Случайный выстрел лучше справедливого суда

      Особняк Антонелли. Четыре часа утра, понедельник.       В спальню Кими же снова распахнулась дверь. Ландо увидел тощие ножки, одетые в дорогие ботинки. Это был Джордж. Он волочил за собой винтовку прямо прикладом по полу. Голубые глаза внимательно осмотрелись. Он заметил лежащую на полу тряпку Ландо. Заглянул в ванную. Никого. Остановился прямо около кровати. Ландо облизнул губы, глупо улыбнувшись. Не сдержался и резко схватил его за щиколотку. Ему всегда хотелось попробовать себя в роли демона из-под кровати. Расселл дёрнулся, вскрикнув от неожиданности. Ударил прикладом около руки, что тут же скрылась в темноте таинственного подкроватья. Ландо начал давиться смехом. Снова вытянул руку, показав ему средний палец. — Я тебя пристрелю и окажусь прав. Как раз удобно хоронить, пока лето и земля еще мягкая, — прорычал Джордж и, согнув спину, сунул руку под кровать. — Вылезай, подлый трус!       Он схватил Ландо за перебинтованную руку и дернул на себя. Норрис едва успел придержать съехавшее полотенце на самом интересном месте. Расселл вопросительно уставился на него. Переступив одной ногой, встал, грозно нависнув над ним. Его внимательный взгляд рассматривал тощее тело, что все было в подозрительно знакомых следах. Ландо покраснел, прикрыв руками голую грудь и успев одернуть полотенце хотя бы до колен. — Узнаю чужую работу, — с большим удовольствием протянул Джордж и, поправив пиджак, уселся на его бедра. Ландо взвыл. Он был тяжелее Макса килограмм на десять точно. Может, конечно, винтовка в руках виновата. Он замер, закинув голову, когда Джордж упер ствол ему в горло. — Куда Антонелли повел Пиастри и Колапинто? — Не ебу в душе, — взвыл Ландо, шумно задышав. — Он подумал, что они в отношениях. Может, пошел завидовать. — Почему подумал? — нахмурился Джордж. — Мне тоже так кажется. Ну, не с тобой же Пиастри связываться. — Ты решил мне нахамить? Думаешь, мне мало досталось, когда ты меня из окна вытолкнул? — Ландо поджал губы. Винтовка ушла от горла. Он шумно выдохнул и осторожно приподнялся на руках. Хорошо, Ферстаппена он на себе уже видел. Расселла уже тоже. А от Оскара только один поцелуй, да и тот, на грани реальности. Давно у него такой интересной ночи не было. — Что ты хочешь от меня? — Ты же понял, куда он их поведёт? Мы сейчас с тобой найдем Макса и потом пойдем к ним. Раз Кими их оставил в безопасности, значит ничего не мешает нам схорониться там же.       Ландо задумался, смотря на него. Взгляд остановился на изящной шее. Он принялся кусать губы. Последнее, что он хотел, так это того факта, что Джордж снова окажется рядом с Оскаром. Он же может его обмануть. Может попробовать сбежать? Взгляд метнулся под кровать. Драгоценности все равно у Оскара. Ему не о чем волноваться. Главное же себя спасти? А можно и не сильно-то спасать. — А что мне за это будет? — Молись, Лягуха, чтобы тебе за это ничего не было, — он включил микрофон. — Эй, ты, страшен и могуч, бычок, куда убежал? — голос из наушника звучал издевательски, тягуче, будто растягивал каждое слово, чтобы Макс слышал не только слова, но и усмешку. — Да а я ебу?! — задыхаясь, выпалил Макс, торопливо несясь по дому, проносясь по темным коридорам, едва не теряя равновесие. Пару раз приходилось пригибаться, когда по нему выпускали очередную автоматную очередь. Его лёгкие горели, в висках стучало так, что он почти не слышал собственных мыслей. Как же он ненавидел бегать. — Сука, эта винтовка тяжелая! Я даже стрелять из нее не умею. — Не выкидывай ее. Она мне нужна. Мой трофей будет, — Джордж звучал так, будто эта не просто винтовка, что он собственноручно выбил из рук Льюиса, а символом победы над ним.       Макс схватился за перила. Пальцы скользнули по старому дереву, и он резко спрыгнул на лестницу, сократив себе приличный угол. Едва успел поджать ноги, чтобы не рухнуть кубарем и хоть немного смягчить удар. В тот же миг воздух прошили пули — автоматную очередь он почувствовал скорее кожей, чем услышал: горячий ветер пронёсся в сантиметре от плеча, сорвал пуговицу с рубашки. Он увернулся, пригнувшись так низко, что спина взвыла, и выскочил в коридор третьего этажа.       Ландо изумленно слышал звуки битвы, эхом расходившиеся как в наушнике, так и в самом ухе. Джордж же внимательно прислушивался, рассевшись на чужих бедрах. Ландо поджал ноги, дав Джорджу на них опереться спиной. А сам пялился на него с диким любопытством. Он сильно изменился в лице. И он единственный не получил никаких увечий. Уже все успели хоть где-то и в чем-то пострадать. Кто под шальную пулю попал, кто под конкретную. Но Джордж был идеален. Даже не выглядел так, словно пятый час носится то ли за драгоценностью королевы, то ли за чужой смертью, то ли от своей. Ландо осторожно вытянул горячую руку и мягко положил ее на тощую ногу, что вытянул Джордж вдоль его тела. Даже ткань штанов была очень приятная на ощупь. Расселлу же никакого дела до того, что его лапают, не было. Он нырнул длинными пальцами в карман пиджака и достал несколько патронов. Сняв магазин с винтовки, принялся методично вставлять патроны. Его взгляд замер на худой груди с выпирающими ребрами. Ландо так отрывисто дышал, что широкая серебряная цепочка на шее поблескивала в полутьме звеньями. Но все внимание было сосредоточено на тяжелом дыхании Ферстаппена, что в очередной раз боролся со смертью.       По нему в очередной раз открыли огонь — не прицельно, а веером, чтобы загнать, как зверя в угол. Пули щёлкали по стенам, выбивая куски штукатурки, впивались в деревянные панели, превращая изысканную отделку особняка в решето. Мраморная статуя лошади у поворота лестницы разлетелась на осколки, и эти осколки брызнули по полу.       Матерясь так, что не было ни одного цензурного слова и даже вздоха между ними, Макс преодолел половину пролёта дворца — ноги уже не слушались, работали на чистом адреналине, на слепом инстинкте самосохранения. Он рванул ближайшую дверь, ввалился внутрь, едва не сорвав её с петель, и тут же захлопнул за собой, щёлкнