегает тьма охотников за головами и периодически его пытаются поймать — ты ходишь по городу среди бела дня, живешь свою обычную жизнь, словно это вообще не ты. Ты столкнулся лицом к лицу с хозяйкой аукциона, с этой Антонелли, а она лишь мило с тобой пофлиртовала. Я бы тебя на нож посадил. А ей было плевать. — Мое спокойствие и невозмутимый вид — десятки лет тренировок в самых тяжелых условиях. Ты же видишь, кто рядом. Иначе мне было не выжить. Если бы с Ферстаппеном не полгода жил, а как я — десять лет, ты был бы еще лучше в мимикрии под реальность, чем я, — Джордж задумался, кратко глянув на потолок и, хмыкнув, кивнул, признав «некоторые проблемы» в их окружении. — Ну… Вероятно. Вернись к теме. То есть… Ты был в его агентурной сети? — Да, какое-то время пришлось в этом капкане посидеть, пока я продумывал план, как оттуда выскочить живым. Это едва ли две недели продлилось. Я прошёл через несколько ограблений по его приказу. Но Льюису категорично не нравился Ландо, что за мной заезжал. Как бы я ни упирался, что Ландо просто друг, просто напарник и вообще занят другим, никого этого не волновало. Видишь ли, пока я пытался вытащить Ландо из очередной передряги, сам Ландо, очевидно… сдался ему. Я не знаю как. Не знаю, в каком плане. Ландо мне уже тоже не скажет — память это все смыло… Ну, так просто получилось. Тогда такие обстоятельства были… А спросить напрямую мне всегда было просто страшно. — Какие обстоятельства? — нахмурился Джордж. — Ты детали не утаивай. — Это наше с Ландо дело. Тебя оно не касается. — Мое ружье все еще рядом, — предупредил его Расселл. — И там как раз последний патрон. Я тут диктую условия. И я спрашиваю — что за обстоятельства? — Он сидел на наркотиках, — с сильной болью в голосе сказал Оскар. — Я не хочу этот период в наших жизнях вспоминать. — Хорошо. Теперь у меня больше ясности, — уступил ему Джордж. — Ты можешь ближе к делу? — Там сама история очень короткая. В один из вечеров, когда я пришел сдавать ему очередную его драгоценность, меня отправили к нему на поклон. Я понимал, что будет беда. Не знал, что настолько. Льюис поставил мне условие, чтобы я отказался от Норриса. Чтобы я избавился от него. И это был уже не совет. Это был приказ. Но я не собирался этому приказу подчиняться, — Пиастри отрицательно покачал головой. — Я близких ни на какие деньги не поменяю. Мое окружение — единственные люди, которые мне не воткнут нож в спину. Я даже подозреваю, зачем он это заставляет делать. — Считает, что если у тебя кто-то есть за спиной, ты становишься слабым, — согласился Джордж. — Откуда ты узнал про мою историю? — Я выяснял, зачем я ему нужен. Чем я ему приглянулся. Наугад предположил, что я ему кого-то напоминаю. Он после одного из заданий рассказал обезличенную историю, когда я дал ему очередную ложь под видом правды — я остаюсь на него работать и соглашаюсь на все без разбора. А потом, после того, как мы встретились за одним столом, я решил порыться в ваших с Максом биографиях. Два звонка в туманный Альбион знакомым, и обезличенная история обрела твои краски и твой шлейф. Я сложил одно с другим, сложил и то, что шлейф твоей истории похож на мой. Вот и проблемы с родителями. Вот и проблемы с окружением. Вот и сомнение, прикрытое храбростью. Я смотрел в мутное стекло и распознал только тебя. Больше некого. Только ты в его окружении был такой. Мне сказали, что он много так кого вербовал. Примерно такого же возраста. Словно… Перебирал. И у всех одни и те же проблемы. — Я хотел просто уйти от родителей. Просто уехать, сменить все, чтобы никто меня никогда не нашёл. Но мне не дали такого выбора. Почему-то сейчас мне кажется, что, если бы я просто уехал, то мне было бы сильно легче, чем то, что я пережил в этой эмоциональной мясорубке. Ты не согласился? — Нет. Я ему сразу сказал, что я на это не пойду. У меня уже был план побега, и подчиняться я ему не собирался больше. Ему было плевать. И он вручил мне пистолет в руки. И заставил открыть огонь.       Джордж разжал руку, отпустив наконец его воротник. Оскар помрачнел, опустив голову. Этот рассказ старую рваную рану раскрыл. Ландо сидел, замерев, вытянув руки через согнутые ноги. Распахнул глаза в ужасе. У них было такое? Такое правда было?! А где он был в этот момент сюжета? Он повернул голову, смотря на Макса. Тот лишь пожал плечами в ответ. — Я сидел на наркотиках? — растерялся Ландо, осознав услышанное. — Был момент, да, — Макс закинул голову, говоря едва слышно. — Победы плохо на тебе сказываются. Получается, он тебя на себе вытащил. А я-то все гадал, как ты так быстро соскочил. Сука, Пиастри, блять… — он покачал головой даже не в силах предложение закончить и потрепал свои волосы. — Я в ахуе… — Я тогда пятерых из его шайки ранил, — продолжил историю Оскар. — И его самого. Самого Льюиса. Я в первый и последний раз держал в руках оружие. И больше не хочу проживать то, что прожил, когда пошел на убийство. Сейчас Ландо в безопасности, и ему ничего не грозит, кроме его собственной психики. Он сам этого не помнит. Или притворяется, что не помнит. А я и рад был бы забыть, да уже не смогу. Это мой груз. И мне с ним идти до конца жизни. — Значит Ландо твоя уязвимость. — Нет, — Оскар улыбнулся. — Мы с ним всю жизнь были просто друзья. — Просто друзья не ебутся.       Оскар отвел взгляд. Не стал ничего говорить — не было смысла. Джордж же мягко отпрял от него. Задумчиво поправил уголок мятого воротника на белоснежной рубашке. — Ладно. Я дарю тебе временное прощение за такое признание. Пока помилован. На следующем своем проебе и попытке меня запутать я тебя или пристрелю, или заставлю рассказать более важное что-то.       Сам ведь даже вида не подал, что собственные внутренние демоны шатали сухое дерево психики, пытаясь его сломать. Ноги совсем ватные. Он вжался в стену рядом. И им обоим предстала картина сидящих на противоположном пролете от лестницы Ландо и Макса. Пиастри завыл от обиды, закинув голову. Сполз по стене, закрывшись руками. На лице Джорджа же была улыбка. Он победил. Его взгляд остановился на Ферстаппене, что ему с улыбкой подмигнул. Ландо же сидел, обняв ножки, видя, в каком состоянии Оскар, даже не знал, как относится к услышанному. Слишком много этой ночью между ними изменилось. Словно они проходили галопом все пропущенные три года жизни. И к ужасу самого Норриса — он прекрасно начал чувствовать, что этого человека, который был рядом с ним почти десять лет, он совершенно не знает. Думал, что хорошо и близко с ним знаком. Сейчас уже так не казалось. Сейчас перед ним снова был незнакомец. — Надеюсь, с проблемами в Раю покончено. Со смертью того персонажа за стенкой проблем больше быть не должно. Я предлагаю разделится, — смело сказал Макс, словно ничего не слышал и просто так сидел. — Вы двое идете за Франко, а мы спустимся вниз и заведем машины. Подождем вас на улице. — Сколько времени осталось? — Минут сорок, — Макс стер кровь с циферблата часов и посмотрел на бегущие стрелки. — О, ну, да. Идите, выясните, где держат Колапинто, заберите его с собой, и погнали из этого места. — Если его еще держат… — нахмурился Джордж, повесив винтовку на плечо. Решительно дошел до валяющейся в уголке второй. Достал из нее все патроны, оставив только один. Бросил ее Максу. Ферстаппен ловко поймал винтовку левой рукой и с трудом с ее помощью поднялся на ноги. Рывком за капюшон поднял на ноги Ландо и потащил за собой, как ребенка. — Стакан наполовину полон, Макс, — фыркнул Джордж, вставляя быстро патроны в магазин. — Не будь пессимистом хотя бы тут — мне тебя за пределами особняка хватает. — Я реалист, — Ферстаппен встал перед ним, вцепившись в капюшон Ландо мертвой хваткой. — Эти люди не выглядят так, словно берут пленных. А Франко не похож на пленного, давай будем честны, — он отвел взгляд вниз. — Эй, Коала, в себя приходи быстрее. Как я могу выйти на последний этаж?       Пиастри, весь бледный и растерянный, притянул к себе портфель. Прикрывшись ногами, чтобы не показать весь свой улов, вытащил ноутбук. Макс повесил винтовку на свое плечо. Джордж же навис над Оскаром, всунувшись в экран мордой. Макс заглянул с другой стороны. Оба увидели очень красивую фотографию какого-то города. Они вдвоем даже близко такого не видели. Оскар раскрыл карту. Потратил меньше минуты, чтобы посмотреть на то, куда идти и как можно сделать это быстрее всего. — Франко, — Макс хмыкнул, решив воспользоваться наушником. Вдруг еще не все потерянно? — Если слышишь и готов уйти с нами, дай нам знак, где ты. Оскар нас отведет к тебе. — Не хочу показаться наглым, — раздался испуганный голос в наушнике. Франко не был в безопасности. — Но вот вид из окна у тебя не очень. Почему ты не выбрал спальню с другой стороны? — Тут хотя бы в окне ни одной лошади нет, — раздался в ответ голос Кими. — Мне их хватает по дому расставленных и на курсах по верховой езде. — Я понял, — дрожащим голосом сказал Оскар, боясь даже взглядом напороться на Ландо. Его съедал стыд. Стыд за все сказанное. Ощущение, словно он стоял голый на коленях перед ними. Словно все видели его слабости. Какой же он дурак. — Ты в спальне Кими, — Франко чихнул в качестве согласия. — Мы с Джорджем тебя сейчас заберем.       Макс присмотрелся к тому, как Оскар открыл план первого этажа. Заметил и лифт, что ведет в подвал нужного им гаража. Конечно, он им это не скажет. Будет их маленький лягушачий секретик. Он выпрямил спину и хлопнул Ландо по покрасневшей щеке. Норрис даже не понял, за что ему прилетело, и похлопал глупо глазами. Макс запустил руки в кудряшки, мягко их растрепав и вернув им привычный взъерошенный вид. Так-то лучше. А то что он один ходит потрепанный. — В себя приходим, лягушонок. Я иду, а ты не отстаешь. Идем с одной скоростью — с моей. Ты понял меня?! — Понял, — тихонько согласился Ландо и опустил голову, смотря на Оскара, что прикрыл рукой лицо наполовину, стыдливо отвернувшись от монитора. — Эй, Оск. Все хорошо. Это просто прошлое. И это тоже будет через пару часов просто прошлым. Очень веселой историей станет через пару лет. Правда-правда. — Мне бы твой оптимизм, — поразился Джордж, сложив руки на груди и выпрямив спину. — Он из любой своей психотравмы такие стенд-апы расскажет… — растерянно выдохнул Оскар. — Идите уже. Мне подумать надо, как туда добраться. Пять минут тишины дайте.       Макс подошел впритык к Джорджу. Покорно закинул голову, когда Расселл вцепился в его горло цепкой рукой. Хищно оскалил острые зубы. Джордж едва слышно порычал на него и впился поцелуем. Макс смело отвечал на поцелуй, кусая тонкие губы. Ландо с завистью наблюдал за ними, спрятав ручки неловко за спину. Ему хотелось быть таким же — дерзким, бесстрашным, готовым смотреть опасности прямо в глаза. Он опустил голову, чувствуя себя маленьким и лишним на фоне этих стальных нервов, этих сжатых кулаков, этих ледяных взглядов. Пиастри сидел, спрятавшись за экраном ноутбука и просматривая план дома. Не может же быть такого, что это один-единственный выход. Он потер руками лицо. Эмоции вытащили из него все силы. Усталости было настолько много, что казалось, будто он просто уснет на бегу. Ландо же заглянул кратко в портфельчик — сделал вид, что что‑то ищет, будто если он будет копаться в вещах, никто не заметит, как сильно у него трясутся руки, в которые начала возвращаться боль и в которых остались все его нереализованные страхи. И вдруг, среди смятых бумаг, чего-то объемного в полотенце и уставшего от всего происходящего Дисмаса, он увидел привязанный к внутренней стороне платок — совсем небольшой, потрёпанный, выцветший, но такой родной, что от одного его вида в груди что‑то щёлкнуло и стало чуть легче. Он выпрямился, заметив недоверчивый взгляд на себе. Говорили десятки раз не трогать чужие вещи, а он все еще не мог удержаться. Подергал Макса за рукав, поторопив. Но Ферстаппен наслаждался поцелуем с Джорджем, вцепившись в него. — Э-э-эй! — затянул Ландо. — У меня энергетик остывает в машине. А можно побыстрее?! Я голоден!       Джордж отмахнулся от него, схватив Макса за волосы. Как же это было приятно. Особенно осознавая тот факт, что Макс все равно остался с ним. И именно что Макс оказался рядом, поймав его, ослабевшего, не дав упасть окончательно. Слишком много в нем было внутренней силы, с которой было невозможно спорить. Неохотно отстранившись, он хищно облизнулся. — Я подожду внизу, детка, — прошептал Макс, любуясь невероятно выразительным взглядом из-под длинных ресниц. — Не задерживайся долго. — Не от меня зависит. Как макияж подсохнет. Проебешь винтовку — я тебя выебу прямо на капоте. — Предложение принято к рассмотрению. Встретимся в Раю. Как я тебя узнаю? — Я буду с оружием.       Макс подмигнул ему и смело пошел вниз, поправив рубашку. Ландо испуганно глянул на Джорджа и торопливо побежал за Ферстаппеном, стараясь нигде не завалиться. Джордж же сложил руки на груди, смотря с презрением вниз, где на полу сидел Оскар, уставившись в монитор и не моргая. — Идеи? — Никаких, — признал Оскар. — Там всего одна дверь. — Там балкон есть, — Пиастри тут же поднял голову и с непониманием покачал головой, прищурившись, стараясь разобраться, прикидывается он дураком, или правда немного дурости от Ландо, словно зараза, прицепилось и к нему. — Я могу отвлечь. — Как ты предлагаешь это сделать? Их там, судя по разговорам, двое. Хорошо, вы Кими ранили. Но ведь Оливер на ногах и с оружием. — Будто меня это когда-то останавливало, — он присел на корточки рядом, посмотрев в карту. — Ну-ка…       Пробежав через второй этаж максимально тихо, Макс придержал Ландо на повороте. Высунулся на доли секунд и спрятался обратно. Увидел охранников, что стояли и разговаривали между собой, после чего один пошел в одну сторону, а второй — прямо к ним. — Мне нужна твоя помощь, — попросил шепотом Макс и вытащил галстук из штанов. — Отвлеки его. Сделай вид, что заблудился или еще что-нибудь. Сейчас стрелять нельзя — сюда оставшаяся охрана сбежится. — Хорошо, — шепотом согласился Норрис.       Подождав, пока охранник пройдёт поближе, несмело вышел в проход так, словно боялся слежки. Замер, увидев охранника. Тот тут же наставил на него оружие. Ландо едва успел спрятаться с другой стороны двери. Раздались торопливые шаги охранника. Он вышел в общий атриум, развернулся спиной к Максу — отвлёкся, купился на движение Ландо, поверил, что главная угроза там. А Макс накинул галстук на шею охранника сзади, резко затянул, не давая ни шанса на крик. Норрис пошатнулся, обречённо смотря за тем, как крепкие и цепкие руки душат человека. Видел, как безвольное тело брыкается. Макс же, с присущим его хладнокровием, вырубил одного охранника и оттащил немного подальше. Помахал правой рукой, торопливо то сжимая, то разжимая пальцы, скривившись от боли. — Больно? — Все еще болит, да. Не обращай внимания, — процедил Макс, но было видно, что боль его грызёт. Взмахнул в руке галстуком. — Следующего поймаешь?       Ландо кратко высунулся и, только на него наставили оружие, тут же спрятался. Отполз по стеночке. Шаг тяжелых ботинок по бетонному полу слишком много грохота производил. Только охранник выскочил из-за угла, уже захотев огреть Ландо прикладом по голове, как Ферстаппен кинулся на него сзади, повторив ритуал. Норрис притих, наблюдая за ним. Он побаивался его. Но часть его, получившая невероятно много тепла от этого чудовища, не знала, куда теперь эту коробку с теплом деть в абсолютно замерзшем складу с эмоциями, где все лежало не на своих местах, а последний архивариус умер еще лет пятнадцать назад.       Макс свалил и второго бедолагу рядом с первым. Порывшись по карманам, достал два фонарика. Один оставил себе, а второй вручил Ландо. Решительно пошел в теперь пустой коридор. Ландо решился не отставать и, пока они одни, продолжить осторожно тянуть руку к разъяренному быку, что всю жизнь его пугал. Он был знаком с Ферстаппеном давно. Даже слишком давно. Он в его жизни даже дольше, чем Пиастри. Слишком часто он оказывался в прямой угрозе быть посаженным на рога, но как-то последнее время жизнь над ним смилостивилась. Он шел беззвучно, скользя рукой по стенке, словно стараясь, помимо пола, найти еще одну опору. И взгляд смотрел на крепкую спину. Почему Макса все происходящее не ломало вообще никак? Неужели ни единой мыслинки сомнения нет? — Ты так и останешься дальше с Расселлом? — Так и останусь. Если будут ещё деньги от моей доли — докину ему на шелковые простыни, — без задней мысли ответил Макс, дойдя до дверей лифта. — Так. Я тупой, — он пихнул металлические створки. — Я точно тупой. Сука! — взвыл Ферстаппен. — Блять, это же единственный проход туда, да? — А мы уже никак не узнаем: спросишь у Оскара или Франко — спалишь нас обоих, — Ландо нахмурился. — Что тебя смущает? — Это лифт, блять. Он без электричества не работает. А в доме всю ночь электричества нет, — он хмыкнул. — Не, если нам повезет и лифт стоит на нижнем этаже, значит есть вариант. Но мы с тобой оба для него слабоваты. — Какой? — испуганно спросил Норрис. — Наверное, мне под силу открыть створки. Тут высота этажей не сильно большая — можно просто спуститься в шахту, и там где-то внизу будет лифт. В нем люк аварийный открыть, проникнуть в саму кабину, а там уже створки открыть в гараже. — Я ссу, — признался Ландо. — И я вот вообще… — Я понимаю, — он хмыкнул, — Но выбора у нас нет.       Макс решил, что ничего не станет препятствием для его машины, которую он слишком долго не видел. Ландо сполз по стенке. Ему становилось немного хуже. Растерянно прижал поврежденную руку к груди, чувствуя, как она начинает ныть. Раздался скрежет металла. Норрис повернул голову и удивился тому, как Ферстаппен развел створки лифта в стороны достаточно, чтобы влезть. Заинтересованно осмотрел шахту лифта, кусая губы. — А можно я спрошу прямо? — Прям сейчас самое время? — Ну, мне надо занять чем-то мозги, пока я о плохом не начал снова думать. Помоги мне немного, и я снова затихну, — Ландо обнял ноги, прижав их к себе, сидя на полу в сторонке, чтобы не мешаться. — Как у вас отношения начались после Сильверстоуна? — Я очнулся в больнице дышащим через трубку. Один глаз тогда вообще не открывался. Спустя половину часа ко мне пришел врач, просто вывалив все мои повреждения сухим текстом, знаешь, как утреннюю газету, блять, зачитывают. О, ну, в тебе там металлические пластины, что тебе кости помогут удержать, где-то вообще мы костей не досчитались, но ты и так не красавец всю жизнь был. Половина кишков в смятку, сотрясение… Очевидно, если бог захотел меня остановить, нанести такие травмы было хорошей попыткой. Но не получилось, не фортануло, — он присел на корточки, осматривая происходящее в лифтовой шахте. — И такой, как сейчас помню его слова: «ну вы больше сами не встанете никогда на ноги, о том, чтобы водить, — забудьте». Я кивнул, закрыл глаза и послал его нахуй. Он ушел. А я лежал и думал, чем тогда еще по жизни заниматься, если останусь калекой. Вариантов не было. Принял решение — не быть калекой. Плюнуть на все свои болезни, на все свои проблемы. Ну подумаешь, костей не хватает. Подумаешь, половина металла внутри. Тогда лежать под тяжелыми обезболивающими в палате и размышлять об этом было просто. Не просто потом было следующие половину года, но тогда я даже не представлял, чем мне это все обернется. — А у тебя, кроме желания убить себя об стену самым изящным способом, есть еще какие-то хобби? — Есть, — Макс ему кратко улыбнулся. — Но с появлением Джорджа хобби все труднее соблюдать. Он хочет меня закодировать, — он отмахнулся. — Не задавай мне таких вопросов. Я такой же, как и ты, который нихера толком не умеет. Только ты хули так пить много начал?! Я прям ревную, что ты у меня мой алкоголизм еще отберешь. Потом до мужика дойдет — ты, сука ахуевшая, тебе че, медалей не хватает?! Ты прям раньше… — Я раньше даже на Рождество себе бокальчик не всегда позволял. Сейчас с радостью в жизни, конечно, трудновато. Особенно после того, как мне повезло выжить после встречи с твоей смертью, что бежала за тобой, а снесла меня. Зато есть куча народу, которому повезло чуть меньше. — Ой, ну, там прям грозные мужики же были… А, ну… Как отец меня всегда учил: «Ну, это настоящий мужик, что разбился». Не… ну как. Он вот мне говорит постоянно: «Мужик не должен бухать, пить антидепрессанты, плакать, не должен переживать». Поэтому я понял слова отца так, как понял: что единственный настоящий мужик — это тот, кто умер, а все остальные не мужики и чмошники. Настоящий мужик должен умереть. И чем быстрее он это сделает… — Господи, я не нуждаюсь в очередном призыве к самоубийству. Давай не будем… Бога ради. Никакого торжества маскулинности около меня. Давай, там у тебя в истории же какой-то сюжетный поворот намечался. — Так вот, да… Через четыре часа слушанья, как щелкают часы на стенке, кто-то вошел через окно. Просто, блядь, ввалился в распахнутое окно так легко, словно делал это каждый день, — он вытянул руку. — Подержи, пожалуйста, фонарик. Я отправлюсь на разведку.       Ландо забрал фонарик из его руки и приполз к дверям. В ужасе он осмотрел шахту, и холодный луч света медленно пополз вверх, выхватывая из темноты ржавые направляющие, покрытые слоем многолетней пыли, похожей на серую вуаль. Лифт наполовину застрял сверху — массивная грузовая кабина замерла под небольшим углом, будто её заклинило. Металлические тросы, натянутые до предела, тихо поскрипывали, словно жаловались на непосильную ношу. Из-за перекоса кабины внизу оставалась лишь узкая щель — не больше полуметра в высоту, куда можно было пролезть, только если распластаться по полу и буквально протащить себя вперёд, сантиметр за сантиметром.       Проход в шахту был до абсурда тесным: по бокам торчали острые края металла, местами проржавевшие до дыр, а внизу, в темноте, угадывались какие‑то обломки — то ли куски старого оборудования, то ли что-то, что должно было работать и исполнять свои обязанности из последних сил. Воздух здесь был тяжёлый, спёртый, с металлическим привкусом и запахом сырости. Когда луч фонарика скользнул дальше, он выхватил вертикальные скобы, приваренные к стене — старую аварийную лестницу, почти полностью скрытую в тени. Но даже они выглядели ненадёжно: кое‑где металл прогнил, а одна из скоб висела на честном слове, едва держась на ржавых швах.       Ландо замер, вжимаясь в пол, и луч дрогнул, вычертив на стене неровный круг. Он смотрел на эту щель, как на пасть хищника, который ждёт, когда жертва сама шагнёт внутрь. Пролезть туда — значит сдаться тесноте, темноте, страху, позволить стенам сомкнуться над головой и давить, давить, пока не станет нечем дышать. — Это выглядит ненадежно.       Макс подполз ближе, оперся на здоровую руку и заглянул в проём. Его лицо на миг осветилось холодным светом фонарика — бледное, сосредоточенное, без тени паники. Заметил то же самое, что и Ландо. Только там, где один видел один страх, второй не видел выбора. — Страшно? — усмехнулся Ферстаппен и, развернувшись спиной, свесил одну ногу вниз в шахту, а следом и вторую. Он протянул руку, коснулся одной из скоб, проверил, как она держится. Металл глухо звякнул, и звук отозвался где‑то глубоко внизу — далёким, глухим эхом, будто шахта проглотила его и теперь хранила в себе, как тайну. — Мне тоже страшно. Но ничего — если сегодня умрем, завтра будет выходной, — нога, очевидно, не встала на тот уступ, на который он планировал, а пальцы соскользнули с металлической створки. Ландо успел схватиться за него здоровой рукой и удержал от падения вниз. Макс кратко кивнул и полез дальше с таким одухотворенным видом, словно он не в шахту за смертью карабкается ради груды металлолома, а герой боевика и все происходящее нужно для сюжета. Решил заодно продолжить рассказ. — Я открыл глаз снова, а там вот это тощее чучело. Он стоял, бледный, как смерть. Просто молчал и смотрел на меня своим вот этим ледяным взглядом. У меня даже на секунду сложилось сожаление, что я не умер. Даже как-то страха не было, что какой-то черт просто ввалился ко мне в окно больницы, когда я дышать-то не могу, и стоит и пырит на меня, — он скрылся у Ландо из виду, и Норрис осторожно сунул мордочку за двери, наблюдая за тем, как Макс спускается по лесенке вниз. — А он просто стоял, смотря на меня, будто, блять, в картинную галерею пришел. Минут десять, наверное. Не двигался, не говорил. Просто посмотрел и ушел. В этот раз через дверь. — Такая ваша первая встреча? — удивился Норрис, свешиваясь вниз и подсвечивая ему возможную дорогу. Прекрасно понимал — он тут просто не пролезет. Он обречен тут сидеть. Но почему-то в его пустой голове даже не было мысли, что Макс его бросит. — А потом? — Пока я не смог нормально дышать, он еще пару раз так же появлялся. Просто… иногда мне казалось, что это мне сотрясение такую побочку дало. А потом, как я смог уже нормально говорить, уже смог сам еду до рта доносить, он явился ко мне в палату. Я решился спросить о том, кто он. А он спокойно выдал: «Я должен был тебя убить. Из-за меня ты здесь». Я чуть не умер, когда это услышал. Думал, парень на приколе. А потом он такой: «Я твою судьбу трогать не имею права. Ты живой нужнее, чем мертвый. Я слишком поздно это понял, уже когда было поздно что-то менять». — И что ты ему ответил? — Ничего, — признался он. — Просто смотрел на него. Как будто, если буду молчать, он поймёт, что никакие оправдания тут не помогут. А он постоял, посмотрел на меня, как на что‑то сломанное, что он не знает, как починить, и ушёл.       Ферстаппен с трудом забрался на небольшой уступ сильно ниже. Обошел угол, вжимаясь в грязные стены. Плечом зацепил один из страховых тросов, на которых висел лифт. Раздалось опасное гудение металла. Макс взял паузу, удостоверившись, что ничего не убьет его в следующую минуту. Было страшно. Но останавливать его было некому. Он дернул за металлический рычаг, потянув его на себя. Ландо едва не вывалился от любопытства. Зато увидел, как такие же лифтовые двери открылись этажом ниже. — Никуда не уходи, — попросил Ферстаппен. Вытянулся. — Дайте мне мой свет! — Ландо осторожно кинул фонарик. Макс ловко поймал его и заскочил внутрь.       Ландо уселся на коленях на краю, сложив больные руки на ногах и сгорбив худую спину. Взгляд опустился на кислотные рукава. Боль усиливается. Сначала была совсем невесомая, фоновая. А теперь уже начинала набирать серьезные обороты. Ферстаппен же этажом ниже осмотрелся в то, куда вообще попал. Когда он наконец ступил на бетонный пол гаража, свет фонаря скользнул по рядам спорткаров — вытянутых, хищных, блестящих даже в полумраке. Они стояли здесь, как экспонаты в музее, который никто не собирался открывать: обтекаемые силуэты, низкий клиренс, широкие колёса, будто созданные не для дорог, а для побега. Макс не смотрел на них как на роскошь. Он смотрел как на шанс. Сейчас не время отвлекаться. Постаравшись не всматриваться в машины, решительно пошел к многочисленным хозяйственным штукам, что растянулись вдоль стен. — Sarò il fuoco ed il freddo, riparo d'inverno. Sarò ciò che respiri, Capirò cosa hai dentro… — тихонько решился напеть Ландо. Его оставили одного. И тишина начала быстро сжигать психику. В голове среди всех песен, которые играли по очереди, словно кто-то включил бесконечное радио, нашлась такая. Слишком печальная, вероятно. А может, и слишком теплая. — E sarò l'acqua da bere, il significato del bene sarò anche un soldato. O la luce di sera, — он закрыл глаза, чтобы не бояться темноты. — Ты зачем поешь? — вдруг перебил его Ферстаппен. — Да и что за язык?! — Это итальянский. Это первое, что выловил в голове, — признался Ландо, сидя, крепко закрыв глаза. — Мне психиатр сказал, что пение успокаивает. В моменты, когда слишком страшно, а мне не уйти — можно так справиться. — Я слышал, что ты за рулем часто поешь. Особенно на гонках. — Особенно в тех, где не уверен в машине или в трассе, — согласился сидящий. — Ты не против? — О, нет, у меня тут не очень увлекательный процесс. Продолжай, радио мне побудешь. Я все равно смысла не понимаю. Но поешь ты приятно. Даже не воротит. Да и мне не так страшно… в этом табуне. — Табуне?! — Ландо распахнул глаза. — В смысле? — Ну, я же в гараже. Тут столько машин дорогущих, это пиздец. И все мощные. А ну… Лошадиные силы. Дошло? — В последнее время много лошадей вокруг, — хмыкнул Ландо и снова закрыл глаза. — Они мирные или дикие? Светлые или темные? — Ты сейчас меня на что-то проверяешь? — поразился Макс и вытащил пыльную веревку. Осмотрел. Не веревка. Лучше. Страховочный трос, на котором машины вытягивают. Уж несчастную лягушку точно выдержит. — Я не псих. — Нет, сверяюсь с нашим направлением. Просто ответь.       Ферстаппен задумался, разматывая спутанную ленту. Встал на краю шахты этажом ниже, раздумывая сразу, как веревку кинуть бедолаге сверху этажом. Расстояние было не таким уж большим, но угол неудобный: если кинуть прямо, верёвка может не достать или соскользнуть по металлу. А если чуть в сторону — придётся тянуть, тратить драгоценные секунды, которых у них не было. — Мне кажется, больше светлых. И… Ну, мои ебнутые. Твои не знаю. — У меня одна, — признался Ландо. — Она просто стоит и смотрит на меня. Но моя черная. Если твой табун несётся мимо или ведёт себя беспокойно, это может отражать внутреннюю тревогу или хаос в мыслях. И белые лошади обычно к чему-то хорошему. Вороные к беде, — он так спокойно об этом рассуждал, словно вокруг ничего не происходило значимого. — Я вообще про машины, Ландо. Ты можешь не терять связь с реальностью? Давай лучше… пой, что ты там пел. И поймай веревку, пожалуйста. Только отойди, там край острый — я не вижу, куда кидаю, и могу в тебя попасть, — донёсся снизу голос — спокойный, ровный, будто человек там внизу вообще не знал, что такое паника. — Как поймаешь — просунь под дверь лифта. Там есть пространство небольшое. Трос тебя удержит, а я смогу его потом обратно дернуть. Вдруг он нам пригодится. И просто зацепись за него как сможешь, и скинь ноги. Он должен соскользнуть и я тебя поймаю.       Ландо кивнул, хотя его никто не видел. Нерешительно поднялся на ноги и отошел от прохода, стараясь не смотреть вниз — туда, где под ногами была только пустота, тёмная и равнодушная. Макс, скрутив трос очень аккуратно, высунулся в шахту и швырнул его вперед и вверх. В ногах у Ландо упал ярко-желтый шнур, на который он успел наступить, чтобы тот не выскользнул обратно. Продолжив петь, действовал строго по инструкции: — E in cambio non chiedo niente — Soltanto un sorriso. Ogni tua piccola lacrima è oceano sopra al mio viso, — он просунул трос, как и полагается, зафиксировав. Не очень уверенно сжал пальцы на руках. Ему будет очень больно после такого. Устало вздохнув, схватился правой рукой за трос. Просто зацепиться и сигануть вниз? Это он умеет. Это он пробовал уже так. — E in cambio non chiedo niente. Solo un po' di tempo. Sarò vessillo, scudo, o la tua spada d'argento e…       Норрис нырнул в черноту, даже не став себе дорогу подсвечивать. Запястье, что обвило трос, взвыло от боли. Пальцы обожглись об жесткую ткань. Его тело повисло на верёвке, и шахта тут же напомнила о себе. Холодный сквозняк пробрался под худи, металл где-то далеко внизу тонко звякнул. Но вот крепкие руки поймали его и резко прижали к себе. Макс шумно выдохнул прямо ему в шею. Ландо вздрогнул, почувствовав на себе чужое дыхание. Чужие руки тактично обнимали его за талию. На лице появилась улыбка. Он закрыл глаза на секунду, просто чтобы запомнить это чувство — когда тебя держат. Когда ты не падаешь. Он неуверенно опустил ноги на пол, вывалившись из чужих рук. Отошел, чтобы не мешаться. Макс выдернул трос. Вручил ему его же фонарик, вытащив его из-за пояса. Сам поднял с пола свой и пошел по гаражу, решив наконец осмотреться. Ландо молчал, стараясь не мешаться. Он даже не смотрел на Макса. Его взгляд был прикован к блестящей поверхности Ламборджини — но не к изгибу крыла, не к дорогому лаку, а к чему‑то совсем мелкому, почти незаметному. К тонкой чёрной полоске вдоль порога, похожей на трещину. Нехорошие мысли быстро пробились через вечный фон тревожности. Вдруг Ландо резко схватил Макса за руку. Тот вздрогнул и обернулся, сразу почувствовав, что это что-то срочное. Наткнулся на испуганный взгляд, что даже не моргал. — Я могу тебя кое о чем попросить? — Конечно, — он нахмурился, видя на лице Ландо жуткий страх. — Ты чего?! Ты в темноте не один — я сейчас с тобой. Если страшно — на меня смотри. Мне не страшно, — он, конечно, напиздел, но почему-то так сильно хотелось его успокоить. Сам не понимал, почему ему не похуй на него. — Я не из-за этого. Когда мы увидим обе машины, сделай вид как можно увереннее, что только тебе нужны обе машины. Что ты просто меня т-т-ак-к, — он начал заикаться, — взял. М-м-мне надо себя обманут-т-ть, — он вытянул руку. Макс растерялся, видя, как у мальчишки сильно трясется ладонь, вскинутая обессиленными пальцами к потолку. На лице появились слезы. — Мне очень страшно. И… — Я понял, — тихо сказал Макс. Он видел, как парень быстро побледнел. Из глаз потекли слезы. — Так, а ну, соберись, Ландо. Это просто машина. Вспомни, каким ты был, когда не боялся жить. Ты ведь всегда был в этих машинах. И ничего критического не случилось. — Нагруби мне, — попросил почти беззвучно Ландо. — Соберись, блять, это легкая задача. Даже такой уебок, как ты, справится. Я тебе всеку сейчас, если реветь при мне будешь.       Он взял его за трясущуюся руку. Сжал свои пальцы. Потащил осторожно на себя. Ландо вцепился в него. — Хочешь, я отвлеку тебя снова? — Макс больной рукой провел по его кудрям. Запустил в них пальцы. Чувствовал, как Ландо страшно дрожит, словно его только из ледяной воды достали. — Тебе сказать, как я столкнулся с этой блядью? — Расскажи. — Надо покурить. Прям охота покурить.       Макс достал сигаретку. Уселся на капот ближайшей машины. Лениво закурил. Ландо уселся рядом. Заинтересованно посмотрел вокруг, разгоняя мрак фонариком. Периодически трясущаяся рука резко дёргалась, словно расшугивая чужие тени. Макс отдал ему сигаретку, отвлекая от собственных страхов. Ландо молча сделал затяжку. Опустил руку с фонариком, осматривая стеллажи на стенах, на которых хранились инструменты и всяческий хлам, распиханный по коробкам. — Так вот. В какой-то из разов, когда он снова стоял и смотрел на меня, я рискнул с ним познакомиться. Не нашёл ничего тупее на его появление сказать: «А вот и моя смерть». Он мне улыбнулся. Я предложил ему сесть рядом. Он даже не отказался, хотя я думал, спугну его. Мы с ним поговорили. Он мне рассказал и про заказчика, и про то, какую сумму за меня заплатили. Мотивов мне не назвали, но я полагаю, что мотивация в том, что я помеха. Я же был основным претендентом на чемпионство. И на Ред Булл.       Он задержал луч фонаря на коллекции шлемов у стены. В идеальных рядах, с опущенными визорами, без грамма пыли на них. Все цветастые, разнообразные. Больше двадцати штук. И они оба увидели каждый свой шлем. — Настоящие, что ли? — удивился Ландо. — Мой такой… Я даже не знаю где. Где-то в доме, наверное. — Не, мой основной на месте. Где-нибудь в хламе. Я чет поездил, пару раз наткнулся на самый ироничный в городе фонарь, его поставили настолько основательно, что, мне кажется, вокруг него город строили, — Макс хмыкнул. — О, ну, нет, мой настоящий. Этот с аукциона продали, когда я разбился. Было клево: лежишь на больничном, ходишь на костылях, а тебе несколько миллионов упало на счёт. Уже охота была не медсестру, а личного лакея позвать.       Ландо отдал ему сигаретку, сделав всего пару затяжек, и подошёл к коллекции шлемов. Прекрасно узнал многие из них. Многие были тех, с кем он постоянно виделся на треках. Задумчиво потянулся до того, что был похож на его шлем. Поднял визор. Сдернул шлем, стоя против света. Осмотрел яркую раскраску, что была похожа на рукава его кофты. — А, так вот откуда это, — усмехнулся Макс. — Капец, я даже и забыл, что это и правда твой шлем. Даже рукава одного цвета и раскраски. — Я эту кофту сам раскрашивал. Надо было чем-то руки унять. Оск всегда говорил: праздные руки — мастерская дьявола. Вот пошел до ближайшего магазина. Кисточка, краски, и вот перекрикивающие друг друга в голове мысли выдали вот это. Я тогда не обращал внимания на то, что руки создают. Просто делал это. А теперь понятно, что внутри за мысли. Я тоже забыл, что это была моя жизнь, — он повертел его в руках. — Макларен его у меня забрали. Он тоже настоящий.       Он обернулся, крепко вцепившись в гоночный шлем. Заметил, что Макса что-то заинтересовало. Кажется, он понимал, что.       Там, в темноте, разгоняемой слабомощным фонариком, была видна задняя часть болида. — У-у-у моя крошка! — Макс чуть ли не бегом бросился к машине. Пробежал мимо болида, что стоял так, словно совершенно не нужен, и затормозил уже около расписанного и обклеенного принтом Мерседеса. Макс подошёл ближе, провёл ладонью по холодному металлу, словно проверяя, настоящий ли он, не иллюзия ли это в этом безумном лабиринте. Это не может быть фальшивкой. На капоте — едва заметная вмятина, на бампере — следы ремонта. Это его Нордшляйфе. Матовая синяя краска. Красные быки, опустившие головы, готовые поражать врагов. Десятки спонсоров. Она была идеальна. Ударопрочные стёкла. Люфтящая дверь. Присел на корточки, осматривая корпус под фонариком. Весь помятый, в царапинах. Задний бампер болтается отломанный. Лобовое стекло в трещинах. Боковое разбито. Заглянул под заднее колесо. — И правда моя. Де-е-евочка моя! Я так скучал, радость моя.       Если не видеть контекста, можно было даже обманутся и подумать, что Макс наконец нашел себе жену. Но девушки его в этом мире интересовали в последнюю очередь. Для него «она» — это не женщина. Для него «она» — это машина. Самая обычная, просто какая-то машина. Другой бы и не глянул на этот металлолом. Ферстаппен же просто завалился на капот, раскинув руки, словно своими объятиями пытался согреть машину. На лице появилась счастливая улыбка.       Закрыл глаза, поцеловав ледяной корпус. Она подарила ему столько счастья. Столько жизни. Сердце быстро забилось. Он на ней столько раз побеждал. Так сильно любил ее. Казалось, никого в жизни больше так не любил, как эту машину и ее возможности. Последняя гонка на Сильверстоуне моментально вернулась горячим и желанным воспоминанием. Он помнил каждую секунду. Как уселся за руль, едва ли что-то соображая. Как несся по треку, следя за показателями и считая круги. Рев машины раздался в голове. Как под колёсами шумно плескались лужи. Как на лобовом стекле собиралась грязь и дождь. Как царапался корпус, цепляя чужаков на их дрянных машинках. Предчувствие промокающего в шампанском костюма, липкой кожи от него и тяжелой золотой медали первенства разбудило душу, что целый год спала, перебиваясь временными маленькими радостями.       Ландо опустил руку, взяв шлем за нижнее основание. Несмело обошел болид по окружности, словно он был радиоактивен. Даже не посмотрел на него. Боялся. Встал рядышком. Впал в ступор, не моргая, смотря на счастливого Макса. Его сжирал ужас, от которого слезы навернулись.       Перед глазами встала картина, что была год назад. Мокрая трасса. Дикий страх, что утопил все желание побеждать. Эти крики и ругань Ферстаппена с каким-то запуганным бедолагой. Вот Оскар встал перед ним, одетый в такой же оранжевый гоночный костюм, как и у него. Держит цепко шлем. На лице едва заметная улыбка. — Победишь и поедем домой. Чур ты за рулём.       Его чистые каштановые волосы растрепал ветер. От него веет теплом. Уютом и домом. Спокойствием. — Не выиграю я ничего, — обречённо озвучил страхи Ландо, словно до сих пор чужой нож стоял у горла. — Ферстаппена очередь побеждать.       И тут же удар под колено. Ландо падает на капот. Горячие руки касаются ледяного корпуса машины. Он оборачивается. Вот и этот мудак за рулём. Макс оскалил зубы и показал ему средний палец. Резко сдал назад. Ландо соскользнул с капота прямо в лужу. Едва успел поджать худые ноги, чтобы они не остались под колёсами. В ужасе проводил взглядом чертову машину, что пронеслась мимо, сверкнув красными быками на прощание и облив его из лужи.       И вот снова эта картина перед ним. Этот чертов Ферстаппен. И эта чертова Нордшляйфе. Если его жизнь была непрекращающимся кошмаром, после Сильверстоуна кошмар стал адом. Из которого не было никакого выхода, кроме вполне логичного для него — прекратить кошмар собственными руками. Макс сполз с капота. Провел рукой по металлу, счастливо улыбаясь. Обошел машину по кругу и дернул дверь. Замок все еще не работал. А, быть может, ее и не заперли. Он скользнул на сиденье, положил руку на руль, и на секунду мир будто сузился до этой кабины, до этого пространства, где он снова был не загнанным в угол, а тем, кто управляет ситуацией. Дернул рычаг, настроив кресло под себя. В салоне все еще есть фоновый аромат сигарет. Он был весь прокурен. Хищно облизнулся, лапая машину, возвращая себе воспоминания. Она делала его живой. — Господи, я сейчас кончу, — признался он, закинув голову и растекшись в кресле. — Блять, как тут хорошо. Моя де-е-евочка! Моя любовь!       Он было потянулся ее завести и сам раскрыл ладонь, уставившись на панель. Ключей-то не было. Они в последний раз были у Франко. А как… А как завести? Он глянул через разбитое лобовое на Ландо, что стоял, словно картонный. Его руки цепко держали шлем. Он смотрел на машину в такой прострации, что, кажется, вообще не отражал, где находился и на что смотрел. В другой руке был фонарик, опущенный вниз, из-за чего у него появлялась очень странная тень. — Ландо, блять! — злобный вскрик Макса заставил Норриса дернутся. Он испугался, отскочив от машины, словно побоялся, что она его собьет. — Прием! Завязывай со своим Шапито — пора за работу, дела не ждут.       Ландо повернул голову на него, совершенно его не слушая. Все тело парализовал страх. Он не дышал. Стоял, слегка склонив голову вбок. С раскрытого рта капали слюни на кофту. — У-у-у. Лягушка подвисла, — он с неохотой вылез с машины. Обошел ее и одарил Ландо сильной пощечиной. Зеленые глаза переметнулись на его лицо. Потерянность сменилась ужасом. Он было уже хотел отскочить, но Макс вцепился в худи, дернув его на себя. — И где мне искать твой утраченный рассудок? — он указал на машину. — Если ты мне ее сейчас не оживишь, я тебя тут убью, ты понял?       Норрис торопливо закивал, задыхаясь от ужаса. Ферстаппен отобрал у него шлем и толкнул в сторону машины. — Я сказал, быстрее!       Ландо едва не упал. Уперся ладонью в капот. Она его обожгла. Он тут же отдернул руку. Пальцы совсем не чувствовались. Дыхание поверхностное. Он обошел осторожно машину, вытянув руку, словно боясь, что она даже в таком состоянии может его сбить. Уселся сам на водительское кресло. В нос ударил едкий запах табака и спирта, которым пропах салон. Он склонился вниз, вытерев ледяные мокрые руки об штаны. Они перестали его слушаться. Даже трогать эту машину было страшно. Он положил фонарик рядом с собой. Порылся в сумке. Оживить машину без ключей — навык, который был с ним с двенадцати лет и его первой угнанной с одноклассниками машины.       Макс же, последив, что Ландо принялся за работу, осмотрелся. Наверняка обе машины без бензина. Он отправился на поиски канистры. Он даже ведь где-то видел ее. Прошел до болида. Внимательно осмотрел его. Вытянув руку, провел пальцами по новеньким шинам. На медиумах стоит. Задумался, осматривая чудную технику. Заглянул в место пилота. Все в идеальном состоянии, не считая повреждений в передней части. Взявшись рукой за корпус, легонько толкнул ее вперед. Слишком легко она сдвинулась с места. — Бля, я теперь понимаю, почему Пиастри на нее слюнями капал, — вдруг громко сказал Ферстаппен. — Я бы тоже себе такую для коллекции хотел. — Тебе скоро твою выдадут, — нерешительно отозвался Ландо. — Я у вас ее заберу. Она вам не нужна. Доедешь со мной до меня на ней, — он улыбнулся, похлопав по корпусу, и все же отправился за канистрой. — Ну, что там моя девочка? — Тут какой-то пиздец в проводах. Я не понимаю ничего. Как ты вообще на ней ездил? — Ты знаешь, после того, что она пережила, неудивительно. Когда я ездил, моя машина была единственным местом, где у меня в жизни был порядок и все было под контролем. Мне Джордж рассказал: она настолько сильно была повреждена, что едва не рассыпалась на эвакуаторе, пока ее в утиль везли. Ну, вот видишь — не довезли. — Тебя до морга тоже не довезли — видишь, чем это все обернулось? — О, Норрис достал язык из жопы и решил огрызнутся. Нахер бы ты пошел, Лягушка. Завалил ебальничек и работаешь молча.       Макс нашел канистру и небольшой шланг. Почесав затылок, вернулся к своей машине. Уселся на корточки рядом, смотря за тем, как Ландо роется в проводах. У него уже все штаны мокрые от слез, что бесконтрольно капали на ткань. Руки тряслись, он с трудом совладал с пальцами, что со второго раза только хватали нужный провод.       Ландо же задумался. У него был вариант дать машине только половину мощности и оставить все так, чтобы она «случайно» заглохла по дороге. Вся мощность машины была у него в руках в двух связках проводов. А мог соединить таким образом, чтобы машина еще долго на ходу была. Макс все равно, скорее всего, не поймет, что с машиной не так. Но он не мог за это ручаться. — Ай, блять, не то отрезал, — осмелился сказать Ландо, начав обгрызать проводок от оплетки. — А че, как ты перепутал? — Да тут два подряд провода идут, одинаковые пиздец. — Так они у тебя двоятся, походу, уже. Ты, может, накатил, да не признаешься. — Вот ты сука, — Ландо поплевался пластиком и скрутил обратно разрезанные проводки. — Ладно, не себе делаю. Можно не стараться, — он смело сунул руку в копну проводов. — Сколько ты пролежал в больнице после аварии? — Месяц. Джордж заставлял меня чаще, чем врачи, двигаться. И дал мне сигареты, чтобы у меня не оставалось выхода. Чтобы пойти покурить, надо было четыре этажа вниз преодолеть и уйти как можно дальше в парк около больницы. Разговаривал со мной. Я был поражен тем, как он много обо мне знает. Даже было немного неловко. Но в мой адрес было много уважения от него. И вот в один из дней он сказал, что хочет, чтобы я пошел уже домой. Ну, как сказал… «Либо ты поступаешь так, как я скажу, либо я сделаю то, что не стал делать, — убью тебя. Мне не нужны твои слабости и оправдания — собирай их, как свои грязные тряпки, и вали к черту». Я тогда стоял, смотрел на него и думал, что он издевается надо мной. Я едва мог простоять половину часа без костылей. Но почему-то варианта ослушаться его не было. Как-то даже не подразумевался планом. Я докурил и просто подчинился ему. Он вел меня, как молодого теленка за поводок, — Ландо слушал его, постепенно возвращаясь мыслями в реальность. Достав острый ножичек, перерезал один из проводов. Тут же получил кулаком в плечо и испуганно дернулся. — Нахуй ты это сделал?! Убить меня хочешь? У меня не два сердца. — У тебя ни одного нет, — прошептал Ландо и повернул голову к нему, взмахнув рукой с ножом. — Ты можешь мне довериться? Я пятнадцать лет этим занимаюсь. Так… подожди, — он осмотрел его заинтересованное лицо, полное злости к нему. — Он просто выдернул тебя из больницы? — Да. А я просто пошел. Прямо в больничной одежде, в белых тапочках. Качаясь на ногах, как на слабых копытцах. Я же говорю — молодой теленок. Шел и думал: на убой меня ведут или на пастбище? Но вот он вывел меня с территории больницы и, забрав пачку сигарет, вложил в руки ключи. Мы встали ровно перед его мерседесом. Вот том самом, на котором я езжу сейчас. Теперь он мой — он его на меня переписал. Я тогда отпирался — у меня не гнуться ноги, я не могу даже руками толком вещи сжимать, — он указал пальцем на длинный шрам, перечёркнутый мелкими поперечными. — Тут все в металле. Вся правая рука была собрана заново. От того и болит почти постоянно. — Ты на таблетках? — растерянно спросил Ландо, обвязав пару проводков изолентой, и отвлекся от своей работы. — Да. Шесть штук, чтобы функционировать нормально. Они гасят всю боль. Почти всегда это плюс, но потом приходишь домой и удивляешься, как много синяков на коже — иногда цепляюсь так сильно, что даже не замечаю, как это, должно быть, больно. Какие-то таблетки гасят воспаления, чтобы организм не отторгал чужое, — он вдруг улыбнулся. — Правда первые два часа после сна меня лучше не видеть — я не очень нормально функционирую. Но я уже привык за целый год. Ночь не спать и не выпить таблетки, как сейчас, — игра с допустимым. Не знаю, что произойдет со мной. Но нам, конечно, лучше бы до одиннадцати добраться до дома. — Ты с собой их не носишь? — Нет. Нахуя они мне? — удивился Ферстаппен. — Я счастлив, здоров, обеспечен. Я не слабый. Мне не нужны таблетки. Я не такой, как ты, — на тебя больно смотреть, словно ты забыл умереть и теперь просто шляешься везде фоновым персонажем. Я твердо знаю свое место — я главный герой. Я не могу умереть. У меня не может не получиться что-то.       Ландо вопросительно похлопал глазами и, ничего не ответив, отвернулся обратно к проводам. Здоров и счастлив? Вот он? А Оскар еще его вечно тыкал тем, что Ландо любитель сам себя обманывать. Ему явно стоило бы послушать этого парня, что бравирует своими увечьями и гордится тем, что он выживший. Норрис сам себя обманывает, только в другую сторону. Тем, что он слишком слабый, чтобы что-то делать. Слишком плохие обстоятельства вокруг, чтобы жить, а не тащиться по дням, инертно выживая, просто существуя. Часть его понимала, почему Кими воздвиг на постамент Ферстаппена в качестве идеала. Он потерял лицо как воин, которого смертельно ранили. А Ландо потерял лицо как безвольный алкоголик. Устало вздохнул, покачав головой, прогнав самоуничижительные мысли. Руки жили отдельно от головы. Делал всё на совесть — так, чтобы машина не заглохла посреди дороги. Макс же наблюдал за ним. — У тебя почему два пальца прижаты к ладони? — Это от боли, — прошептал Ландо. — Руки первые сдаются. — У тебя же были таблетки с собой. Выпей их. — Они закончились, — наврал он. — Не говори мне об этом — иначе мне будет хуже. Делай вид до последнего, что со мной все нормально. Так… Ты сразу после больницы сразу сел за руль? — Да. Просто взял и уселся в этот Мерседес. Уставился на него, как на панель космического корабля — половина вещей просто забылась. Он сел рядом со мной на переднее пассажирское. Надвинул на лицо очки и просто ждал. Ничего не сказал. Просто ждал, пока я вспомню, как водить машину. Еще бросил что-то, типа «отвези меня в самое вкусное место где ты обычно после побед напивался до беспамятства». — И долго ты там просидел? — Ну полчаса точно пришлось вспоминать. Я еще, сдавая назад, ударил чью-то машину. А на лице Джорджа была такая улыбка, словно я сделал что-то крайне тупое, но ему не было стыдно за меня. Сказал мне тогда: «Сам будешь компенсацию платить». Я не думал, чем буду с ним расплачиваться. Просто кивнул. Хули, куда мне дергаться. Надо — значит, надо. Спустя полчаса я уехал сам из больницы, да. Ехал медленно. Еще чего-то боялся. Расселл сложил руки и смотрел. Сделал стервозное лицо и начал томно вздыхать. Фыркал, мол, «ты что, в прошлой жизни был водителем автобуса?» Меня это так оскорбило. Я еще возмутился: «Да я вообще-то гонщик». А Расселл так надменно усмехнулся и отвернул голову. «Ну, я вижу», — говорит. Ах ты сука, подумал я и просто вдарил по газам. Сам не ожидал, что это не просто Мерседес, а гоночный суперкар, — они вдвоем усмехнулись. — Ебать я ахуел, когда кости вспомнили, каково это — вжиматься от скорости в кресло. Машина стала просто неуправляемая. Я с таким трудом вел ее. А ему было совершенно не страшно. Он даже не пристегивался. Я с трудом вспомнил, что вообще за город перед нами и куда мне ехать. Мне же дали задание — я не могу облажаться. Вот отвез его тогда в ресторан. И поразился, как меня вообще в больничной одежде туда пустили. Джордж вел себя так, будто я его на свидание пригласил. Мне даже в какой-то момент неловко стало. Я ему уже и стул отодвинул, чтобы эта королевская персона, блять, жопу свою тощую усадила. И разговоры с ним завел. Он делал вид, что не забрал меня из больницы, а я за ним заехал и повез на свидание. Меня это быстро привело в чувство. Он никогда не относился ко мне так, словно я какой-то слабый и немощный. Мне кажется, это меня и поставило быстрее всего на ноги. Он относился ко мне как к равному по силе. Я помню, как я с большим удовольствием жевал стейк. Он был такой вкусный после больничной еды, которую даже не солили никогда. Видел его, как он аккуратно ножом и вилкой отрезает себе свой филе миньон. Как отпивает белое полусладкое вино. Чувствовал его отношение к себе. Чувствовал его взгляд на себя. Он меня уважал. Мне кажется, тогда он в меня влюбился, — внимательно слушающий Ландо опустил руки, уперевшись ими в ноги. Осталось только последний проводок соединить. Все готово. Он улыбнулся, увидев, как Ферстаппен счастливо глядел в ответ. Почувствовал, что за эмоции он испытывает. От него тянуло невероятным теплом и искренней любовью к близкому. Макс такой же, как и он. Тоже любит и не думает о последствиях. — Он расплатился тогда и сказал, когда официант ушел: «Это первый и последний раз, когда я плачу за тебя. Захочешь еще раз меня увидеть — у тебя должны быть деньги и амбиции. Иначе отправляйся обратно в больницу кашу через трубочку сосать», — Макс облизнул губы, улыбаясь. — И как скоро вы встретились? — Следующим вечером. Я встретил его на пляже. Он стоял у воды, весь такой «олд мани». У него на руках роскошные часы. Легкая расстегнутая льняная рубашка и шорты. Эта тяжелая черная оптика на глазах. Он был такой грациозный. Я еле доковылял до него, весь искореженный болью. И не нашел ничего тупее, как пригласить его на свидание. Он даже не стал задавать вопроса, откуда у меня деньги. Помню, как изящным жестом поднял очки и посмотрел на меня своими голубыми глазами. Они первый раз смотрели на меня не с холодом. И меня буквально потянуло на него. Я осмелился приблизится, а он не стал меня отталкивать. Целоваться с ним — одно удовольствие, скажу я тебе. Я отвел его уже в другой ресторан. И мне просто повезло, что я смог осилить счет, на который мы наели, — он усмехнулся своему стыдливому признанию, отвернув голову. — У меня осталось тогда полтора доллара. И вдруг, он кидает мне ключи и называет мне адрес. Я даже такой улицы не знал. Не знал даже, что там. Телефона тоже не было погуглить, что за улица. Я проездил половину часа по городу. Он с улыбкой спросил, знаю ли я дорогу. А я ему отшутился, что просто хочу его покатать по вечернему городу. Оказывается, что я три раза проезжал мимо этой улицы. Дошло, до меня, конечно, не сразу. Но не будем забывать, что я туповат. Оказалось, что он дал мне адрес своего дома. Мы поднялись к нему. Я едва успел куртку снять, как он кинулся на меня с таким желанием, словно… — Макс потерялся в собственных чувствах. Ландо вопросительно уставился на него. — Блять, как это тогда классно было. Это пиздец. Это мой лучший секс был. Мы всю ночь просто наслаждались друг другом. Он такой пластичный… Такой шикарный. Знаю теперь, конечно, кто его этому научил, и даже жалко его становится. Но блять. Я каждый раз кайфую. Я просто улегся на него, помню, тогда. Любовался лежал его тощим телом. А он мне выдал — «я хочу, чтобы мы с этого момента стали напарниками. Мне нужен надежный человек рядом. Ты будешь рядом, пока я не найду себе кого-то получше». Со мной так обращались, знаешь, будто я временно тут. Но как же мне это нравилось. Сейчас, мне кажется, я ему как все временное — стал постоянным. Я просто кайфую от него рядом. Он поддерживает мои тупые шутки, а я его любые задумки. Он тянется выше, гребет желания и исполняет их. Разочаровывается в том, что это не то, что он хотел, и тянется дальше. А я просто стал ему удобным. Ну как стал… я такой, как всегда. Я не подстраиваюсь под него, а он под меня. Я просто рядом. И он на мне верхом, мне кажется, другой, относительно того, каким знал его Хэмилтон. Я видел, как они смотрят друг на друга. В Расселле все еще есть этот испуганный молчаливый ребенок. Я никогда не обижал его мечты, не цеплял смертельно, хотя видел, куда можно ударить, чтобы свалить его. Мне дали обладать невероятной честью дарить этому ребенку чувство безопасности и нужности. Меня не боятся. Я рядом с ним не грозный бык на корриде. Я для него корова на пастбище, которую можно погладить по морде и подергать за ухо. И знаю, что он сильно эмоциональнее, чем кажется. Я видел его, как он счастливо ржет до слез, словно лошадь в стойле. Видел его пьяным до невозможности, когда он становится таким… голодным до тактильности. Когда он впадает в бешенство, так я вообще готов ему сам отдаться. Я влюбился в него, и мне за это не стыдно. Я вообще никогда рядом с ним не испытывал чувство стыда. Но меня как-то спросили — как тебе все это время живется с психопатом. Я не задержусь там, где скучно. И он, хоть такая брезгливая надменная сучка — тоже хочет напиться и на ручки. Так что мне очень пиздато с этим психопатом, потому что он со мной какой угодно, только не бесчувственный психопат. Такая вот история. — Ахуеть, — выдохнул Ландо. На его лице появилась улыбка. — А я тоже так же хочу! Ты такой счастливый с ним! Такой живой! А я тоже хочу! — Ты со своим Пиастри не тем занят. — Не мой он Пиастри, — фыркнул Ландо и отвернулся к машине, тут же помрачнев. — Готов? Я закончил. — Если вы тонете с Пиастри вдвоем и хватаетесь друг за друга, вам вдвоем никогда не выбраться из этой каши, — увидел его реакцию. Норрис резко вдохнул воздух через нос, мягким жестом показав ему замолчать. Крепко сжал челюсти вместе. — Да, я, видимо, в тебе ошибался. Вероятно, ты правильно поступил, когда пошел с нами, а не с ним. — Замолчи, — выдохнул растерянно Ландо. — Пожалуйста, не трогай эту тему сейчас. — Я понял. Ты долго возился. Как ты вообще успевал машины угонять? — Если бы мне надо было ее угнать и у меня было на это сорок секунд, пока хозяин бежит на ор сигнализации, я бы выбил окно, обмотав руку рукавом, нырнул через него в салон, так, чтобы еще ноги не успели упасть внутрь, дернул бы два провода, соединил бы третий и уехал. Просто так не уедешь далеко — этого хватает только для резкого рывка. Я не знаю, как долго нам надо будет на них ехать, поэтому делал все так, чтобы машина вела себя максимально стабильно. Для этого нужно время. Обычно таким Франко занимался, а я стоял на стреме. Поэтому навык немного растерялся. Я для быстрых действий — он для надежности, — он осекся и задумался. — Блять, вероятно… это касается не только угона машин.       Он устало взвыл. Вытер мокрые руки об штаны. Ферстаппен заинтересованно уставился на его руки. Уже три пальца были согнуты. Руки сильно тряслись. Отрицательно покачал головой. Выдохнул и жестом показал ему помолчать. Дотронулся до своего наушника: — Детка, ты сильно занят? — Не особо. Там Пиастри занят, я в таком не пачкаюсь, — фыркнул Джордж. — Чего надо? — Если в доме будут где-то обезболивающие хоть какие-нибудь, кинь мне, что найдется. — Зачем? — удивился Расселл. — Лягушка покусала. Боюсь бешенством заразиться, — Макс усмехнулся. — Сам как думаешь, придурок? — Ну, очевидно, Ферстаппена копыта не держат. Ты изящный, как орел, парящий на воздушном шаре. Неудивительно, что ты опять где-то повредился. Удивительно, как ты еще не сдох. Ты настолько неудачник, что даже умереть нормально не можешь. — Я не дам тебе такой радости, — он услышал недовольное рычание и снова выключил звук у микрофона. Ландо вопросительно уставился на Макса. — Не обращай внимания. Давай, заводи мотор, че уставился?! Неважно, насколько сильно меня травмировал сегодняшний день, — я планирую хорошенько повеселиться.       Норрис шумно шмыгнул носом. Повернул голову обратно к машине. Соединил последние два провода. И вот полная тишина нарушилась. Двигатель ожил не с рёвом, а с низким, уверенным гулом — как будто машина тоже знала, что сейчас не время для показухи. Ферстаппен издал довольный стон. Ландо же уставился на приборную панель, что осветила его лицо бледно-желтым светом. Кусал губы, нахмурившись. Вот появился знак ошибки двигателя. Вот появился сигнал о низком давлении в шинах. Следом всплыло уведомление о низком уровне топлива. Неисправность антиблокировочной системы тормозов. Открытая дверь. — На ней нельзя ехать, — выдал вердикт Ландо. — Ты разобьешься. — Это-то понятно. Смерть за рулем входит в базовую комплектацию не только у Феррари, — он поднялся с корточек. Схватился левой рукой за его худое плечо и наклонился к приборной панели. Прошипел, увидев сколько у его девочки проблем. — Ну что, ты включила истеричку?! — он толкнул Ландо в сторону. — Съеби, Лягушатина. Я с ней поговорю.       Норрис с трудом перелез на пассажирское, уставившись вопросительно на него. Придержал моток проводов. Макс же включил фары. Включилась только одна. Он прислушался к работе двигателя. — Ну-у-у, не конючь, девочка моя. Папочка рядом. Давай, — он захлопнул дверь. Что-то хрустнуло. Макс положил руки на руль и проехал немного вперед, вывернув мимо стоящих машин. Свет от фары уперся в гаражную дверь. Последний рубеж перед свободой. Машина очень неохотно остановилась. — Да ла-а-адно тебе трагедию разводить, — предупреждение о сбоящем двигателе негромко сигналило, капая на нервы. — Принцесска моя, соберись, — он облизнул губы. — Так, ну, топлива хватит два квартала проехать, — Макс выключил фары, не глуша двигатель, а оставляя его работать на холостых, чтобы в нужный момент рвануть с места. Повернул голову, уставившись на Ландо. — Вторая мне тоже нужна. Вперед, что сидим? Скоро наши скажут, что пора ехать, и нам придется пиздовать на том, что есть. Мне нужны обе машины.       Норрис молча подчинился, чувствуя, как его сжирает страх. Вылез из машины. Обернулся, уставившись на болид, осветив его фонариком. Несмело отправился к нему. Ферстаппен пошел следом. Толкнул его в спину, поторопив. Ландо спрятал свой фонарик, чтобы ничего не мешало. Подошел к болиду сбоку. Шумно дышал через рот, чувствуя как его психику сжигает страх. Взгляд зацепился за символ Макларен. Оранжевый цвет больно резал глаза. Воспоминания рушили психику слишком быстро. Снова глаза на мокром месте. — Быстрее, блять! — зарычал Ферстаппен. — У нас нет времени бояться! — Я не могу! — всхлипнул Ландо. — Я боюсь. — Я сказал — пошел, — он достал пистолет и направил его на Норриса. — Быстро, Ландо. Быстрее, чем можешь! Я не собираюсь слушать твои истерики и сопли. Мне нужна эта машина — твое «хочу» или «могу» меня не интересуют.       Он пнул его ногой, пошатнув. Ландо потерял равновесие. Ладони уперлись в корпус. По нему словно разряд тока провели. Он вскрикнул, отдернув руки, и отскочил от машины. Завалился на пол. Отползал в ужасе от нее по бетонному полу. Макс встал ему за спину. Ландо вжался спиной в его ноги, словно в стену. Его парализовало. Ужас заставлял задыхаться. Руки совсем ослабели. — Я не могу-у-у! — забился Ландо в истерике. — Я не полезу туда! Пристрели меня — я не полезу!       Макс положил на пол все из рук. Схватил его под мышки и рывком поднял на ноги. Насильно дотащил до болида. Ландо выбивался, истерично крича. Слезы реками текли по лицу. Оттолкнувшись ногами, едва не завалил их обоих на пол. Ферстаппен с трудом удержал равновесие в обнимку с этим тощим телом. Если Оскар его так же приучал обратно садиться за руль машины, ему стоило поставить памятник при жизни. Эту лягушку, что швыряет по эмоциям слишком сильно, просто невозможно удержать. Невозможно хоть в нужную сторону направить. — Не надо! — орал он, больно царапаясь. — Не надо, пожалуйста! Я боюсь!       Ферстаппен зажал ему рот рукой, второй обняв за живот. Уселся на корпус. Ландо вжимался в него, изогнувшись. Вцепился до боли ногтями в его руки. Макс держал его, словно ребенка, что потерялся в собственных страхах. Казалось, что тепло его рук — последнее, что держит психику и сознание в этом испуганном худом теле. — Тихо, — выдохнул шепотом Макс, чувствуя, как его колотит от страха. Очевидно, грозным тоном не получается. Значит надо еще как-нибудь потрогать. — Покажи мне, как туда сесть. Что сделать надо? Я никогда в таких не сидел, — наврал Макс. — Не сможешь — объясни мне, что сделать. Я сам все сделаю.       Ландо задержал дыхание. Одна рука разжалась, отпустив руку Макса. В глазах от страха потемнело. Он вытянул ладонь через дугу безопасности. Заставил себя разжать всю пятерню. Коснулся руля. Пальцы вцепились в нужные рычажки. Он снял его. Ферстаппен очень осторожно отпустил его. После прикосновения к чужой технике он переменился в лице. Истерика прошла моментально. Ландо встал на ноги, пошатнувшись. Взгляд стал пустым. Он опустил голову, уставившись на руль в руках. В воспоминаниях появилась картина того, как он показывал все Оскару. Подарок на его двадцать лет — посидеть в настоящем гоночном болиде. — Что вспомнил? — осторожно спросил Макс, улыбнувшись. — Что в голове за картина? — Паддок Макларена, — прошептал Ландо, пошатнувшись. Ноги не удержали. Он упал на колени перед болидом. Пустой взгляд не моргал. Рот приоткрыт. Дыхание едва слышимое. — Мне двадцать один. Я уже как год на таком катался. И видел горящий взгляд Оскара. Он так мечтал его хотя бы потрогать. Я научил его таким же влюбленным взглядом, как и я, смотреть на машины. Это было шестое апреля. Это были его двадцать лет. Меня взяли в Формулу-1. И я протащил его в паддок, — голос сломался от боли. Слезы оставляли влажные следы на щеках. — Я уговорил важных начальников на этот подарок. Мне сделали самый мой счастливый день рождения в ноябре — я не мог облажаться в ответ. И подарил последнее, что у меня было. Я видел, с какой боязнью он подходит к этой машине. Она еще стояла не заведенная. У него так сияли глаза. Он столько раз видел, как я сажусь внутрь, а сам ничего не знал. Я помню, как его рука вцепилась в руль, — он опустил голову, смотря на руль у себя в руках. Стыдливо вытер слезы рукавом. — Он так испугался, когда там что-то щелкнуло, что все с него рассмеялись. А я только сказал: «Так и должно быть. Садись — не бойся. Я рядом с тобой».       Макс сдвинулся в сторону, увидев, как Ландо осмелился подняться с колен. Он двигался на инерции. Сожженная психика легко меняла картинку. И вот перед его глазами залитый солнцем гараж. Апрель — цветущие деревья щекотят аллергией нос. Всегда можно слезливость списать на аллергию. Вот перед его взглядом его болид под четвертым номером. И вот самый счастливый Оскар Пиастри, которого он видел. Сдернул одной рукой с себя белые кроссовки, на ватных ногах дошагав до болида. Изящно вскинув ногу, перескочил через корпус и плюхнулся в кресло. По инерции пристегнул руль обратно. Ферстаппен заинтересованно оперся руками о холодный металл наблюдая за его действиями. — Ты просто садишься. Кладешь пальцы. Доверяешься ему, — он вдруг улыбнулся и легким движением тонких пальцев разбудил болид. — И он просыпается.       Болид взревел, заведя двигатель. Ферстаппен едва не оглох. Гул мотора привел в чувства Ландо. Он похлопал глазами, увидев, где оказался. Пальцы сжали корпус руля с силой, что затряслись. — Я как тут оказался?! — к нему вернулся страх, собравшись в огромный снежный ком, готовый снести его с ног. — Блять… Блять… — он впал в животный ужас. — Блять! — Цыц, — приказал Макс, положив руку на его плечо. — Он на ходу? — Я не знаю. Я не уверен, — Ландо наклонился к панели на рулю. — Вроде да. — Сейчас не та ситуация, когда «вроде да» подойдет. Мне нужна эта тачка. Она должна быть на ходу, и я должен быть в ней уверен. — Ну, ему лучше, чем твоей развалюхе, — протянул неуверенно Ландо. — О, тут топлива почти нет. Он через минуту заглохнет без топлива, — он обернулся, уставившись на Макса. — У нас есть идеи? — У нас есть канистра и почти двадцать машин в гараже. Вытряхивайся оттуда и поработай ртом. — За что? — растерялся Ландо, заглушив двигатель обратно. — За… — За то, что истерику мне тут устроил, как детсадовец. «Не могу». «Не хочу». Блевать охота, — он толкнул его в плечо. — Выметайся.       Ландо опустил руки, задумчиво уставился вперед, где стояла заведенная Нордшляйфе. — Как так получилось, что ты даже в Формуле-1 ни разу не гонял? У меня было пару пробных заездов, а у тебя нет? Почему? — Потому что ты опаснее, чем я, очевидно же. — Очевидно кому? — удивился Ландо и повернул голову наверх. — Ну, явно не тебе. Последний раз говорю, чтобы ты выметался, или убиваю тебя.       Ландо отстегнул руль, выскочив из болида, кажется, быстрее, чем садился. Бросил последнее управление на сидение. Уселся на колени перед Максом. Уже потянулся к нему, как тут же получил по ледяным пальцам горячими руками, что прекратили домогательства на ровном месте. — Я не об этом, — он наткнулся на полное непонимание в глазах Ландо. — Я не о минете, глупая ты Лягушка. Я о том, что надо бензин слить из чужих машин, — он всунул в его руки канистру и шланг. — Вперед. Вспоминаем молодость — идем воровать топливо из машин, — он коснулся наушника. — Детка, ну, что там?       В момент, пока Макс и Ландо решали, как им проникнуть в гараж, еще много мгновений назад, Джордж с Оскаром добрались до спальни главного злодея. Оскар проверил каждую пуговичку на рубашке, удостоверившись в том, что все под контролем. Встал перед дверью. Ему предстоит туда уйти одному. Он понимал, что может не вернуться. И то, что там увидит, вероятно, пошатнет психику. Но часть его хотела верить Франко без раздумий о том, какую сторону он занимает и какую цену за свое положение платит. Отдал несмело портфель в руки Джорджа.       Выдохнул через рот. Расселл вжался спиной в стену около двери, смотря на состояние Пиастри и пытаясь угадать, что он чувствует. Тот же, поправив рукой воротник, открыл дверь в спальню и закрыл ее за собой, оставив Джорджа в неведении.       Джордж же, вдруг улыбнувшись, посмотрел на портфель в своих руках. Накинул его на плечо. Увесистый улов. Развернувшись на месте, решительно пошел вон, придерживая винтовку на другом плече. Пускай этот придурок сам вылезает из всех проблем, которые создал. — Почести героям, ну, а дураков не жаль. Мудрецов не жаль. Никого не жаль… — протянул он сам себе, четко отбивая шаг своими дорогими ботинками.       Прошел через половину особняка, не встретив никакого сопротивления. С трудом перелез через поваленный шкаф, оказавшись в библиотеке. Снизу все выглядит более впечатляющим, чем сверху. Он задумчиво осматривался, насвистывая себе что-то под нос. Его Макс ждет где-то внизу. Но еще много времени до окончания комендантского часа. Он дошел через несколько стеллажей и вопросительно уставился на пол. Тут же… Был где-то Шарль? Он же сам лично пристрелил его. Стрелял уверенно — так, чтобы было не выжить. И попал же куда-то в легкое. Хмыкнул, осмотревшись. Ну, не сбежал же он вместе с лужей крови. — Не уловил. А куда ты сбежал, монегаск драный? Сука, уже покойники разбегаются.       Он решительно пошел дальше. Звук от его шагов разошелся эхом по пустынной библиотеке. Он осмотрел ее очень внимательно, чтобы никакой засады не было. Снял винтовку. Сбросил и портфель. Рухнул в мягкое роскошное кресло между стеллажами. Закинул ноги на портфельчик, а руки за голову, растянувшись в полной тишине и полумраке. Лунный свет скользил между стеллажей, никак его не задевая. Джордж вытянул руку до ближайшего стеллажа и стянул случайную книжку. Глянул на обложку. Она его не впечатлила и была бесславно отправлена обратно на полку.       Пока Джордж, словно дракон, чахнувший над богатствами, лежал и отдыхал после тяжелой ночи, Пиастри оказался перед врагом в полном одиночестве. — Да что ж ты будешь делать, — раздался голос Кими, что сидел на кровати. — Я же тебя уже… — он повернул голову, посмотрев на вошедшего, и растерянно по инерции дополнил, — …послал уже…       Франко, сидящий за рабочим столом тут же улыбнулся, увидев его. Оскар глупо похлопал глазками. — Что, Олли, шоколадку забыл? — из ванной высунулся Леклер.       Его серьезный взгляд наткнулся на Пиастри. А у того подкосились ноги от ужаса, что он видит живого покойника. Он сполз по двери, побледнев. Кими тут же обернулся, уставившись на реакцию Шарля. Тот вышел из ванной в классических штанах и бронежилете на голое тело, в котором была дыра. Решительно направился к Оскару и, схватив его за рубашку, приложил с силой об дверь. — Ах ты…       Оскар завороженно смотрел на него, не веря в то, что он настоящий. — Я дико извиняюсь, — дрожащим голосом сказал Оскар, не в состоянии даже на ногах устоять. — Но тебя же убили. — Да, я знаю. Я был там! Твой дружочек не очень вежлив был ко мне в очередной раз! Я уже наученный горьким опытом — из дома без бронежилета не выхожу. — Стоп, — Кими спрыгнул с кровати и торопливо подбежал к ним. Положил мягко руку на плечо Шарлю. — Спокойно. Не бей его. Он красивый. — Я тоже был, пока Расселл во мне дыру не проделал! Ты какого черта защищаешь этого говнюка? — Тихо, — приказал Кими. — Отойди от него. Руки убери. И объясни мне, почему я не должен защищать этого… — Так он в сговоре с Расселлом и Ферстаппеном! — перебил его Шарль, возмущенный до глубины души. — И он же Ландо притащил сюда! Ты с головой в каких отношениях находишься? Давно у тебя приступы тупости случаются? — Что?! — растерялся Кими и тут же повернул голову к Пиастри. Вытянув руку, просто заткнул Шарля. — Оскар?.. — Можно я побуду адвокатом дьявола? — осмелился подать голос Франко. — Шарль тебя хочет обмануть. Он просто с Ландо слишком хорошо общается, и они вечно дерутся по поводу него. — Заткнитесь. Оба два, — выдохнул Кими. — Шарль — место. — Почему это?! — Потому что я так сказал. И ты все еще работаешь на мою семью. Заткнулся и сел.       Леклер презрительно осмотрел его и решительно ушел обратно в ванную. Видимо, за рубашкой, потому что пришел уже с ней в руках. Уселся на край кровати, накинув рубашку на себя, и начал ее сосредоточенно застегивать. Франко сложил руки на груди, вытянув ножки. Кими нахмурился, осматривая Пиастри, не зная, кому из двух прихвостней верить. — Бремя доказательств лежит на обвиняющем, — вдруг заявил Оскар, смотря на Шарля. — Это ты должен всем сказать, почему я работаю на тех придурков, а не я — доказать, что я этого не делаю. — Нет, давай на чистоту, — выдохнул Антонелли. — Ты правда вместе с ними? — Нет. — Да ты что, издеваешься надо мной?! — взвыл Шарль, не выдержав, и соскочил с кровати. — Кими, головой хоть немного подумай! — Я знаю о том, как он попал сюда, — Кими повернул голову к нему. — И охрана мне это подтвердила. Если бы он хоть как-то был повязан с Расселлом или Ферстаппеном, мне бы наверняка сказали, — Оскар перевел взгляд на Франко. Тот с улыбкой жестом показал, что у них все под контролем. — Так у него лучший друг начальник охраны — конечно, он скажет то, что Франко ему скажет! Даже если было обратное! — взвыл Шарль. — Франко приехал на моей машине с Ландо вместе. Ты что… — Ах, так Франко прав, что ты цепляешься за Ландо, — Антонелли сложил руки на груди, злобно уставившись на Леклера. — И что у тебя с этим уродом моральным?!       Леклер впал в ступор, понимая, что он в одиночестве остался. На лице Пиастри появилась добрая улыбка. Леклер был готов прибить эту чертову Коалу. — Знаешь, какие у меня отношения с Норрисом? Он мой лучший друг. Такой же друг, как и Франко. А Пиастри с ним спит. Так что я бы на твоем месте хорошо бы подумал в том, кто у тебя за спиной, — от возмущения и полной несправедливости Леклер начал походить на сумасшедшего. — Ты еще пока не на моем месте, — решительно заявил Кими. — Слишком много людей мне сказали о том, что Оскар в отношениях с Франко. И ты со своим мнением пока в одиночестве. Интересы большинства превыше интересов меньшинства… или одного. — Ты что… — поразился Леклер. — Вот настолько… Обманывал Ландо все это время? Ты прям так… Пользовался им? — на лице Шарля было полное непонимание. — Ты вот так с ним все это время поступал? То есть человек из-за тебя убивался, спивался, проливал океаны слез и пытался убить себя, а ты… — он растерялся. — Ах ты сука.       Пиастри безразлично пожал плечами. Смело подошел к Франко, и тот с большим удовольствием обнял его, спрятавшись в его объятиях. Кими посмотрел на них и перевел взгляд на Леклера. Дотянулся до рации на кровати, и решительно сказал: — Мам, у меня тут к тебе интересная информация по поводу твоей правой руки есть. — Что такое, солнышко? — раздался нежный женский голос в рации.       Оскар отвел взгляд. Как же это странно слышать, когда к детям обращаются с такой любовью. Он в свой адрес всегда слышал только «жалкая ошибка», «последняя буква в алфавите», «трата времени и средств». — Мы можем поговорить наедине? — Если Шарль около тебя — тогда иди с ним ко мне. Я буду ждать тебя в кабинете.       Леклер побледнел. Кими же спрятал рацию и вытянул руку со скучающим видом. — Никуда я с тобой не пойду. Даже не смей меня перед госпожой Антонелли позорить. — Ты слишком много себе позволяешь, — выдохнул Кими. — И обманывать меня — подписать себе смертный приговор. Особенно когда ты слышал, какой ненавистью я захожусь к Норрису, быть его лучшим другом в этот же самый момент — это подло. То есть ты, прекрасно зная, как я ненавижу этих двоих, как желаю им смерти, еще и притащил их в мой дом? А если бы Льюиса сегодня не было, что бы мы тогда делали? — Зачем тебе эти двое? — решился спросил Пиастри, запустив руки в чужие кудряшки и кратко поцеловав Франко в шею. Кими с улыбкой посмотрел на них. — Они же бесполезные оба. Мне Франко столько про тебя рассказывал, как у тебя все хорошо получается. Эти же… Оба неудачники… — Ферстаппена и Норриса я заказал Хэмилтону, чтобы они не мешались мне в Формуле-1, — смело признался Антонелли. — Я слышал, что оба хотят со следующего сезона появиться там. Я не хочу их встречать на своей дороге. А как однажды мне сказал отец: «случайный выстрел лучше справдливого суда.» Всегда проще убить, чем посадить. И тем больше шансов не быть убитым в ответ. Они опасные соперники, и я, вероятно, не смогу держать их темп. Я поспорил с матерью на собственный особняк и двенадцать миллионов долларов, что выиграю первый кубок в первом же сезоне Формуле-1. Она, дура наивная, решила, что я буду честно бороться, как отец это делал. Но отец погиб из-за двух ублюдков, что никогда не играли честно. И я не собираюсь с ними воевать честно. Пока эти дебилы вооружились водяными пистолетиками, у меня в руках настоящий. Пока они не верят в то, что завтра наступит, — я уверен, что завтра все мое имя будут кричать на весь мир. Я завоюю каждый поул, который когда-то занимали Норрис или Ферстаппен, — он повернул голову к Леклеру. — Если мама тебя помилует, тебе крупно повезет.       Он схватил его за запястье и потащил за собой вон из комнаты. Леклер растерянно пошел за ним. Обернулся, с непониманием посмотрев на парочку. Франко с улыбкой помахал ему ручкой, спрятавшись в объятия Оскара. Дверь за ними закрылась, оставив их вдвоем. Оскар опустил голову, смотря на Франко, и тихонько спросил: — Как тебе так удается Кими обманывать? — Ну, у меня был хороший учитель. А вообще… Он никогда Леклеру не доверял. Много раз он его подводил. Сдавал, когда тот приезжал пьяный, когда приезжал на битой родительской машине. Они в очень плохих отношениях, и у Кими давно руки чесались его белоснежный образ перед мамой испортить. Надеюсь, он останется живой, — Франко осторожно провел руками по волосам Оскара, нежно заправив прядку за ушко. — Ты вернулся ради меня? — Конечно. Пойдем, наши уже пошли за машинками. Нагоним Джорджа и наконец свалим отсюда. — Как там Ландо? — Он в порядке. Я успел его поймать, чтобы он не свалился, — Оскар кратко кивнул. — Он ушел с Максом машины будить. Пошли быстрее отсюда, пока эти двое не вернулись.       Он взял его за руку своей прохладной ладонью и пошел вон из спальни. Франко без лишних вопросов поволочился за ним. — Джордж, где ты? — спросил Оскар, осмотрев пустынные коридоры, в которых был только шлейф одеколона Джорджа. — В библиотеке, — сладко зевнув, сказал Джордж.       Франко быстро сориентировался в коридоре и повел Оскара за руку. Пиастри же торопливо шел за ним, боясь, что они выскочат на охрану, а никто из них не в состоянии с ней сражаться. Вот Колапинто притормозил, посмотрев на то, как мужчины в полном обмундировании прошли мимо, обсуждая что-то на чужом для них языке. Они успели проскочить через большую лестницу, словно две мыши. Заскочили в библиотеку. Пиастри встал над Джорджем, сложив руки на груди. Франко с улыбкой встал рядом. — Детка, ну, что там? — спросил Ферстаппен. — Все в порядке, — заверил Джордж, не открывая глаз и прекрасно чувствуя, кто перед ним встал. — Ландо, ты тут? — несмело спросил Оскар. — Да, — Норрис насторожился, смотря на Ферстаппена, стоя с канистрой в руке и сливая бензин из Ламборджини. — Что-то случилось? — У нас новость к тебе есть. Я думаю, что она тебя порадует. Остальных совсем нет. — Какая? — удивился Ландо. — Леклер живой, — усмехнулся Франко. — Он был в бронежилете, когда в него стрелял Джордж. — Чего?! — вскрикнул Макс, что Ландо дернулся от испуга. — Я же был там! Он прям упал! Прям насмерть же стреляли! Джордж же всадил пулю в этот его… пижонский жилетик! — Джордж распахнул глаза, не поверив его словам. — Шарль! — облегченно выдохнул Ландо. — Боже мой… Боже мой, Шарль! — он был готов заскакать от радости. — Господи, как я рад! — Я тебя сейчас пристрелю! — зарычал Макс. — Ой, нельзя радоваться, — Ландо тут же притих и шепотом протянул: — Ура-а-а!       Макс посмотрел на время. Только золотая стрелка прошла свое значение и на часах стало шесть утра, везде в доме включился свет. Громко заработала техника. С оглушительным звуком, включаясь по очереди, закрылись и заблокировались двери в особняке. В гараже включился свет. Ландо, выливающий топливо в бак болида, тут же повернул голову, смотря на Макса, что сидел на капоте своей Нордшляйфе. Все пятеро затихли, ожидая хоть чего-то. — Уважаемые гастролеры, — раздался голос Кими по громкоговорителям, — господин Норрис и господин Ферстаппен. Найти вас теперь не будет большой проблемой. Сейчас наша доблестная охрана до вас доберется, — он издал смешок. — Игра началась! — Блять! — тут же выдохнул Ферстаппен. — Ландо, ты еще долго? Нам надо сваливать. — Я никуда без наших не поеду. — Охотятся не за ними, а за нами. Нам некогда думать, — он вытянул руку. — Открывай, чем хочешь, эту дверь.       Ландо перевел взгляд на гаражную дверь, куда указывал Макс. — Ландо, я его поддерживаю. Сваливай вместе с ним, — сказал Оскар. — Нам проще следом свалить. — Пообещай мне, что все будет хорошо, — дрожащим голосом сказал Ландо. — Пообещай мне! — Он тебе уже один раз обещал, — усмехнулся Джордж, поднимаясь с кресла, и схватил крепко винтовку. — Все равно наебал тебя. — Обещаю, — смело сказал Оскар, слыша, как его сжирает страх. — У меня драгоценности — я обязан выжить.       Ландо вылил остатки бензина в свой болид. Отдал Максу канистру и побежал к гаражным дверям. Внимательно осмотрел мудреный замок. Макс же, глянув на то, что в Нордшляйфе была только половина бака, решил немного и сам поработать. Сам дошел до ближайшей иномарки и, открыв клапан, сунул шланг внутрь. — Так, а мы куда? — пастерянно спросил Франко. — Вы на чем едете? Оставите нам какую-нибудь машинку? — спросил Джордж. — Макс, любимый, оставь мне мой Мерседес. — Это вообще-то мой Мерседес, — подавился топливом Ферстаппен и сунул шланг уже в канистру. Обернулся, смотря на то, как Ландо возится с кодовым замком, и плюясь бензином. — Да забирай, блять. — На улицу, — приказал Джордж, толкнув Франко в плечо. — Быстрее, блять, пока сюда вся охрана не сбежалась!       Франко торопливо посмотрел на оба пролета библиотеки и бросился к дальнему краю. Понесся мимо рояля, мимо десятков стеллажей. Джордж с винтовкой побежал за ним. Оскару ничего не осталось, кроме как надеть свой портфельчик с награбленным и отправиться следом. Они все трое выскочили из библиотеки. Их заметила охрана, набравшая ход по одному из коридоров. Франко успел подпрыгнуть и быстро покатился по мраморным перилам вниз по лестнице. Джордж побежал торопливо по ступеням. Оскар повторил за Колапинто и поехал следом, стараясь удержать равновесие. — Ландо, быстрее! — вскрикнул Ферстаппен, с трудом удержав канистру, и бросился к своей машине. Торопливо начал наполнять ее топливом. — Я пытаюсь! — взвыл Ландо, стараясь совладать с трясущимися руками. — Если ты не заметил, то тут не самая простая система защиты! — Пиастри заверил меня, что ты шаришь в этой херне! Оправдывай его доверие! — он побросал все свое имущество в машину. Кинул и кроссовки Ландо внутрь, и свой гоночный шлем. Швырнул Ландо его шлем. Уселся в машину и захлопнул дверь. — Давай, девочка моя любимая, не подведи! Давай, принцесса моя!       Норрис набрал нужный код, и двери гаража начали медленно открываться. Сам же Ландо побежал, задыхаясь от страха и боли, к машине. С трудом удержав шлем в руках, без раздумий надел его. Резко сузивший ракурс взгляда даже напугал на доли секунды. Едва успел отскочить в сторону, когда Нордшляйфе дернулась с места. Макс не смотрел в зеркало. Не было времени. Он видел только узкий просвет между приоткрытой дверью и бетонной стеной — и этот просвет должен был стать их спасением. Машина сорвалась с места. Вывернув руль, он проскочил мимо чужих машин. Шины снова взвизгнули, оставляя за собой шлейф жжёной резины и запах палёного сцепления. Нордшляйфе выскочила из гаража, обдирая верх кузова о железную дверь — металл визжал, как раненый зверь, и этот звук перекрыл даже топот ног и крики охраны. Искра брызнула в темноту, на миг выхватив перекошенные лица тех, кто ворвался в гараж. Ландо в ужасе пригнулся, когда по нему выпустили автоматную очередь. Пули щёлкнули по металлу, высекая искры совсем рядом. С разбегу он нырнул в болид, вжался в сиденье, будто хотел стать частью обивки, частью руля, частью этой бешеной скорости. Пристегнул руль и опустил голову. Перед глазами мелькали кнопки, тумблеры, экраны — половина из них была ему незнакома, половина будто смеялась над ним и его невежеством, что он все забыл. — А-а-ай бля-я-ять, похеру! — он машинально опустил визор на шлеме.       Ландо едва успел положить руки на руль и зажал нужные кнопки. Мотор взвыл, переходя на такие обороты, на которых обычно уже сгорают поршни, но сейчас машина не имела права сломаться. Она должна была бежать. Должна была спасти. Болид сорвался с места, скрывшись в тумане, поднятым Нордшляйфе.       Ландо заорал от неожиданности, с трудом совладая с дорогущим болидом. Прилив невероятной энергии и скорости словно разбудил в нем все живое. Ледяные слабые руки вцепились в руль. У него все под контролем?! Он просто прыгнул и поехал?! Он правда справился?! — Вот это рев! — взвыл Оскар, услышав оглушительный вой в наушнике. — Вы там что с машинами сделали, что они так воют!       Все трое, преодолев последний пролет, оказавшись на первом этаже, остановились у разбитого окна. И все прекрасно увидели, как мимо фонтана сначала промчалась Нордшляйфе, которая заставила Расселла побледнеть, а следом пронесся и болид Формулы один, ловко маневрируя между высоких поребриков, чтобы не стесаться об них. Пиастри поплохело. Он прекрасно понимал, кто за рулем. Ландо… Неужели он смог?! Франко счастливо улыбнулся. Они оба справились. Как же он ими гордился. Недолго думая, он забрал у Оскара портфель, чтобы ему было легче. Схватился за штору и сиганул вниз. Пролетев половину этажа, мягко упал на землю. Джордж вытолкнул Пиастри из окна, видя, как бедолагу опять парализовало перед высотой. Некогда церемониться — иначе их всех убьют. Оскар упал на спину на ледяную землю в высокую траву. Внутри что-то хрустнуло. Он взвыл, перевернувшись на бок. Франко обхватил его под мышками и торопливо потащил до оранжевого Макларена. По ним открыли автоматную очередь. Франко пригнулся. — Оскар, пожалуйста, помоги мне. Я же тебя сейчас не дотащу!       Джордж выскочил следом. Ему бежать было чуть менее опасно. Его Мерседес стоял и давно ждал его. Он нырнул на водительское и, заведя двигатель, громко расхохотавшись, вывернул на дорогу. Вскрикнул радостно, когда автоматная очередь поразбивала все окна по противоположной стороне. Прилив адреналина был как глоток свежей прохладной воды в жаркой пустыне.       Франко уже затащил Оскара на пассажирское сиденье, бросив в ноги портфель. Сам нырнул за руль, щёлкая замками, не глядя, а наощупь, как человек, который делал это тысячу раз. Мотор взвыл с первого оборота — машина знала, что сейчас не время для капризов. По ним снова открыли огонь. Пули щёлкнули по асфальту, высекая искры, одна чиркнула по крылу Макларена, оставив длинную, злую царапину. Франко не стал ждать даже, пока дверь закроется. Он рванул с места, бросившись в погоню следом за Мерседесом. — У-у-у! — радостно заорал Макс, переключив передачу. Машина взревела, высекая искры болтающимся задним бампером. Прекрасно услышал, как по корпусу машины прошлись выстрелы. — Детка! Господи, да!       Машина подпрыгнула на брусчатке, с грохотом упав обратно. Снесла мордой железные ворота и, скрипя шинами, унеслась прочь с территории. Медиумы взвизгнули, и оранжевый болид метнулся в сторону, уходя от линии огня, ныряя между колоннами, между деревьями, туда, где тени были гуще. Следом за ними, с грохотом проехавшись по воротам, промчался черный Мерседес с бирюзовыми полосами на корпусе. Замыкал колону второй оранжевый Макларен. — Да-а-а! — вскрикнул радостно Норрис, вскинув руку, взметнул указательный палец к небу. — У нас получилось!       По радиосвязи раздался громкий и счастливый хохот. — Сука, нахуярюсь сегодня! — заорал радостный Ферстаппен, ведя свою машину. — Бля-я-ять! Я сейчас разреву-у-усь! — Я еще никогда Ферстаппена таким радостным не слышал, — усмехнулся Пиастри, лежа на задних сидениях. — Парни, вы что, реально обе машины из гаража угнали?! Вы когда успеваете так пакостить?! — Это все Макс со своей Нордшляйфе, — хохотал Норрис, торопливо ведя болид следом за Мерседесом. — Заебет даже фонарный столб! — Я тебе говорил, Джордж, что это она! — Макс довольный взмахнул руками. — Блять! Это она-а-а!       Норрис решил, что негоже болиду волочиться вторым. Вцепившись в руль, дождался когда двухполосная дорога расширится, и резко дал газу, понесшись мимо. Все, будто на последней гонке в Сильверстоуне, разве что дорога прямая и сухая. Вытянул средний палец, проезжая мимо Ферстаппена на его развалюхе, и умчался самый первый. Ферстаппен решил, что не может проиграть. Ускорился следом. Они неслись по трассе, ведущей в город. С утра трафика не было совершенно. Джордж боялся за обоими не успеть. Включился в их гонку, наплевав на собственное спокойствие, и решил повеселиться вместе со всеми. Пошел на обгон. Опасно, хоть и легонько, толкнул корпусом своей машины Нордшляйфе и умчался догонять болид.       Ландо несся по трассе, прекрасно чувствуя, как тело сосредоточено. Вся боль ушла. Сердце билось, казалось, с такой же скоростью, с какой работает двигатель. Хорошее сцепление с дорогой. Он прекрасно видел, как болид быстро набирал по прямой скорость. И ему в первый раз не было страшно, когда на спидометре появилась цифра в двести километров в час. Он смело смотрел на дорогу через визор. Не такой-то он и слабак, раз смог совладать со всем даже в экстренной ситуации. Вести болид было очень тяжело, но он справлялся, хотя тело выло от перегрузки.       Франко же старался не отставать. Оскар с трудом дотянулся до него и, вытащив ремень безопасности, осторожно пристегнул водителя. — Ты как там? Сильно повредился? — Спиной больно ударился, — признался Пиастри. — Но, вроде бы, полегче, — он улыбнулся, смотря в зеркало заднего вида на темно-карие глаза Франко, обрамленные длинными ресницами. — Спасибо, что не бросил меня там. — Я смотрю, Расселлу понравилось тебя из окна толкать. — Вообще паскуда английская, — он завалился обратно на пассажирские сидения и, нырнув рукой в портфель, вытащил маленький шелковый цветастый платок. Он совсем потрепанный. Явно по виду старенький. Поцеловав его, закрыл глаза и прошептал в ткань: — Спасибо, мама, что уберегла. Я больше так не буду, — он перевернулся набок, спиной к Франко, и, не сдержавшись, расплакался. Просто от усталости. От переизбытка эмоций. От осознания того, что все было хорошо. — Когда идешь на обгон, — решительно заявил Ландо, виляя на болиде по четырехполосной дороге, видя, как за ним несутся на равных два Мерседеса, — тормозить уже запрещено! — А чего убегаешь от нас, Лягуха?! — хохотал Макс, опасно приближаясь. Кратко глянул на едущего рядом. — Боишься?! — Кого?! Вас?! — Ландо щелкнул очередной кнопкой. — До свидос!       Болид принялся разгонятся. Макс опустил кратко взгляд на спидометр. У него только двести восемьдесят. Дальше делений не было. И сейчас Ландо наберет скорость еще быстрее. — Твою мать!       Расселл усвистал следом. Очевидно, мощности Нордшляйфе сильно не хватало. Она едва неслась на двухсот семидесяти километрах в час. Они дали большого круга по объездной города. Норриса никто догнать не смог, и только он выбирал путь, по которому они поедут. Они за пятнадцать минут объехали весь город. Вот болид медленно сбросил скорость и свернул на парковку перед береговой линией. Рядом остановился черный с бирюзовым Мерседес. Следом запарковался второй оранжевый Макларен. Последняя, скрипя, как старая телега, встала Нордшляйфе.       Все пятеро встали перед машинами, выстроившимися в ряд. Вокруг них не было ни единой души. Пиастри с трудом вылез последний из машины, крепко сжав свой портфель. Распятие предусмотрительно спрятал в машине. Ландо стащил с головы шлем и растрепал мокрые волосы. Франко усмехнулся, смотря на его счастливую мордочку. — Ну, что, мужики, — Ферстаппен с большим облегчением выдохнул, весь растрепанный, вспотевший и покрасневший. Достал из пачки предпоследнюю сигаретку и зажал ее в губах, ища зажигалку. — Я считаю, что это невероятный успех.       Расселл повернул голову, с улыбкой посмотрев на Пиастри. Вытянул руку. Оскар отдал ему ожерелье. Франко же отдал ключи от Нордшляйфе ее владельцу. Макс кратко с благодарностью кивнул. — Почти миллиард, — задумчиво проговорил Джордж, смотря на драгоценность при свете ярко-красного рассвета. Он поднял голову, осмотрев лица своих напарников. — Столько душ погибло сегодня. И столько мы друг о друге узнали за эту ночь… — он опустил взгляд на играющий бриллиантами благородный металл. — Это пиздец. Я думаю, никто не ожидал, чем это все для нас обернется, — он отдал ее дальше. Ферстаппен с трудом удержал драгоценность одной рукой. — Тяжеленькая. Какой план? — В десять я поеду ее отдавать заказчику. Получу свои деньги, — Макс говорил не очень понятно в сигаретой в зубах. Его бриллианты не заворожили. Он бросил драгоценность Ландо. — Любуйся, Лягушка. Если бы не ты и твоя помощь — у нас бы нихера не получилось. — Самая главная драгоценность для меня не эта, — смело сказал Ландо, расправив гордо плечи. Посмотрел в глаза Оскару и обернулся, стоя позади болида. — А вот она. Пускай эта развалюха стоит меньше. Зато… — Я же просил тебя ее не угонять, — выдохнул устало Оскар. — Ты мог разбиться. — Но я не сделал этого, — он швырнул колье в руки Франко. — Спасибо за недоверие, Оскар. Но я справился. — Так подождите, — Колапинто огляделся и уставился на Макса. — Какие в итоге доли? — Сорок процентов у вас… теперь троих. Шестьдесят получаем мы с Джорджем, — смело сказал Ферстаппен. — Я отдам колье, получу деньги. Где встретимся? — Я предлагаю на том же самом месте, — Джордж сложил руки на груди. — Ты справишься один? — Я бы хотел кого-нибудь с собой взять, — он повернул голову. — Ландо, поможешь унести чемодан с деньгами? — Не мне с моей сломанной лапой такие важные вещи доверять, — он оперся о хвост болида, положив руку около своего гоночного шлема, видя, каким взглядом на него смотрит Оскар. — Почему я? — Ты сам знаешь почему. — Что за преступный сговор? — удивился Оскар, с непониманием посмотрев то на одного, то на другого. — Двое раненных неженок уже лобызаются в десна, обсуждая нас с тобой и какие травмы мы им нанесли, — нахально сказал Расселл. — Мы вам уже не нужны? — Не нужны, — вдруг выдохнул Ландо. — Можете идти. Все трое.       Оскар растерянно разжал руки, не веря тому, что он услышал в свой адрес. Джордж лишь усмехнулся и толкнул Ферстаппена в спину. — Не слышу тебя, теленок! — Мы справимся вдвоем, — заявил Ферстаппен. — Встреча у меня назначена в десять. Так что в одиннадцать мы с Ландо придем к Расселлу. Кто не успеет к этому времени — остается без доли. А то мне надо еще на самолет в Австрию успеть. — Это зачем это? — нахмурился Расселл. — Я еду писать заявление на Формулу-1. — Прихватишь меня с собой? — повернул голову Ландо, смотря в зеленые глаза Ферстаппена. — А то мне там надо будет через Ла-Манш перепрыгнуть. Давно в офисе Макларен не был. Уже соскучился по ним. — Даже ручку дам, — согласился Макс. — Пиастри, ты прихватил корону? — Прихватил. Но она на вас с Расселлом не распространяется. И я тебе заранее об этом сказал. Прибыль от нее будет только у Ландо и Франко. — Ой, какие мы обидчивые, — фыркнул Джордж. — Ты смотри, как Ландо с тобой быстро распрощался. Клюнул уже на обаяние Ферстаппена. Ты ему не нужен.       Макс с улыбкой развел руками, выдохнув сигаретный дым в сторону. — Ну, что ж, что произойдет, то произойдет, — он легонько толкнул Ландо в плечо. — Погнали, Лягуха. Нас ждут великие свершения. Я хочу еще пойти помыться после всего сегодняшнего пиздеца.       Франко бережно отдал драгоценность Ландо, а тот без раздумий опустил голову и нацепил ее на себя. Тяжелая, словно кольчуга, драгоценность тяжелым слоем легла на хрупкое тело. Он надел следом гоночный шлем и нырнул в болид. Франко отошел. Все трое проводили взглядом сначала Макса на его Нордшляйфе, а следом и болид Макларен. Джордж с грустной улыбкой посмотрел на Пиастри, что совсем помрачнел, проводив взглядом чужую машину. — Пиастри, я думаю, тебе никто не осмелится это сказать, — Оскар растерянно поднял голову, смотря на него. — Твой внутренний нарцисс и психопат, которого ты постоянно подавляешь, устал ждать своего выхода и начинает проявляться в тебе через твое окружение — от этого вокруг тебя одни манипуляторы и психопаты притягиваются. Перестань уже бояться и прятаться. Иначе так будет постоянно, — он указал пальцем на уехавшие машины. — И я бы на твоем месте забыл бы про все то, что между вами было. — Ты правда хотел бы побыть на моем месте? — в половину голоса спросил Пиастри. — Давай, вставай на него, а я встану на твое место. И посмотрим, кому из нас было лучше. Посмотрим, кто что пережил и кто в каком дерьме оказался. Пошел бы ты, Расселл, со своими советами куда подальше. «Забудь про все то, что между вами было». Пускай Ландо сам делает тот выбор, который покажется ему правильным. И я его в любом случае поддержу. Да, я побубню на него. Но потому что боюсь за него, — он толкнул его в худые плечи подальше от себя. — Тебе этого никогда не понять. Ты Ферстаппеном закрываешь лишь внутреннюю больную пустоту. Так же, как и Макс сам это делает. Тебе крупно повезло, раз после всего пережитого Макс остался с тобой. И до него тоже рано или поздно дойдет, зачем он тебе нужен и какую цель ты преследуешь. Желаю тебе никогда не оказываться на моем месте. Потому что ты на нем сдохнешь и не найдешь в себе силы и пару шагов сделать.       Он развернулся и молча пошел в машину. Франко даже смотреть на Расселла не стал. Лишь прыгнул на водительское сидение и закрыл дверь. — Куда мы? — До дилера, — Оскар упал спиной на кресла и взвыл, зажмурившись. — Господи, как больно…       Франко развернул машину, выехав с парковки, и смело уехал в сторону города. Расселл же опустился на свою машину. Сложил руки на груди, задумчиво смотря на приходящий рассвет своими ледяными голубыми глазами. Ему было плевать абсолютно на все. Он был просто рад, что ему хватило сил прервать собственноручно кошмар с Льюисом. Эта его личная победа, в которой его никто никогда не поймет. На лице появилась улыбка. Он счастливо расхохотался и, раскинув руки, свалился на машину, уставив взгляд в небо. Лежал и хохотал до слез, чувствуя себя самым счастливым.       Оранжевый Макларен мягко остановился около невзрачного дома. Оскар с трудом слез с пассажирских сидений и в обнимку с портфелем пошел в дом. Франко закрыл руками лицо, не зная, что будет дальше. Ему было так страшно. Даже в чужом особняке в полной темноте, под обстрелами охраны и с двумя убийцами рядом было и то безопаснее. В голове Оскара творилось непонятно что. И было непонятно, как трактовать поступки Ландо и его слова. Спустя минут десять он услышал, как пассажирская дверь захлопнулась. Оскар уселся позади него. Бросил устало портфель. Обвязал платок вокруг руки. Франко смотрел за ним через зеркало заднего вида. — Отвези меня домой, пожалуйста. И можешь забрать машину. Потом ключи Ландо отдашь. — А ты почему сам не отдашь? — Просто отвези меня, пожалуйста, — прошептал Оскар, сжав руки ладонями вместе. — Не задавай мне никаких вопросов.       Колапинто не стал больше приставать. Было видно, как Оскар закрылся в себе. Как помрачнел и окончательно замолчал. Он вел машину к его дому. — Куда потратишь деньги, которые получил?       Пиастри пожал плечами, уже понимая, что ему с этой прибыли ни доллара не достанется. Смотрел обреченно на свои бледные руки. Он больше никогда с Ландо выручку делить не будет. Это один раз кончилось слишком плохо. И имеет последствия до сих пор. — Не делай сейчас никаких выводов по поступкам Ландо, — осмелился снова нарушить тишину Франко спустя минут двадцать. — Он на эмоциях. Может решить все что угодно. — Я ничего не решаю, — прошептал Оскар. — Больше ни за кого. Больше никогда, — он зажмурился и отвернулся.       Машина мягко остановилась около дома Оскара. Он бросил портфель на переднее пассажирское. Забрал спрятанное распятье и тихонько сказал: — Спасибо за все, Франко. Будет желание — приходи поболтать. В моем доме для тебя открыта дверь. — А для Ландо? — И для Ландо тоже. Только я уже понимаю, что он ее больше никогда не откроет, — он указал пальцем на портфель. — Поделите все сами между собой. На двоих — хорошо получится.       Он вылез с пассажирского и закрыл бережно дверь. Устало вздохнул, бросив взгляд на свой дом, и решительно пошел внутрь, доставая ключи. Никакой прибыли он не возьмет. А крест останется ему на память о совершенном деле. Он устало закрыл входную дверь и вжался в нее спиной. Съехав по ней, разревелся от собственного бессилия. Бросил распятие на пол. Закрылся руками и просто ревел, понимая, куда его привела жизнь и к чему.       Макс с Ландо разъехались по домам, договорившись, что один другого заберет. Ландо загнал машину на парковку под домом. Стянув шлем на бегу, счастливо улыбаясь, торопливо поскакал по лестнице наверх, в свою квартиру. Влетел, словно вихрь. Счастливо улыбаясь белоснежными зубками, бросил шлем на кровать, сбив десятки пустых бутылок из-под энергетиков и выпивки. На душе было так хорошо и свободно. Найдя среди срача баночку с вожделенными обезболивающими, торопливо разгрыз их и сожрал привычно без воды. Снова много — так, чтобы надолго хватило. Он смело расстегнул драгоценность королевы со своей шеи. Бросил ее на гору грязных вещей. Принялся в них рыться. Макс попросил его прийти в костюме. Ландо, кусая губы, распевая сам себе песни, вытащил и белую рубашку, и костюм, что более-менее был нормальный. Бросил всё в быструю стирку. Открыл холодильник. На стеклянных полках не было еды. Только бутылки. Покрепче, послабее. На отдельной полке стояло под два десятка банок с энергетиками. Он смело открыл одну из них и выпил за три подхода, давясь кисловатой несладкой жидкостью. Бросил банку к горе таких же. Сам же нырнул в ванную. Постаравшись не замочить бинты, принялся намыливаться, смывая с себя всё, что насобирал за ночь. Достав из стирки уже сухие вещи, застегнул на себе рубашку. Оставил первые три пуговицы свободно расстегнутыми. Довольный заскакал на одной ножке, натягивая штаны на худые ноги, смотря на сокровище, лежащее среди пустых бутылок и мусора. — I was into you, but I'm ovеr it now! — запел в полный голос Ландо, застёгивая классические штаны на своих худых ногах, заправляя в них рубашку. Сметя пустые банки с подоконника, распахнул окно, пустив прохладный утренний воздух в квартиру. — And I was tryna be nice, but nothing's getting through, so lеt me spell it out! — он вскинул руки, заскакав абсолютно счастливый перед окном. — A-B-C-D-E, F you, and your mom and your sister and your job! And your broke-ass car and that shit you call art! — нашел среди хлама дезодорант и любимый одеколон с манго и ванилью, надушившись им. — Fuck you and your friends that I'll never see again! Everybody but your dog, you can all fuck off! — он схватил свой любимый британский паспорт и заскакал, словно маленький ребенок. — Nah-nah-nah, nah-nah, nah, nah-nah A-B-C-D-E, F you!       Он схватил ключи, таблетки и колье. Надел на голову солнцезащитные очки, окончив припев, побежал на выход. Захлопнул дверь, закрыв ее на замок. Все сборы заняли меньше чем сорок минут. Скатываясь по перилам, а где-то пробегая ножками в белых кроссовках с крылышками на щиколотках, спустился вниз. Выскочил из дома, сверкая, как новенький пенни. Перед ним мягко затормозила уже вымытая Нордшляйфе. Ферстаппен опустил окно, презрительно глянув из тени машины на Норриса. На нём был великолепный приталенный чёрный костюм и белоснежная рубашка, расстёгнутая наполовину, где сияла серебряная цепочка. В руках держал драгоценность, но так, словно мусорный мешок. Никакого уважения к многовековой реликвии королевы! — У-у-у, ебать, дурка-то поперла, — он улыбнулся, осмотрев его идеальный вид. — Шикарно выглядишь! Ныряй, Лягуха. А то еще немного и опаздываем!       Ландо оббежал машину и уселся на переднее пассажирское. Макс закурил. Кратко вытянул уже новенькую пачку и зажигалку. Ландо без раздумий забрал ее и закурил. Растекся в переднем пассажирском. Макс же лениво вел машину по городу под палящим солнцем. В салоне негромко играл всё тот же привычный пост-хардкор. Увидев счастливое состояние Ландо, Ферстаппену даже неловко стало. — Ты чего такой радостный? Наркотики в доме нашел? — Нет, я принял решение, от которого мне так хорошо, — он запустил руки в чистые кудри и затряс нетерпеливо худой ногой, изогнув на выдохе спину. Второй рукой придержал сигарету в губах. Сделав глубокую затяжку, выдохнул дым через нос. — Я сваливаю нахуй из этой Америки. Как я ненавижу эту ебучую Каролину. Гореть бы ей в аду. — Нихуя себе новости, — удивился Макс, кратко глянув на него. — Ты вот такими вещами занимаешься, когда на эмоциях?! Ты прям как девочки, что после расставания обрезают волосы в каре и красятся в другой радикальный цвет. Может, тебе тоже в блондина перекраситься? — он ехидно усмехнулся. — Ой дура-а-ак! А не пожалеешь об этом? — Нисколько, — Ландо облизнул губы от едкого сигаретного привкуса. — Вернусь в свой Бристоль. И похуй мне на все будет. — Ахуеть, — Макс сделал затяжку. — И что, никого в известность ставить не будешь? — Ну, ты вот узнаешь самый первый. И я, пожалуй, Шарля заберу с собой. Вернусь на трек, — он повернул голову. — Макс, спасибо, что заставил меня пересилить себя. Только это дало мне понимание, что я справлюсь. — Ну, блять, там без шансов было, — он вытянул правую руку. Ландо с улыбкой отбил ему пять. — Отличная работа, Ландо Норрис. С тобой приятно работать. Теперь половина беды — надо, чтобы Тото нас не пристрелил обоих. А то… у нас с тобой плохие отношения с компанией Мерседес. — Я думаю, все нормально пройдет, — протянул Ландо, счастливо улыбаясь, и продолжил петь то, что играло в голове на полной громкости. — You said you just needed space and so I gave it. When I had nothin' to say you couldn't take it, — Ферстаппен издал тихий смешок, но даже перечить не стал, дав ему наслаждаться своим безумием. Прекрасно знал каково это — из стадии тяжелой клинической депрессии выбить себе манию. Теперь ему все горы по колено. Как же невовремя он привел в чувства своего основного соперника. Но так даже будет веселее — без него будет не так интересно на Сильверстоуне. Сделал свою музыку потише, чтобы она ему не мешала. — Told everyone I'm a bitch, so I became it. Always had to put yourself above me! — Нордшляйфе быстро скользила по дороге, объезжая весь городской трафик, игнорируя светофоры и любые ограничения. В салоне из двух приоткрытых окон бил приличный сквозняк, что трепал волосы Максу, делая из него растрепанное безобразие. Узнал даже, что за песня. Она какое-то время назад играла по радио, которое периодически слушает Джордж, когда они куда-то едут. Решился даже ему немного подпеть. Ландо же невероятно счастливый, высунув руку на улицу, ловил больными пальцами прохладный воздух, качаясь под ритм песни, которая играла в голове. — I was into you, but I'm ovеr it now! And I was tryna be nice, but nothing's getting through, so lеt me spell it out!       Распевая вдвоем песню, доехали до нужного ресторана. Макс заглушил машину, остановившись прямо перед окнами. Положил руку на ногу Ландо. Тот без страха смотрел на него. — Так, теперь серьезно. Соберись. Ты помнишь, сколько в итоге за колье получилось? — Девять сотен миллионов отдал Льюис, — согласился Ландо. — Что тебя напрягает? — Ты хоть представляешь, сколько в деньгах будет? Мы с тобой это утащим? — Тебя правда только это волнует? — удивился Ландо. — Если мне надо утащить деньги — я даже грузовой контейнер с рельс утащу. — Тебе-то куда, лягуха?! — У меня сто-о-олько долгов, — Ландо качнул рукой, — ты вот даже не представляешь. Я должен половине города и трем казино. Там одних долгов на двести тысяч. У меня в каждой питейной столько долгов, когда мне наливали по старой памяти, что мне уже нигде не нальют, если я не покажу, что у меня есть деньги. У меня даже запрет на выезд из страны, — увидев шок на глазах Ферстаппена, виновато пожал плечами, хоть на лице была очень глупая улыбка. — Я ни о чем не жалею. Это было круто. И очень весело. Правда теперь каждый второй желает мне смерти, но они в этом вообще не оригинальны. Оттого, что вы меня пришли и отпинали за долги, у меня не появятся деньги. Я же не плачу, не потому что не хочу, а потому что тупо нечем, — он отмахнулся. — А-а-а, забей. Ты готов? — Вроде, да, — выдохнул Ферстаппен и выдернул ключи из зажигания. — «Вроде, да» же сойдет?       Ландо уверенно кивнул. Вручил ему драгоценность. Макс задумчиво почесал затылок. Даже как-то стыдно с ней в руках идти. Открыв бардачок, порылся в нем. Вопросительно посмотрел на пачку презервативов. Ландо издал тихий смешок. Макс все же вытащил небольшой черный тряпичный мешок. Подойдет. Хоть средней степени позорно все. Немного подумав, дотянулся до задних сидений и достал с них пистолет. Кратко глянул на количество патронов в магазине и спрятал его за спину. На всякий случай — если сделка пойдет не по плану, всегда должен быть план для маневра. Они синхронно вышли из машины. Ландо надвинул очки на волосы. Поправил с пафосным видом белоснежный воротник. Ферстаппен провел рукой по корпусу машины, сам стоя уже в другом дорогом костюме. Они оба глянули на вывеску. «Загробная жизнь». Молча раскурили по еще одной сигарете для собственного успокоения.       Макс потащил на себя стеклянную дверь и придержал ее для Норриса, что шел следом. Крепко стискивал драгоценность в руках, прижимая ее к себе. Они прошли по узкому мрачному черному коридору, где с одной стороны все было в зелени, а с другой — сплошное зеркало. Норрис кратко глянул на их отражения. Они выглядели как двое серьезных мужчин, что будут решать явно не простые вопросы. Встал позади Макса. Девушка на ресепшене растерянно их осмотрела и опустила взгляд обратно в монитор. — Здравствуйте. Заказывали столик? — Нам сообщили, что нас уже ждут. На десять была бронь.       Девушка тут же кивнула и указала им на лестницу. — Прошу, поднимайтесь. Вас встретят и отведут. Господин Вольфф уже на месте.       Макс пошел уверенно первый по черным ступеням. По стенам тянулась тонкая линия золотой подсветки, освещая ступени и разгоняя полумрак. Кирпичи были выкрашены в черный. На пролете лестницы была картина. Ландо кратко глянул на нее, закинув очки обратно в волосы. На фотографии была изображена коррида, где матадор замер во взмахе шпагой до быка, который стоял, склонив голову к песку, готовясь этого беспечного парня посадить на рога. Норрис шумно шмыгнул носом. Уверенности в успехе поубавилось. Но, судя по тому, как уверенно шел Ферстаппен впереди него, он ничего не боится. Тогда и Ландо нет смысла беспокоится — он тут нужен ценный груз донести.       Они поднялись на второй этаж, где их встретили сразу несколько симпатичных официанток. Ландо каждую осмотрел, прикусив губу. Элизабет в его любимом баре и то была симпатичнее, чем они. Хотя его на девушек никогда не тянуло. Макс пошел за одной из девушек, жестом показав Ландо не отставать.       Они оказались в огромном, явно очень дорогом ресторане. Вокруг все столики были заняты. Время же десять утра, еще и будний день — кто все эти люди, что тут сидят? Зеленые глаза с беспокойством осматривали территорию. В ресторане был приглушенный теплый свет. Несмотря на то, что все ели, даже не пахло едой. С направляющих, на которых висели точечные светильники, свисали длинные зеленые лианы. Стен было достаточно много — несмотря на огромное помещение, оставалось ощущение камерности и конфиденциальности. Посетители разговаривали вполголоса. Ландо старался не заглядывать в чужие тарелки, хоть был страшно голоден. Но то и дело взгляду попадется то чей-нибудь стейк, то медальоны, то наваристый суп. Он громко сглотнул слюну. Снова упер взгляд в спину Ферстаппена, что на ходу пригладил взъерошенные волосы. Они свернули у очередной картины. Ландо улыбнулся. Тут уже были в экспрессивной манере на огромном холсте нарисованы два быка, что наставили друг на друга рога. Играла ненавязчивая нейтральная музыка без слов.       Ферстаппен остановился перед столом, что находился между двух стен, приставленный вплотную к одной из них. На картине снова бык, верхом на котором кто-то сидел. Все в странных красно-черных оттенках. Ландо встал рядышком, сделав серьезный сосредоточенный вид. Вольфф сидел не один. А с женщиной. С той самой госпожой Антонелли. Ферстаппен ее моментально узнал. А вот для Ландо это была просто какая-то безызвестная тетка лет сорока с очень ярким и вызывающим макияжем, что сидела с таким видом, словно она царица. На ней был строгий аккуратный костюм с пиджаком явно мужского кроя. Рыжеватые волосы едва касались плеч. — Садитесь, — махнул рукой Вольфф. — Отсидеть я еще успею, — Макс незаметно пихнул Ландо первого, заставив того сесть у стенки. — Я, пожалуй, просто присяду, — он уселся на мягкий черный кожаный диван. Вокруг них была толпа народу, но само расположение было таким, что чужие разговоры совсем не мешали. И их разговоры тоже вряд ли услышат. — Вы принесли все, о чем мы договаривались? — с серьезным видом спросил Тото, развалившись на диване и откинув руку, едва касаясь плеча женщины. — Что-то я не вижу у вас мешка с деньгами, — фыркнул Макс, уперев руки в край стола. Ландо же подпер голову рукой, откинувшись на диване, смотря с подозрением на женщину. — Зачем вы здесь, госпожа Антонелли? — Посмотреть на вас лично при свете белого дня, — безразлично ответила женщина с надменным видом. Вдруг выпрямившись, наклонилась к Тото. Положила руку, на которой были дорогущие золотые украшения, и что-то шепнула на ухо. Вольфф с улыбкой кивнул ей. — Не обращайте на меня внимания. У меня нет к вам претензий, даже несмотря на то, что вы мне половину особняка разнесли. — Раз нас не представляют, — Макс слегка опустил голову, чтобы взгляд исподлобья был более грозный. — Я — Макс Эмилиан Ферстаппен, — его рука качнулась в сторону. — Это мой напарник — Ландо Норрис, — Ландо кратко кивнул в качестве приветствия.       Им принесли меню. Ландо снова поёрзал, но уже не от неловкости, а от нетерпения — запах жареного мяса и пряных трав разжигал зверский аппетит. Но Оскар его учил, как правильно сидеть за столом согласно этикету. Надо его не опозорить. Постарался собраться, кратко поглядывал на Макса. Ферстаппен же, напротив, будто и не замечал всей этой церемониальности. Он сидел чуть расслабленно, но в этой расслабленности чувствовалась не усталость, а уверенность человека, который знает: если что-то пойдёт не так, он успеет среагировать раньше, чем кто-либо поймёт, что случилось. Его взгляд скользил не по еде, а по залу — по зеркалам, по отражениям, по входам. Он мыслями будто всё ещё был там, в гараже, в погоне, в темноте шахты. Просто сейчас его оружие — это вилка, а щит — тишина. Они заказали себе несколько блюд и выпить. Спустя десять минут полной тишины перед каждым уже была большая тарелка с едой. Ландо уставился на свой стейк из свинины с овощами на гриле и картошкой фри. Он был страшно голоден. Хотелось кинуться голыми руками и сожрать все без всяких вилок и ложек. Рядом поставили легкий овощной салат. Перед ним — один большой графин. Максу же принесли большой и сочный стейк из мраморной говядины, брусничный соус и множество овощей. Рядом с ним уже был салат из овощей и с бурратой. Ландо осторожно взял нож и вилку, сжал их чуть крепче, чем нужно, и покосился на Макса, ища хоть какой-то знак: «Можно начинать?» Макс едва заметно кивнул — одним коротким движением головы, почти незаметным для чужого глаза. И этого хватило.       Трапеза началась молча. И первые двадцать минут все просто ели. Молча. Макс подпер голову рукой, жуя стейк, чувствуя привкус крови во рту. Он был почти сырой. Все как он любил. Вкуснее, казалось, было только живую корову за ногу укусить. Он уставился на Ландо, что ел так аккуратно, словно сидел за столом с членами британской короны. Даже неожиданно от него это было. Ландо же чувствовал себя настолько неловко, что ему хотелось начать ржать от стыда. Он отрезал кусочек стейка — тот оказался сочным, розовым внутри, и едва он положил его в рот, как весь мир на секунду сжался до одного вкуса: дым, соль, мясо, жар углей. Он едва удержался, чтобы не застонать от удовольствия. Рядом лежал картофель фри — хрустящий снаружи, мягкий внутри, посыпанный щепоткой паприки, от которой на языке оставалось лёгкое, приятное покалывание. Овощи на гриле пахли так, будто их только что сняли с огня: сладкий перец, баклажаны, цукини — всё это смешалось в один густой, тёплый аромат. Он прикрыл рот рукой, подавившись, и скрыл под тонкими пальцами улыбку. Уставился на Ферстаппена. Того самого начало распирать на смех с него. Он стыдливо отвернулся. Хотелось утопить эту чертову Лягушку в этом брусничном соусе. Сдержав в себе дикое желание расхохотаться во весь голос, взял графин, разлив алкоголь по стаканам. Тёмный, густой, с лёгким пряным ароматом, который не перебивал, а подчёркивал вкус еды. Разлил ровно, без спешки, и поставил стаканы перед каждым. Ландо уже по аромату распознал, что это крайне хороший виски. Уставился на свой стакан, не решаясь сразу взять его. Он всё ещё чувствовал себя не в своей тарелке: вилка лежала в руке непривычно, будто была сделана из чего-то чужого, а этикет, которому учил Оскар, теперь казался каким-то странным, почти нелепым ритуалом посреди всего, что они пережили. Но он старался держаться. Старался не выдать, как дрожат пальцы, как хочется просто схватить кусок мяса и есть, забыв про все эти «правильно» и «как положено».       Макс ел размеренно, не торопясь, но и не растягивая каждый кусочек на минуту. Он чувствовал, как силы возвращаются к нему — не все, не сразу, но достаточно, чтобы снова быть готовым. Время от времени он поднимал глаза, сканировал зал, ловил отражения в зеркалах, прислушивался к голосам, к шагам, к скрипу стульев. Он не позволял себе полностью расслабиться. Но и не мешал остальным хоть на несколько минут забыть, где они были и что их ждёт дальше. Когда тарелки начали пустеть, Ландо наконец откинулся на спинку стула, чувствуя, как тяжесть голода уходит, уступая место приятной сытости. Он посмотрел на остатки еды, на капли соуса, на одинокий кусочек перца, который почему‑то не захотел есть, и вдруг понял: впервые за долгое время он не думал о том, как выжить. Он просто поел. И это было почти чудом. У них забрали большую часть тарелок. — Я предлагаю все же вернуться к нашему делу, — серьезно сказал Макс. — Мне нужны мои деньги.       Тото хмыкнул. Он отломил ещё кусочек спаржи, поднёс ко рту, пожевал, не торопясь, будто растягивал паузу специально, чтобы Макс успел почувствовать, как эта тишина давит. Медленно положил вилку и нож на тарелку — аккуратно, параллельно, как человек, который привык всё держать под контролем. — Зачем они тебе, Ферстаппен? — устало спросил сидящий глава компании Мерседес. — Куда ты денешь эти деньги?       Макс чуть наклонил голову, будто взвешивал каждое слово, прежде чем выпустить его наружу. Он не спешил отвечать на вопрос Тото — не потому что не знал, что сказать, а потому что знал: любой ответ сейчас прозвучит как оправдание, а он не собирался оправдываться. И тем более выдавать ему — куда потратит их. На что. Ландо сидел, почти не дыша. Он переводил взгляд с Макса на Тото и обратно, будто следил за теннисным матчем, где вместо мяча летели слова. Его пальцы всё ещё сжимали тот самый маленький столовый нож, но теперь он уже не казался оружием — скорее, чем-то, что можно уронить от неловкости. Ландо осторожно, почти незаметно, отодвинул его в сторону, прикрыв краем салфетки, чтобы никто не заметил. В его взгляде не было ни осуждения, ни поддержки — только ожидание. Он ждал, что сделает Макс дальше. Потому что знал, что если Макс сейчас сорвётся, если скажет хоть одно лишнее слово, этот спокойный ужин превратится в сцену из другого фильма — с разбитой посудой, криками, стрельбой и бегом по тёмным коридорам. — Мне нравится, как все мне задают этот вопрос. Найдите себе свои идеи, куда можно столько денег потратить, чего у других их воровать? Я скучен. У меня нет никакой вау-истории. Мне надо расплатиться по долгам. Я не просто так искал дело, с которым можно разом и много денег поднять, — он кратко качнул рукой с вилкой на Ландо, что обвил своими худыми израненными руками стакан с виски. — Много кто тут в долгах. Завязывайте болтать — давайте просто разменяемся и уйдем друг от друга.       Ландо нахмурился, смотря на выразительный профиль Макса. Было видно, как за несколькими столиками присели грозные мужчины. У них намечается какая-то вечеринка? Он растерянно приоткрыл рот, не смотря в тарелку, и поднес пустую вилку к губам. Чтобы сделать вид, что так и задумано, краснея от неловкости, пару раз пожевал воздух во рту и уткнул снова взгляд в тарелку. До него начало доходить, почему Оскар его никуда никогда не брал. Он явно не вписывается в общество нормальных людей. Очевидно, Макс в нем разочаровался. — Ты всегда был упрямым, Макс, — произнёс Тото уже не с насмешкой, а почти с уважением. — Даже когда это было глупо. Даже когда все вокруг говорили: «Остановись». Но знаешь, что самое смешное? Сейчас ты просишь не за себя. Ты просишь за других. Ответь мне правду.       Макс не стал спорить. Не стал отрицать. Но и выдавать себя не было никакого желания. Он просто посмотрел Тото прямо в глаза и тихо спросил: — Если вы друг с другом явно знакомы, зачем нужно было это показушничество? Зачем надо было устраивать стрельбу, нанимать охрану, приглашать массовку? Грандиозное получилось шоу, конечно! Я в него даже поверил. Особенно будто я — герой остросюжетного боевика. — Большая часть шоу была не про вас, а про проверку совершенно других людей. Но и для вас нашлась роль. Нам надо было загнать вас в ловушку, — вдруг в диалог вклинилась госпожа Антонелли. — Видите ли, мой сын мечтает о Формуле-1. И он, как истинное юное дарование, проскочил все прошлые этапы, — на этом моменте Ландо не выдержал и издал едва слышный смешок. — Господин Норрис, у вас есть какие-то возражения? — Он тоже из таких же «дарований», — с улыбкой сказал Ферстаппен, нарисовав кавычки в воздухе. — Видал я таких дарований… Далеко, девушка. Даже если Тото в свой болид засунет ракетный двигатель — эта херь у него приедет месту к одиннадцатому. Вы своему дарованию, в жопу целованному, хоть бы нормальную команду выбрали. — Ты забываешься, Ферстаппен, — резко встрял Тото. В его лице появилась самая холодная ярость, которая приходит, когда кто-то задевает самое дорогое. Он медленно опустил вилку, будто боялся, что, если сделает это резко, она сломается у него в пальцах. Его губы сжались в тонкую линию, а в глазах на миг вспыхнуло что-то такое, отчего даже те самые грозные мужчины за соседними столиками будто стали чуть тише, чуть незаметнее. — Ты сидишь за моим столом. Ешь мою еду. И говоришь о людях, которых даже не пытаешься понять. — Я понимаю их лучше, чем ты думаешь, Тото. Я имею полное право пиздеть тут сколько влезет — я все равно не собираюсь пачкаться в таком купленном продажном дерьме, как Формула-1. Я знаю, каково это — быть винтиком в красивой машинке, которую без тормозов отправляют прямиком в стену. Был я на месте манекена для краш-тестов. Знаю, каково это, когда тебе говорят: «Улыбайся, ты лицо команды», — а потом поворачиваются спиной, как только запахнет жареным. Твой этот Антонелли, этот ваш «юный талант» — просто ещё одна красивая витрина, — он брезгливо фыркнул. — Мерзость. Я лучше уж пойду обратно в тепло и стабильность — в палатку сладкой ватой торговать, — он демонстративно кинул очередной кусок стейка в рот, в упор смотря злобным взглядом на Тото. — Хотели нас двоих убить, а не получилось, да? Зато я прекрасно ваше юное дарование ранил. Пускай не ходит где попало и не связывается со всякими сомнительными личностями, — он пожал плечами.       Ландо замер, будто превратился в статую. Вилка застыла в воздухе, так и не дойдя до тарелки. Он переводил взгляд с Макса на Тото, потом на женщину напротив, словно искал хоть у кого-то подсказку. В его хаотичном мозгу не было ни одной целой мысли. Что сейчас будет? Они сейчас умрут прямо здесь, за этим столом, или всё-таки есть шанс доесть? Тото помолчал. Секунду. Две. Три. Казалось, даже воздух в зале стал гуще, тяжелее, будто сам ресторан затаил дыхание. Тото посмотрел на них долго, пристально, будто пытался прочитать в его глазах, что Макс задумал. Потом медленно кивнул. — Ты принес распятие?       Тото замер с полуподнятой рукой — будто собирался сделать знак одному из своих людей, но так и не опустил её. В его взгляде мелькнуло что-то среднее между усталостью и раздражением, будто он вдруг понял, что разговаривает не с расчётливым игроком, а с человеком, который нарочно ломает все правила, просто чтобы не дать ситуации стать слишком серьёзной. Макс наконец отложил нож, но не потому что сдался, а будто решил: вилка и стейк — это сейчас самое честное оружие. Он откусил ещё кусок, пожевал, не торопясь, и только потом ответил, глядя Тото прямо в глаза: — Какое распятие? Мы не в средневековой драме. Я никого еще пока не распял, — буркнул Макс, отрезав себе очередной кусок и указал ножом на Ландо. — Этот первый на роль мученика пойдет. Его тачка на ваших движках катается. Ему мучаться еще и мучатся с вашими горе-разработками. У меня только колье. Потому что мы брали только колье. Оно у нас. Ни грамма не испортили. Ни одной застёжки не сломали. И сделка была только на колье. — Из особняка исчезло не только колье, — женщина положила руки на груди, распрямив спину, злобно смотря на Макса. — Господин Ферстаппен. Вы забываетесь. И не понимаете, с кем играетесь. Вы украли у нас не только колье, которое заказал господин Вольфф, а еще и болид Формулы-1, распятие, дневник Магеллана и больше двадцати слитков золота. Ты это вынес, Ферстаппен. Не прикидывайся миленьким — все равно с твоей уголовной рожей не получится.       Тото медленно выдохнул, и напряжение, которое звенело между ним и Максом, чуть ослабло. Нет, не исчезло, но стало другим, менее острым. Он провёл ладонью по лицу, будто стирая маску жёсткого руководителя, и вдруг устало улыбнулся — не радостно, а так, как улыбается человек, который понимает, что его переиграли не хитростью, а прямотой. До него дошло, с кого надо было спрашивать все остальное. Точно не с этих двоих болванчиков. — Я?! — Ферстаппен поднял удивленно голову от своего блюда. Тут же повернул голову к Ландо. — Ты помнишь такое? — Ландо отрицательно покачал головой. — Ну, вот. Не было такого. Не надо на меня чужие сроки вешать — я свое не отсидел еще, — он повернулся к Тото. — Так значит, вы такая же крыса, как и ваши работнички в черной форме. Вот эта шобла, типа Расселла или Хэмилтона. Они не справились, так вы решили на меня ментов натравить?!       Он бросил вилку с ножом в пустую тарелку и облизнул губы от невероятно вкусного сока стейка. Взяв стакан с виски, вытянул руку к Ландо и негромко звякнул стаканом об стакан. Они синхронно осушили выпивку и поставили стаканы на стол. Тото же оперся руками о край, нависнув над ним грозной скалой, и осуждающе смотрел на него. — Знаешь, Макс, — тихо произнёс он, — иногда ты бываешь невыносимым. Но именно поэтому с тобой можно иметь дело. Ты не врёшь, даже когда выгоднее соврать. Что же… свои заказы всегда исполняю вовремя и точно, — он достал чековую книжку и молча вписал необходимую сумму. Оторвав чек, вытянул руку, зажав бумажку двумя пальцами. — Колье, Ферстаппен.       Макс чуть наклонил голову в ответ — единственный жест уважения, на который сейчас был способен. Ландо завороженно уставился на сумму на чеке. Девятьсот миллионов. Как много нулей после девятки. Это баснословные деньжищи! Он даже вообразить не мог, насколько это много денег! Макс вытянул в ответ черный мешок. А Ландо наконец снова потянулся к картофелю. На этот раз он не думал про этикет, не пытался казаться кем-то другим. Он взял одну штучку, откусил и почувствовал, как аромат снова становится настоящим, а не просто фоном для паники. — Примите то, что вы проиграли мне, господин Вольфф. Ред Булл все равно лучше Мерседес. Лучше Макларен. Лучше Феррари. Потому что за рулем не очередное юное дарование, а я. И мне нечего терять. — Обойдешься, Ферстаппен. Ты никогда от меня такого не услышишь.       Он забрал мешок. Макс же выдернул чек из его пальцев. Выдохнув, хлопнул ладонью по столу — не от злости, а будто ставил жирную точку в разговоре, который тянулся слишком долго и уже начал разъедать нервы. Звук получился неожиданно громким в этой дорогой приглушённой тишине ресторана. Будто щёлкнул затвор, только без выстрела. — Будет новый заказ — зовите. Я готов еще на какое-нибудь веселенькое дело, — он резко выпрямился, но тут же чуть наклонился к Ландо — не для пафоса, не для картинки, а потому что знал, что Ландо сейчас снова начнёт суетиться. Макс протянул руку без лишней спешки, давая ему полное право в своем темпе собраться и подняться. Ландо вцепился в неё. В горячую и сухую. С крепкими пальцами и ободранными костяшками на них. Его худая ладонь так красиво лежала в его руке. Поднялся, чуть качнувшись, хоть уже не от страха, а оттого, что земля под ногами будто стала непривычно ровной после всех этих виражей и прыжков. — И да, в Америке вы нас больше не увидите. — Ферстаппен! — Я всё сказал, — тихо произнёс он, не оборачиваясь, не повышая голоса, но так, что слова прозвучали отчётливо даже сквозь этот гул. — Если будет что-то настоящее — ты знаешь, где меня искать. Если нет… пусть это останется просто ужином. — Увидимся на Сильверстоуне, — Ландо послал ему воздушный поцелуй, пошагав с Максом за руку. — Мы будем на своих машинках. И будем очень-очень злые! Целую!       Вольфф вопросительно уставился на них. Неподвижно, сжимая в пальцах тот самый мешок, который только что получил. Просто смотрел, как Макс ведёт Ландо мимо столиков, мимо тех самых грозных мужчин — его прислуги, которые теперь сидели тише воды ниже травы, будто боялись даже дышать. В его взгляде не было поражения — скорее, упрямое нежелание признавать, что эта партия действительно сыграна. И он в ней кто угодно, но только не победитель. Макс шёл по ресторану нарочито громко, будто хотел, чтобы каждый здесь запомнил его таким. Что он не крадётся, не прячется, он уходит так, как привык — в полный рост. Он громко рыгнул, потом нарочно пощёлкал языком, ковырнул в зубах, будто демонстрируя всем этим дорогим стенам и строгим лицам, как ему плевать, что о нем подумают. В этом показном хамстве была своя тактика — пусть охранники Тото морщатся, пусть шепчутся, пусть думают, что перед ними просто очередное быдло. Ему нравился этот образ в чужих глазах. Он такой был настоящий. Ландо едва успевал три шага делать, стараясь не отставать, пока Макс делал один. Сжал его одну руку двумя ладонями. Видимо, зря боялся какой-то облавы. Но было страшно, что все эти грозные мужчины за ними. — Чек — это точно надежно?! — выдохнул Норрис, косясь на столики, ожидая подставы. Казалось, что каждый из посетителей смотрит прямо на него, что они уже знают про чек, про деньги, про всё.       Макс на секунду замедлился, не останавливаясь, но давая Ландо чуть выровнять дыхание. Он глянул на выписку, которую по-прежнему сжимал в пальцах, провёл большим пальцем по цифрам, будто проверяя, настоящие ли они, не расплывутся ли от одного неловкого движения. Сумма и подпись были выведены с такой силой, что сама бумага стала очень фактурной. — Сумма слишком большая, — спокойно выдохнул он, будто это само по себе было гарантией. — Он часто со мной так расплачивается. Я же сказал: он как заказчик очень надежный. Как человек — дерьмо, конечно. Но мы все тут такие выродки помойные, — согласился Макс. — Сейчас будет та еще задачка добраться до банка, — он чуть наклонился к Ландо, прикрывая его собой от чужих взглядов, и тихо, только для него, спросил. — Было страшно? — Очень, — слова словно застряли где-то посередине горла, и вместо этого он просто коротко кивнул. Один раз. Резко. И тут же снова сжал руку Макса, будто извиняясь за эту честность. — И стыдно. Это еще больше. — Я тебя точно однажды утоплю, — усмехнулся Макс. — Вот отвечаю! Увезу тебя в Нидерланды и утоплю! — Ландо издал нарочито испуганный вздох, словно правда испугался. — У нас тут серьезное дело, а ты ржешь. — Я не могу-у-у! — хохотал Ландо. — Мне неловко! Я как представил, что вы сейчас драться начнете, а я доесть не успел! Мне так обидно стало! — Макс не выдержал и сам громко расхохотался, торопливо спускаясь по лестнице. — Думаю, блять, ты сейчас со психу в него моей тарелкой кинешь! А у меня там, эта! Самая! — он потерялся в словах, вцепившись в него. Начал натурально тараторить, давясь смехом. — Вот! А если в ответ эта спаржа полетит, или че он там за стручки ел?! Они такие мерзкие! Воняют тухлой селедкой, что из Темзы выловили! Я такой блевал три дня в детстве. У меня плохие ассоциации! А если в драке еще и стол перевернешь?! А как же еда?! А там вот графин вот этот жалко — разобьется! У девочки… дедушки… девушки… — он начал заговариваться, стараясь успеть за ним, — тети этой… у нее же вот пиджак помнется! Некрасиво будет! Не дай бог еще эта спаржа вонючая прилетит ни за что! Я бы обиделся! Вот правда! — Ландо, иди в пизду, милый! — ржал стыдливо Ферстаппен, весь покраснев. — Вот просто собрался и выпиздовался нахуй! — Ну, эй! Ну, пообещай мне в следующий раз, что ты не будешь моей едой кидаться! Я не умею быстро есть! А там это, вкусная! — он показал ему кукурузинку, которую успел стащить с чужой тарелки. — Хочешь?! — Ой, Ландо, блять! — стыдливо взвыл Макс. — Я тебя ненавижу! Всей душой ненавижу! — И вообще… Ква!       Ферстаппен выскочил из ресторана. Они вдвоем встали на пороге и начали громко истерично ржать. Оба доржались до слез и того, что задыхались уже от смеха. Уже и лицо болело. — Блять! Пиздюк! — он дал Ландо совсем легкий подзатыльник. — Поехали уже, а то меня Расселл потом хуем резиновым выебет за опоздание. К этой королеве нельзя опаздывать.       Они нырнули оба в машину, отправившись дальше. Доехали до нужного банка, продолжая ржать друг над другом и собственной тупостью. А вырядились-то, как два спецагента. По факту — председатель Деревни Дураков на водительском кресле, и его заместитель на переднем пассажирском. Хорошо, хоть теперь перед друг другом были честны — оба друг друга стоят. Макс открыл багажник и достал две спортивные сумки. Одну кинул Ландо, вторую оставил себе. — Ура! Банк я еще не грабил! Мы с Оскаром только ювелирку обчищали! Ему так шли вот эти цацки бриллиантовые! Я даже одну ему подарил. Он ее до сих пор носит. Там каратов сорок точно! — Блять, Ландо! Заткнись, — Макс счастливо улыбнулся, смотря на него. Поймал себя на странной мысли: его так радовала эта улыбка на лице Норриса. Снова озорной блеск в глазах появился. — Ну, чего ты на меня уставился? — А можно я тебя кое о чем попрошу? — он неловко потыкал указательными пальцами друг в друга. — А то мне очень хочется! Но если нет, то нет! — Что у тебя на уме? — удивился Макс. — Мы когда дело заканчивали, которое очевидно… — он задумался, кратко вскинув голову на небоскреб, потерявшись в словах. — Ну… хорошо закончилось, у нас с Оскаром ритуал был. Мне это просто очень важно. — Вот погоди, давай с деньгами выйдем, и сделай со мной что захочешь.       Он решительно пошел в банк. Ландо ничего не оставалось, как пойти за ним. Дождавшись своей очереди, скрылись за матовыми стеклами кассы. Макс положил бумажку перед девушкой за крепким бронированным стеклом. Задумался над словами Ландо. Ограбить банк… А ведь хорошая была бы идея. Наверняка у них много денег. Наверняка это очень выгодно. Увидев грусть на лице у девушки, Норрис сам немного расстроился. Встал напротив Макса, что развалился за стойкой, смотря на то, как Ландо хлопает глазками, теребя ремешок сумки в пальчиках. — Ох, что ж мне так не везет, — выдохнула девушка и взяла ключи, отправившись вон с чеком.       Макс проводил ее взглядом, осмотрев доступный пейзаж за окном. Вдруг повернул голову к Ландо. — А хорошая идея. Мне нравится, — Ландо тут же поднял голову. — Ты знаешь в Бристоле какой-нибудь банк хороший? — Есть один на примете, — согласился Норрис, поняв его намек.       Они простояли порядка часа, пока сразу четыре сотрудника считали им деньги и выдавали сложенные по стопкам. Макс все пересчитывал очень внимательно и складывал по сумкам. Ландо завороженно уставился на зеленые банкноты. Выдавали ведь настоящие. Еще и разных номиналов, видимо выгребая все, что есть. Это все они заработали? Вот эти две сумки, полные денег? Прямо настоящие, которые не надо нигде прогонять, чтобы легализовать? Чистенькие новые хрустящие купюры. Он успел выхватить одну из пачек из рук Макса. Провел пальчиками по купюрам. В этой пачке даже новенькие. На них можно столько всего купить. Он так давно не видел много денег. Так много, пожалуй, только у отца в сейфе в детстве. Глаза горели счастьем. Он покроет все свои долги. И еще наверняка останется! Он сможет в Англии все время посвятить гонкам, если захочется. И новую амуницию сможет позволить себе… И пару месяцев безвылазного запоя. Можно прямо три фуры алкоголя купить, вылить все в ванную и утонуть в этом алкоголе. Прямо лежать в нем и пить его. Ферстаппен вытащил пачку из его рук и отправил в сумку. Она была последней. — Спасибо большое! — поблагодарил их Ферстаппен и посмотрел на время.       Присев, застегнул обе сумки. Они запаздывают. Он хотел как можно быстрее свалить из этой чертовой страны. Похлопал Ландо по заднице, чтобы тот не отставал, и решительным шагом пошел вон. Ландо помахал банковским работникам на прощание и побежал за ним, прихватив сумку. Они кинули обе сумки в багажник. Сели в машину. Макс шумно и облегченно выдохнул. Они справились. Их даже тут не убили. Он повернул голову, увидев, как Ландо снял очки с головы и потер устало рукой лицо. — Ландо, ты всегда ведь таким был. Вот таким, как я тебя сейчас вижу, — Ландо притих, поджав одну ногу под себя, заинтересованно смотря на него в ответ. — Ты когда так улыбаешься, такой красивый. Я даже как-то этого не замечал. — Спасибо, — растерянно сказал Ландо. — Наверное… — Тебе что, не говорил Оскар никогда, что ты красивый? — Он просил меня не дурачиться. Тебя, я смотрю, мои дурачества не бесят пока. Как начнут — ты скажи, я заткнусь. Только не бей. Вот… Я с тобой чувствую себя самим собой. Это приятно — быть с кем-то, с кем не испытываешь чувство стыда. Я вот тебе столько херни за эти три часа нагородил, а ты только ржешь вместе со мной. Вызывать улыбку у других — для меня самое приятное чувство. Оскар мне всегда говорил: «Живут на сцене только дураки и идиоты». Он считал меня всегда шутом, что творит вещи на потеху публике. Но пускай так. Зато я счастливый в своем дурачестве. А не сижу с унылой рожей весь день, уткнувшись в телефон. — Ты хотел о чем-то меня попросить, — напомнил Макс. — Что за ритуал?       Ландо уселся на колени в кресле. Осторожно перевалился к нему, уперев слабые руки в его ноги. Его лицо оказалось совсем рядом. Макс заинтересованно следил за ним, никак не останавливая. Ландо скользнул взглядом по его лицу. Растерянно выдохнул: — У тебя взгляд меняется. Ты стал голубоглазый. — Такое бывает, да. Джордж говорит, что такое в последнее время постоянно. И когда я счастливый. Мне нравится думать, что это меня Расселл так меняет. Что это от него мой организм меняется. Но просто свет так падает. Ты, когда у воды стоишь, тоже будешь голубоглазый. — Я могу тебя поцеловать? — растерянно шепотом спросил Ландо, задержав глаза на его губах. — Такой был ритуал. Всегда. Он всегда для меня заканчивает одну линию и начинает другую. — В чем твой прикол говорить про «сюжет»? — поинтересовался Макс. — Так проще все воспринимать. Будто весь пиздец, который я проживаю, он вот нужен для сюжета. Не важно какого. Ну просто сюжет. Однажды я просыпаюсь, и у меня боевик. Иногда я просыпаюсь, и у меня драма о потерянном человеке, — он пожал плечами. — Оскар приучил. Я как-то… даже не задумывался. — Слишком много в тебе того, что Оскар тебе просто так навязал, а ты за этим уже сам себя не видишь, — Макс провел рукой по его щеке, смотря на него. — Ты с ним давно близок? — Очень, — признался Ландо. — Мне кажется будет честным, если я расскажу тебе однажды про нашу встречу и при чем тут Белый Мустанг. Но да… Мы встретились в день моего рождения. Ночь? Да, вроде, была уже ночь, p — Норрис тихо сказал. — Мне только исполнилось восемнадцать. Он мне тогда сказал, что был взрослее меня. А я тогда страшно зависимый был от… близости. Это сейчас ты первый, с кем я переспал за половину года. Тогда даже и трех дней не проходило, как у меня кто-то в кровати оказывался. — Ты что… — Макс распахнул удивленно глаза. — Переспал с ним, еще когда ему восемнадцати не было? — Да, — виновато признал Ландо. — Но я тогда этого не знал. И я долго перед ним извинялся. Когда узнал об этом, больше с ним даже не целовался, пока ему восемнадцать не исполнилось. И пока он сам этого не захотел. Мы выросли рядом. Прожили эту влюбленность, совместный быт, дележку одного одеяла… Много вылазок было вместе. Он научил меня воровать, а я его — водить машину. Он влюбил меня в то, чтобы читать книжки и разбираться в музыке, а я его влюбил в то, чтобы копаться в машинах и находить радость в мелочах. Я не знаю… Не знаю, каким он был до меня. Потому что я вижу его только около себя все эти годы. Я не уверен в том, что вижу верного человека, потому что он для каждого свой. Уже не помню, кто мне это ночью сказал, да и мне ли говорили, но фраза про то, что Оскар для каждого свой, а поэтому получился никакой, мне теперь кажется верной. Тебе простительно не знать толком ничего о Расселле. Вы даже года не вместе. А я с этим человеком прожил десять лет. Десять просто тихих лет, где мой дом был самым уютным местом. Где никогда было не страшно упасть ни ему, ни мне. Я так думал. А выяснилось за одну ночь, что я ничего не знаю. В том числе и о том, что было у него в жизни до меня. Черт, я даже не знаю, как он из Мельбурна вообще оказался в Бристоле. Это типа… не через дорогу… Но вот он… просто был. Тихий, спокойный. Умеющий зашить мои штаны и приготовить ужин. Знающий, какая таблетка мне нужна, когда мне плохо. И я просто привык к нему такому. К нему, что всегда поможет. Что будет рядом и защитит. И отдавал все, что мог ему за эту заботу. Я от него никогда ни в чем не нуждался. Это были десять лет моей самой прекрасной жизни. Близости. Страсти. Невероятных приключений. Мы с ним бежали за руку через государственные границы. Напивались и танцевали на угнанной яхте. Он смеялся всегда с моих дурачеств до слез. Я, знаешь, пока не послушал тебя, как-то даже не замечал, что рядом что-то не так. Хотя… мне говорили об этом все. Что Оскар отстраненный. Что кривит лицо, когда я шучу, от стыда. Не заступается за меня. Даже… Даже вот сейчас. Ты мне сказал комплимент, а я теперь стою с твоим комплиментом в руках и не знаю, что делать. В смысле я красивый? Прям правда? Красивый, когда улыбаюсь? А я стесняюсь того, что зубы кривые и эта щербинка между передними зубами слишком большая. Стесняюсь раздеваться, потому что последний раз, когда раздевался перед Оскаром, он даже не посмотрел на меня. Не то что слишком холодно или как-то… Просто не посмотрел. Любой мой флирт разбивается о его равнодушие. Все подарки летят мимо. Все попытки побыть с ним рядом сводятся к фразе «Ландо, я занят». И все… Я не знаю, чем компенсировать это. Виню себя. А вина к себе, к тому, что я такой… — он шумно выдохнул. — Она на коже. На отношении к себе. На отношении к квартире. Он говорил мне об этом, когда мы были маленькие. Что это все селфхарм. И сигареты, и алкоголь, и лишение себя сна или еды. И кусание губ, и погони на больших скоростях. Там много всего. Оскар помог мне себя лучше понимать, пока пытался разобраться в себе. А в итоге получил то, что высказали мне несколько часов назад: внутри него куча чувств, которые он не знает, как трактовать. А я лежу, смотрю на него, думаю: ты вот не глупый, в отличие от меня, уж за десять лет можно было всё-таки разобраться, — он вдруг заткнулся. Похлопал глазами, видя, как Ферстаппен даже растерялся оттого, что на него разом высыпали столько информации. — Прости. Я… — он попытался отстраниться. — Прости… Я чувствую себя с тобой комфортно, поэтому заткнуться не могу, — Макс задержал его руку на своем плече, не дав отстраниться. Глаза Ландо смотрели на него с такой надеждой. — Ты абсолютно нормальный, Ландо. Ты не псих. Ты очень красивый, искренний, настоящий. Ты ведь единственный никому не врал даже толком. Твои мотивы лежат на поверхности. И то, как ты себя ведешь в последнюю ночь около меня… — он кивнул. — Все в порядке, Ландо. Не стесняйся меня. Когда ты рассказал мне это, тебе стало легче? — Намного, — признался Ландо. — Только мне теперь стыдно, что я даже не спросил тебя, хочешь ли ты это услышать. Ты можешь меня ударить. — Я не хочу больше на тебя руку поднимать, — Ферстаппен хмыкнул. — Знаешь… я думаю, Расселл будет против, что ты меня целуешь. Но только если один раз и ты никому это не скажешь, — он провел рукой по его кудрям. — Будет очередной наш с тобой секрет.       Ландо наклонился к нему и принялся его целовать. Одна рука сжала плечо, а вторая скользнула по ноге. Макс отвечал на поцелуй, придержав, чтобы он не свалился. Сказал бы ему кто-нибудь лет пять назад или хотя бы вчера с утра, что он будет добровольно целоваться с Ландо, которого ненавидел всю свою жизнь, после всего, что между ними произошло, он бы, наверное, долго-долго смеялся. Но сейчас, чувствуя чужой язык у себя во рту, цепляясь пальцами за мягкие кудри, вдыхая этот приторный аромат манго и ванили, он совершенно ничему не сопротивлялся. Было что-то приятное в том, что Ландо оживился, как растение после сильной засухи, напитавшееся влагой, раскрывает согнувшиеся листья. Его рука скользнула по груди. Почувствовал, как сильно забилось живое сердце. Он в этом виноват? Виноват в том, что Ландо теперь такой? Это было приятно. Норрис медленно отстранился. Неловко облизнул губы, шумно выдохнув. — Еще? — с надеждой спросил он.       Макс повернул голову, весь покрасневший. Шумно дышал, с трудом сосредоточив взгляд на стрелках. Они сильно опаздывают. Ладно, скажем, что очередь была в банке. И пробки по дороге. Повернув голову, кратко кивнул и прошептал: — Не откажусь.       Ландо снова склонился над ним. Мокрая рука соскользнула между ног. Ландо почувствовал, как ему прикусили губу. Рука Макса шлепнула его по заднице и схватилась за нее. Они потратили еще пару минут на поцелуй, после чего Норрис рухнул обратно на кресло. Было видно, как он терялся в том, что почувствовал. Макс же, заведя машину, прикусив губу, кратко глянул на Ландо и поехал к дому Расселла. Всю оставшуюся дорогу Ландо молчал, сидя, притихнув. В голове снова тишина. На лице едва заметная улыбка. Щеки все покраснели. Он неловко сложил руки вместе, поджав ноги под себя. Взгляд скользил по дорожной разметке. Было видно, как у него тяжело вздымается грудь. — Ты сегодня хочешь улететь? — Хорнер ждет меня до конца недели. Сильно некуда торопиться, но да, хотелось бы прям сегодня, — он кратко глянул на время и торопливо развернул машину. — Ты правда хочешь со мной полететь, или ты просто так это пизданул, чтобы Оскара побесить? — Я просто хочу уехать отсюда навсегда, — признался Ландо и отвернул голову. — Закончить с этим всем самостоятельно. Я устал мучиться. Я думаю, мне будет под силу сказать Оскару, что между нами больше ничего не будет. Я больше не хочу в этом кошмаре жить, — он положил худую руку на белую рубашку под пиджак, словно сомневаясь, что сердцебиение, которое он слышит, настоящее. — Я такой живой. Я так… не знаю, что с этим делать… — Ты бы подождал, пока этот вихрь в тебе уляжется. Вдруг еще пожалеешь о своих поступках. Ты ведь правда любишь его. Прям до дрожи в коленках и до страсти. — Люблю, — признался Ландо. — И он сказал, что любит меня. Но я больше не хочу в этом жить. Просто… Все видели, как я начал загибаться. Мне много кто тыкал тем, что я же был раньше другим. Таким, вот как ты меня сейчас видишь. Мне так хотелось бы думать о том, что я просто сплю. Что я проснусь, а он снова спит со мной в одной кровати, нежно обнимая во сне. Что я больше не плачу по ночам и не хватаюсь за лезвие в порыве ненависти к себе. Что никогда не было сотен бессонных ночей, когда восход режет меня и разбивает на куски. Я не знаю, чем я перед ним так провинился, что он от меня отвернулся. Что я теперь вынужден просто тянуть руки, ожидая что он либо ударит меня по этим рукам, либо сделает такое лицо, что я сам их отдерну. Но я точно понимаю, что еще пару лет в таком состоянии, и я просто не выкарабкаюсь. — Человек тебе в любви признался, а ты его оттолкнул, еще и хочешь уйти, громко хлопнув дверью. Он же наверняка с большим трудом сказал тебе об этом. — С большим трудом, — согласился Ландо. — Сказав о том, как ему самому тяжело. Он был искренним. Первый раз я видел его таким искренним. Я не думаю, что он мне наврал, — он закрыл глаза и закинул голову, шумно выдохнув. — Блять. Я так сильно люблю его, Макс. — Если уговариваешь себя уйти, то стоит остаться, — Ферстаппен достал сигаретку, закурив за рулем. — Просто знай, что эйфория от этого дела уляжется. И ты останешься без ничего. Совсем. Ты выдержишь это? — Ты оставишь меня? — Я буду занят, — Ландо повернул голову, смотря на то, как он курит. — У меня будет забот до ебаной матери. Но если позовешь погулять или грабануть ювелирку, я, скорее всего, соглашусь, — он вытянул руку. — Дай телефон. — А у меня нет, — растерянно выдохнул Ландо. — У меня… как-то ну… — Макс удивленно уставился на него. — Ну, я его пару лет назад утопил в океане, уебавшись пьяный с пирса. Так и нет. Не нужен был никогда — за всем следил Оскар. А если какой и таскаю с собой, так когда у него украду… Или он выдаст. Но такой… Кнопочный, чтобы меня ничего не отвлекало. А то я в игрушки играю на них и бешу его этим. Тот, который был у меня на деле… Я его дома забыл. Но это Оскара телефон.       Макс устало вздохнул. Пришлось порыться среди хлама в бардачке, но он все же нашел обрывок от какой-то квитанции на оплату и черную ручку. Положив бумажку на ногу, постарался как можно понятнее написать адрес. Швырнув ручку обратно, захлопнул бардачок и протянул бумажку Ландо. — Что это? — Мой адрес и телефон, — Макс улыбнулся. — Просто оставь это себе. В качестве подтверждения, что ты не один. — Меня это устроит. Спасибо, — Ландо уставился на адрес, стыдливо отвернувшись, скрыв улыбку. Было видно, как у него задрожали руки от осознания, что ему дали. Он поджал обе худые ноги, отвернувшись от него. Закрыл глаза и окончательно притих, шепотом добавив. — Маска карнавального дракона останется на мне. Карнавал будет продолжаться. Мне этого достаточно. — Самый яркий в паддоке, — согласился Макс. — Я помню тебя и твою ересь на трассе.       Спустя двадцать минут они добрались до дома Джорджа. По их подсчетам, там уже все должны быть на месте. Ландо, выйдя из машины, обернулся, заметив ярко-оранжевый цвет. А вот и его машинка. Наверняка Оскар уже на месте. Он забрал одну из сумок. Макс захлопнул багажник и, волоча сумку в левой руке, пошел вперед. Увидев, как Ландо прибавил шаг, понял, что он хочет. Ну, уж нет. Вдвоем наперегонки побежали до лифта и едва впихнулись в одну створку, громко заржав. Поднялись на нужный этаж. Макс смело зашел в квартиру, волоча за собой сумку, набитую деньгами. — Добытчик пришел! — радостно воскликнул Джордж. — Ну, отлично!       Ландо скинул свою обувь, заскочил следом за ним и торопливо побежал следом, обнимая свою сумку с деньгами. Франко даже не шевельнулся. Так и остался стоять, лениво облокотившись о металлическую столешницу, только чуть приподнял бровь, разглядывая эту внезапную бурю. В его ногах стоял портфель. Макс решительно ввалился на кухоньку, едва не сбив домработницу с ног. Женщина охнула и отшатнулась к стене, прижимая к груди тряпку, будто это могло её защитить. Этот грозный бык вечно на нее выскакивает из-за угла. Громко свалил сумку на столешницу и, рывком раскрыв ее, высыпал все деньги из своей сумки так, словно помои. Ландо едва успел доволочится, завороженно смотря на гору денег. Макс сдёрнул с Ландо сумку, рывком раскрыл и её, вытряхнул остатки купюр поверх общей кучи. Бумага шуршала громко, как сухая листва под сапогами. Вдруг, выкинув все состояние, замер. Смотрел не на деньги — он смотрел на Джорджа. В этом взгляде было всё: усталость, злость, отчаяние. Джордж не спешил. Он обошёл столешницу неспешным, почти прогулочным шагом, наклонился, провёл пальцем по одной пачке, потом по другой. Кратко бросил взгляд своих ледяных арктических глаз на стоящего. Макс хрипло выдохнул, будто только сейчас позволил себе выпустить воздух, который держал в груди последние полчаса. Ландо же обреченно прижался спиной к холодильнику, обнял свою пустую сумку, как будто она ещё могла чем-то защитить. Смотрел то на Макса, то на Джорджа, то на деньги — и не мог поверить, что эта гора шуршащей бумаги и есть та самая цель, ради которой они друг друга и всех вокруг пытались убить, перестрелять, избить… — А если не сойдётся? — тихо, почти шёпотом, выдавил Расселл. — Если тут… не хватает? — Сойдется, — бросил небрежно в ответ Ферстаппен.       Между ними кратко проскользнуло напряжение, словно они друг другу не доверяли. Ландо кусал губы от нетерпения, смотря то на одного, то на другого. Если эта эмоциональная мясорубка не остановится — он до вечера сляжет с инсультом, инфарктом и остановкой печени, если вообще такая бывает. Вдруг до него дошло, что народу не хватает. Конкретно одного, что уже бы давно срач между парочкой остановил одним недовольным вздохом. — А почему вы вдвоем? — удивился Ландо, бросив взгляд на Франко. — Где Оск? — Не придет. Можно не ждать. — Он покончил с тобой раньше, чем ты с ним, — усмехнулся Джордж. — Ахуенно. Нам больше достанется.       Он принялся складывать пачки купюр по номиналу. Быстро в голове прикинул сколько должно быть по долям. Ландо же встал растерянно рядышком с Франко. Внутри было так много обиды. Почему он так с ним поступил? Он правда этого заслужил? Колапинто отдал ему ключи от машины и осторожно толкнул портфельчик под ноги. Наклонившись к нему, прошептал на ушко, закрыв рукой их от внимательных взглядов. — Он сказал, в портфеле твоя доля за корону, — Ландо тут же повернул голову, с непониманием уставившись на Франко. — Он точно не придет? — удивился Ландо. — Вот так теперь? — Точно.       Норрис присел около портфеля. Расстегнул его, глянув на содержимое. Тут было много денег. Очень много. Больше двух сотен точно. Он закинул голову, смотря на Франко. — Мне? Точно? Не нам? — Точно. Я свое уже взял, — улыбнулся Франко, наврав лучшему другу в лицо. Он себе из тех денег ничего не взял, но признаваться никому не будет. Ему хватит того, что сейчас от общей доли достанется. — Ого, все нам?       Ландо распрямился. Сложил руки на край столешницы. Джордж разложил все по номиналу, и быстро швырял пачки по двум кучкам, что-то быстро считая в голове. Его тонкие побледневшие губы немного подрагивали, вышептывая цифры. То, что у Ферстаппена с Ландо получилось бы посчитать дня за три без перерывов, Джордж высчитал меньше, чем за минуту. Макс с улыбкой смотрел на Ландо, следя за его реакцией. Он был в шоке. — Получилось… — Джордж закончил раскладывать пачки, щёлкнул последней, будто ставил финальную точку, и отодвинул меньшую кучку к ним. Лицо у него оставалось серьёзным, как у кассира в банке, который не имеет права улыбаться, даже если только что выдал миллион. — Вам триста шестьдесят. Нам пятьсот сорок.       Ландо всё ещё не моргал. Он смотрел на кучку перед собой — на эти ровные пачки, на цифры, которые в его голове никак не хотели складываться во что-то реальное. Триста шестьдесят миллионов. Даже учитывая то, что Колапинто у него заберет половину, а у него в портфеле минимум двести сотен — у него у одного денег стало больше, чем у этих двоих. Макс всё это время не сводил с него глаз. Но не с денег. Не с Джорджа. Только на Ландо. И в его взгляде было что-то вроде тихой гордости. Такой, какую чувствуешь, когда кто-то, кого ты считал слишком мягким для этой грязи, вдруг не сломался. Франко же быстро отсчитал из общей пачки только девяносто миллионов и, кратко кивнув, сказал: — Было приятно с вами работать. Зовите, если вдруг понадоблюсь. У меня еще ко многим особнякам доступ есть. Ну, или я постараюсь его найти.       Он уже сделал шаг к двери, уже почти растворился в полумраке коридора, когда Макс вдруг тихо, но отчётливо бросил: — Стоять, Колапинто.       Франко замер. Не резко, не испуганно — просто остановился. Знал, что если Макс говорит «стой», лучше постоять. Он чуть повернул голову, приподняв бровь. Стоял, замерев, спиной к ним. — Ты взял слишком мало. Вас не четверо, а двое, — ледяным тоном сказал Макс и жестом заткнул Джорджа, не дав возмутиться. — Ты проделал много работы. Даже с моей Нордшляйфе помог. — Я взял ровно столько, на сколько мы договаривались. Тогда, когда все еще было нормально. — У меня к тебе есть еще просьба. Задержись, — Колапинто медленно развернулся к ним спиной. По взгляду читалось, что он немного испугался. Поймал сначала ключи со слишком знакомой биркой, а следом еще две пачки денег. Страх сменился заинтересованностью. Он нахмурил брови. — Можешь ее вылечить? Этот пиздюк мелкий ее совсем повредил. Там ни тормоза, ни двигатель — ничего не живое. И… Она мне завтра понадобится. Успеешь? — Я посмотрю, что можно сделать, — кивнул Франко. — Я могу на ней уехать? — Если не боишься ее дикого нрава, — Макс едва заметно улыбнулся. — И разбиться на ней. А то Ландо мне пообещал, что я на ней разобьюсь. Вот набрехал, Лягушка вредная. — Да там без шансов вообще было выжить! — возмутился Ландо, взмахнув рукой. — Там, блять, на приборной панели все значки по-моему загорелись, которые вообще могли! Ты даже если на машине просто в стену влепишься, там и то меньше повреждений будет. Ее будто за хвост по рельсам за скоростным поездом тащило пару штатов! — он торопливо отрицательно помотал головой. — Там еще в проводке пиздец. Если она у тебя не заглохнет… — он вдруг издал смешок. — А. Ну, да. У тебя точно не заглохнет. — Почему? — не понял Ферстаппен. — У меня в руках даже совсем мертвая машина не глохнет, — с улыбкой сказал Франко. — Я волшебник. И мошенник. Если справлюсь до утра — доплатишь за скорость? — Без вопросов вообще. За честную работу — честная плата.       Он обнял свои деньги и ушел с ним вон. Ландо медленно придвинул все деньги к себе. Озадаченно оперся о них руками, сгорбив спину, просто завалился на пачки. Джордж взял одну из пачек, скользя худыми пальцами по краям. Макс же дошел до холодильника. Достал со створки бутылку с пивом и, ударив ее об металлический край, сбил крышку, вместо того чтобы просто открыть ее рукой. Жадно сделал пару глотков ледяного пива и поставил его на край. Уперся обеими руками о столешницу, сгорбив больную спину, хмуро смотря на пачки. Расселл же решил подъебнуть явно потерявшего в густом лесу из хаотических мыслей: — Чем опять не доволен, глупый Лягушонок? — ухмыльнулся Джордж. — Вот ты сам выбрал эти деньги, а не друзей. Это твой выбор. Доволен?       Ландо поджал губы, не зная даже, что ответить. Вдруг распрямил спину, с надеждой смотря на Макса. Перевел взгляд на Джорджа. — У меня к вам просьба. — Удиви меня, — с нахальной улыбкой сказал Джордж. — Возьмите меня на следующее дело? Я хочу быть вашим напарником. — Нам такая подбитая собака, как ты, никуда не всралась, — прорычал Джордж, поджав бледные пальцы, явно разозлившись от этого предложения. — Если бы не Оскар, я бы никогда даже в твой адрес взгляд не бросил. Ты мелочная, слабая, слюнявая сопля, — Норрис смотрел на него в упор, просто не понимая, за что ему все эти добрые эпитеты в его адрес. Комплимент от Макса был таким чужеродным, будто не про него. Зато все оскорбления и унижения были лишь подтверждением его мыслей. Тут-то каждый пазл вставал на свое место. — Что, как от тебя все отвернулись, так ты сразу за нами с Максом, как потерявшийся ребенок, побежал?! Думать надо было, что творишь. Ты сам виноват в этом. — Я отдам вам сейчас половину за это обещание, — дрожащим голосом сказал Ландо, смотря то на одного, то на другого. По виду Ферстаппена было заметно, что он недоволен словами Джорджа. — Мне моей половины хватит на оплату всех долгов. — Пиастри долго терпел твои выходки. Слишком долго, Ландо. Будь ты около меня, я бы тебе лицо разбил еще на третий день, как ты просто стоял рядом. Даже пока молчишь — ты невероятно выбешиваешь. Даже просто существуя около меня, — голос Джорджа становился все громче. Он был похож на истеричную мамашу, у которой ребенок, вместо того чтобы делать домашнее задание после школы, пакостничал в доме. Ферстаппен оперся лениво обеими руками о столешницу, одной из них подперев голову, и с полным непониманием в глазах смотрел на Джорджа. Что за всплеск немотивированной агрессии, будто Ландо плюнул ему в кружку с утренним кофе или облил из лужи его белое пальто. — Вот и настал тот прекрасный денек, когда Оскар тебе сказал пойти нахуй. И тебе пришлось молча пойти, да?! Так что взял, послушался умного мальчика и выпиздовался нахуй! — сорвался он на крик. — Уйди нахуй из моего дома, и чтобы я даже на улице тебя не встретил. Уж постарайся, потому что в следующий раз, когда я тебя встречу — я тебя пристрелю! И это мое официальное предупреждение.       Ландо крепко сжал челюсти вместе. Было видно, как у него покраснели глаза. Макс же издал усталый недовольный вздох, скривив лицо, будто Расселл сморозил что-то невероятно глупое. Неохотно выпрямил спину и устало приказал: — Джордж, а ну, заткнись. — А ну, не беси меня! — Джордж резко развернулся к нему, — Слушай ты, блять! Не смей за этого выродка заступаться! — Этот выродок единственный, кто от и до сделал все, что от него требовалось. И даже с переломанными костями, избитый мной до полусмерти, — Джордж кинулся на него, но Ферстаппен резко схватил его за рубашку. Вытянул руку так, чтобы чужие руки не добрались до его горла и тряхнул рукой. — Он сделал все идеально. Он нигде тебя не подвел. Я сказал, — он резко оттолкнул его, — заткнись.       Джордж едва не упал. Успев найти последний ориентир в виде кухонного острова, уперся в него рукой. Макс же сдвинул себе с доли Ландо сто шестьдесят сотен и кратко кивнул. — Забирай и иди. Если задержишься в Каролине, ты знаешь, куда можно прийти. Мы возьмем тебя на следующее дело. — Даже без Оскара? — растерялся Ландо. Последнее, что его волновало, что у него забрали часть выручки. Его фактическая доля все равно осталась сильно больше. — Даже без него, — согласился Макс. — Я поговорю с Джорджем, за это не волнуйся. — Ой, ты еще засосись с ним, — фыркнул Расселл. — Если что, я тут! Меня можно еще в известность хотя бы поставить?! Я так-то слышу тебя, сука ахуевшая!       Ландо стыдливо улыбнулся. Вытер рукавом пиджака слезы с глаз. Запихал оставшиеся деньги в портфель. Что-то не поместилось. Он запихал их по всем карманам. Благо в пиджаке их было предостаточно. А затем торопливо ушел, оставив парочку вдвоем. Домработница закрыла за ним дверь. Джордж замахнулся на Макса, но тот поймал его руку за запястье и резко вжал в ледяной край металлической столешницы. Всем телом навис над ним. Расселл непроизвольно изогнулся в его руках, шумно выдохнув. Их ждет долгий разговор. — Теперь моя очередь говорить, — выдохнул серьезно Ферстаппен.       Ландо дошел до своей машины. Открыв пассажирское, с ленивым видом скинул все деньги со своей одежды на него. Бросил портфель на задние сидения. Уселся за руль. Захлопнул дверь. Шумно выдохнул, положив руки на руль. Вытащив паспорт, всунул аккуратно бумажку с чужим адресом и телефоном в обложку. Взгляд задержался на потрепанной маленькой фотографии. На ней они с Оскаром задувают свечки на праздничном тортике. Это его двадцатый день рождения. Он прекрасно помнил этот день. На лице появилась грустная улыбка. Он молча отправил ее обратно. Бросил паспорт в бардачок. Заведя машину, резко сорвался с места. Ехал так, словно не было никогда никакого страха оказаться за рулем. Поднял взгляд на небо. Со стороны гор шла ровной полосой огромная туча, таща за собой компанию еще больше. В голове было очень пусто. Непозволительно тихо. Он остановил спорткар у любимого бара. Взял пачку с деньгами. Захлопнул дверь и лениво пошагал в бар. Осторожно пройдя мимо столиков, стараясь никому не мешать, уселся за барную стойку с улыбкой. Перед ним оказалась его старая подруга. — Опять ты? — удивилась девушка с огненными волосами. Она поставила перед ним стопку, которую вытирала от воды. — Как успехи, Лягушка? Чего такой нарядный, как будто умирать собрался? — Мне пиздец, Элизабет, — обреченно сказал Ландо и положил перед ней всю стопку. — Тут за все мои долги и на хороший такой запой. Надеюсь, хватит.       Она забрала стопку. Быстро отсчитала полторы тысячи за его прошлые деяния. За разбитое окно, за несколько драк, за два десятка ящиков выпитого алкоголя. Завсегдатаям все можно. За сегодня взяла лишь только за пять стопок. Она видела, как один из его друзей пошел до туалетов. Кажется, сегодня он тут не задержится. Хотелось бы. Отдала уменьшившуюся пачку обратно. Ушла к кассе. Вычеркнула в тетради все его долги и вложила деньги к остальным. После чего вернулась и уперла руки в барную стойку, с непониманием смотря на Ландо. Он закрыл руками покрасневшее лицо, сгорбив спину, с трудом сидя на высоком барном стуле. — Покрепче, да? — Ландо едва заметно кивнул.       Она плеснула водки, разбавив ее его любимым гранатовым соком. Сгребла поближе еще четыре стопки. Ландо выпил залпом. Налили еще одну. И снова едкий алкоголь отправился в желудок прямым рейсом. Лицо покраснело. Он скривился. Закрыл рукой глаза, опустив голову. Не выдержав, расплакался. — Вроде, богатый стал, а все равно ревешь. Уж ладно из-за того, что нищий, реветь. Но богатым… Ты первый такой в этом баре, — раздался голос позади. — Может быть, тебе к Феррари присмотреться?       Ландо обернулся. Рядом с ним уселся Леклер. На нем была ярко-красная футболка с логотипом Феррари, заправленная в свободного кроя штаны. Положил перед барменшей пять сотен и кивнул: — На меня такой же бурды намешай, — он повернул голову к Норрису и потрепал бедолагу по плечу. — Ну, что ты, блять, как в первый раз?! — Ша-а-арль! — Ландо не выдержал, взревев, и рухнул на него, дыхнув едким ароматом алкоголя. Леклер обнял его, не дав упасть, и сам залпом осушил пару стопок. — Боже, я так боялся за тебя! — Я сам за себя боялся. Но ничего. Я же тебе обещал, что со мной будет все хорошо, как бы ни было страшно. Чтобы ты за меня не боялся. У меня все было под контролем. Так надо было, — он прошипел. — Бля, не опирайся ни на плечи, ни на живот, бога ради, а то я сейчас откинусь от боли, — он потрепал лучшего друга по спине, и Ландо, словно бездомный кот, растаял от ласки. — Хороший улов получился? — Огромный, — взвыл Ландо, заливаясь слезами. — Шарль! Поехали нахуй отсюда! Я ненавижу эту ебаную Каролину! — Во как, — Шарль обвил его очень осторожно руками. Ландо повис на нем. Они синхронно выпили еще по стопке. — Вот ты мне будто что-то новое сказал. И что ты вообще пристал к этой Каролине?! Прекрасный штат. То, что для вас с Оскаром он получился с хуевой историей, никак и ни на что не влияет. Ты не знаешь, где Оскар? — Без понятия, — выдохнул Ландо. — Видеть этого урода морального не хочу. Чтобы его посадили, нахуй, лет на сорок за всю ту хуйню, которую он со мной все это время вытворял. Вероятно, он дома, лежит и кайфует, блять, как опять сделал мне херово. — Хочешь, чтобы ему было так же плохо, как и тебе? — удивился Шарль. — И правда? — Мне сейчас без него заебись, нахуй. Я так радовался… как еще не радовался! — он вдруг улыбнулся сквозь сильнейшую боль внутри. — Паскуда австралийская, блять, — он шумно выдохнул. — Хочу, чтобы мы снова местами поменялись. Чтобы все было как тогда, когда его в моей жизни не было.       Шарль мягко поглаживал его по спине, слушая очень внимательно. Одной рукой же кратко достал телефон, быстро кому-то что-то написав. А сам очень нежно поцеловал Ландо в затылок. — Все будет хорошо, Ландо. Правда будет. Это пройдет. Он еще получит свое. Не думай больше о нем, — он потрепал его по кудрям. — Ну-ка, давай. У меня кое-что есть для тебя. А ну, раскрой глаза.       Ландо заставил себя выпрямиться. Выпили оставшиеся две стопки. Норрис стыдливо вытер слезы, смотря на лучшего друга. Шарль выглядел абсолютно спокойно. Его нежная и добрая улыбка на лице давала столько успокоения для его растрескавшейся от боли души. Вдруг Леклер нырнул рукой в карман джинс и выдернул из них две бумажки. Протянул их явно лицевой стороной вниз. — Держи. Я знаю, как ты туда страстно хотел попасть. Оскар тебе даже тут все испортил и не дал на выездной матч слетать, затащив опять туда, куда не надо, — Ландо вытер мокрые руки о классические штаны и осторожно забрал бумажки. Плотная такая бумага. Он уже держал такие штучки. До него медленно начало доходить, что ему дали. Несмело перевернул их лицевой стороной вверх. Рот раскрылся. На лице Ландо нарисовался полнейший шок. У него в руках были билеты на хоккейный матч Каролины против Вегаса. Он растерянно поднял голову, в ужасе смотря на Леклера. — Да, это первый ряд, как ты любишь. Да, напротив лавки Каролины. Да, целое состояние. Да, вероятно, это будет финальный матч. Они же прошлый выиграли, — он отвечал так спокойно и быстро на все всплывающие вопросы в голове Норриса, словно видел их. — Да, тебе. Да, на завтра. Нет, денег за них не надо. — Ты ахуел?! — прошептал растерянно Ландо. — Леклер, ты ебнутый, отвечаю! — он закинул голову и взревел без стыда на весь бар. — О-о-о бля-я-я-ять, авианалет опять! — буркнул второй бармен, разливая алкоголь по стаканам. — Сука, Ландо, как ты доебал!       Элизабет стояла, отвернувшись к стойке спиной, и стыдливо смеялась, закрыв рукой лицо. Шарль же отвел взгляд, покраснев. Уставился на свое отражение среди бутылок на зеркальной стенке бара. Интересно, видно ли, что на нем был надет бронежилет? Страх выходить из дома без него и быть убитым шальной пулей почему-то сохранился даже после того, как дело было закончено. Будто он не скоро будет чувствовать себя в безопасности. С улыбкой смотрел на Ландо, что просто разревелся и упал на него, крепко обняв за шею. — Какой ты у меня дурак, Ландо… Просто невозможно, — он нежно его обнял, поглаживая по спине. Почувствовал, как алкоголь начал свое действие. Отвернулся к барменше, покраснев. — Твою мать, там сколько градусов?! Меня чего с трех стопок убило. Я такой херни вообще не ожидал. — Ну там водка с соком. Но он пьет сока минимально… — девушка усмехнулась. — Он давно пьет — его легкие напитки уже не берут. И надолго опьянения тоже не хватит. Увези его, бога ради, чтобы он не все деньги пропил. — Я не вернусь домой, — прошептал Ландо, спрятавшись в чужих объятиях. — Больше не вернусь… — он закинул голову, с надеждой смотря в глаза Шарля. — Я хочу вернуться в Бристоль. Ты поедешь со мной? — Ого, даже так, — он удивился. — Ты настолько категоричен? — Я не хочу тут больше оставаться, — кивнул Ландо. — Я просто свалю нахер отсюда навсегда. — На болиде Формулы-1 не проедешь по океану, — Шарль устало вздохнул, даже не зная, как бы отговорить его от поступков на эмоциях. — Дай себе паузу. Хорошо, не хочешь к себе домой — поехали ко мне домой? — Только не раньше, чем в двенадцать, — Ландо вцепился в него. Руки начали слабеть. — Боже, как приятно чувствовать себя пьяным, — он уткнулся лбом в его грудь. — Как я не хочу трезветь, — он всхлипнул. — Элизабет… покрепче. — Не, мне полегче, — усмехнулся Шарль. — А то мы у тебя тут точно заночуем. — Я вас никого за руль не пущу, — она вытянула руку. — Ландо, ключи отдай от машины. Я вам такси вызову. Только скажите адрес куда, пока в состоянии.       Ландо без раздумий кинул ключи в девушку, даже не посмотрев на нее. Попал точно в руку. Шарль устало вздохнул, смотря на то, как она спрятала его ключи к себе в карман и все же сказал адрес своего дома. Он готов сыграть снова по этим вечно меняющимся правилам хаотичной логики лучшего друга, лишь бы сделать ему только лучше. — Как ты вышел живой из особняка? — шепотом спросил Ландо. — Какого черта ты вообще направил оружие на Макса? Ты правда хотел его убить?       Они оба взяли по стопкам. У Леклера полегче — у Ландо покрепче. — Нет, не хотел. У меня ноль претензий к Ферстаппену, помимо того, что он грубиян и задира. И водить не умеет. Там, Ландо, игра сильно большими картами, чем ты можешь себе представить. И ни ты, ни я, ни тем более Ферстаппен в этом толком никакой роли не играли. Ловили вообще других людей, — он кивнул. — Утром все будет хорошо. Просто не думай больше об этом деле. И постарайся его забыть как можно быстрее. — Придется напиться. И так, чтобы завтра не встать, — Ландо вытянул руку и звонко отбил стопку с Шарлем. — За то, чтобы навсегда забыть эту проклятую ночь.       В квартире Джорджа Расселла же Макс решился броситься на своего матадора, что всю ночь таскал его за рога, натурально издеваясь над ним. И боднул больно. Даже слишком. Одной фразой. — Ну что, детка, — он улыбнулся. — Выключи сучку. У меня все под контролем. — Ты чуть все не заруинил, — прошептал Джордж, вцепившись рукой в его талию. Моментально переменился в лице — больше театр было не для кого разводить. Его тон стал тише и на порядок добрее. — Надо было больше у этого недотепы забрать, раз уж ты согласился его терпеть. — Я же тебя бесплатно терплю, так что я с него еще дохуя взял, — он коснулся губами изящной шеи. Джордж громко простонал, почувствовав, как он на самом видном месте оставляет засос. Вцепился в его волосы, сжав их в руках. Его горячее тело прижалось к его замерзшему. Он сдернул с него пиджак, отправив на пол. Расселл зажмурился, чувствуя, как чужие руки жадно его раздевают. — Я честно помылся. — Я чувствую, — выдохнул Джордж. — Сука, ты весь этим ебучим Ландо провонял. Как же ты мерзко воняешь. — Чем это? — Макс приподнял голову от худой мускулистой груди. Джордж же с улыбкой посмотрел на то, как он положил свои избитые и изуродованные руки на его идеальное тело. Легким движением рук скинул с себя рубашку, что беззвучно расстелилась по полу. Просто свалился на пачку денег, наблюдая за тем, как Макс покрывает его тело поцелуями. — Манго с персиком и ванилью. Ты слишком сладкий для меня. — Я расценю это как комплимент, — ехидно улыбнулся Макс и торопливо расстегнул ремень на его штанах.       У них тоже уже за этот год сложился свой ритуал, как праздновать успешное дело. Но так, чтобы свалить Джорджа на пачки с деньгами и выебать его прямо на них — такое впервые. Он даже пиджак не стал скидывать, не то что рубашку. Грубым рывком развернул его спиной к себе. Схватил за волосы, уткнув лицом в деньги. Джордж молча принял свое унизительное положение, вцепившись руками в столешницу, что неприятно холодила кожу. Вскрикнул от боли, когда Макс, совершенно никак с ним не церемонясь, резко вошел в него. — Полегче! — простонал Расселл. — Блять, Ферстаппен! — Теперь твоя очередь помолчать, — выдохнул Макс, крепко держа его одной рукой за волосы, а второй сжимая бледную фарфоровую кожу, быстро насилуя его.       Расселлу же только осталось смириться, стоя полностью голым, полностью подчинившись Максу. Все равно знал, что когда надо — этот бык его за собой потянет к обрыву, и у него не останется варианта отказаться. Его руки были грубыми. Больно хватали за кожу. Снова оставит синяки от пальцев. Снова расцветут засосы на коже. С губ срывались громкие стоны. Он мог сколько угодно с ним играться, толкать и выглядеть героем, что поразил и приручил этого быка. Но иногда Ферстаппену надоедало играть по чужим правилам. И в такие моменты Расселл замолкал, понимая, сколько силы у него. Он завозился, взвыв. Было невероятно больно. Уже и лягнулся ногой. — Не дергайся, — приказал Макс. — Терпи. — Не делай мне больно, — выдохнул Расселл, зажмурившись. — Сука ты, Ферстаппен, — он взвизгнул. — Макс, пожалуйста! Мне же больно! Пожалуйста!       Знал бы Джордж, что даже это не поможет, было бы, конечно, сильно легче. Он стиснул зубы и просто смирился. Особенно если бы знал, что одним быстрым перепихоном прямо на выручке дело не ограничится. Надо было просто дать право Максу побыть победителем. Даже тут.

***

      Среди ночи вокруг одного из домов приехали три десятка нарядов полиции. Они окружили здание. Планомерно перекрыли все выходы и входы, чтобы не было никакого варианта сбежать тому, кто считался долгое время неуловимым. Отряд спецназа быстро добрался до нужной двери. Они были в полной боевой готовности. По команде громко выбили входную дверь, снеся ее с петель, и ворвались в тьму квартиры. Неторопливо, шаг за шагом, разгоняя тьму фонариками, передвигаясь крайне осторожно по территории, они обыскали все комнаты, кроме последней. И последняя дверь была выбита, так же бесславно сдавшись перед блюстителями порядка. Минимум восемь крупнокалиберных автоматов направлены были на того, кто сонно подскочил на кровати. Грохот спугнул последний сон.       Следом за спецназом зашла крупная мужская фигура в белой рубашке. — Господин Оскар Джек Пиастри, — решительно заявил следователь, сложив руки на груди. — Вот мы тебя и поймали, отморозок, — Оскар сдул прилипшие волосы с опухшего от слез лица, совершенно не понимая, что происходит и реально ли все происходящее. — Вы подозреваетесь в убийстве трех и более лиц, краже в особо крупных размерах, взятничестве в особо крупных размерах, незаконном владении оружием, изнасиловании с отягощающими обстоятельствами и доведении до самоубийства, — он жестом махнул своим подчиненным. — Пакуйте его. Осторожнее с ним. Леклер сказал, он смертельно опасен.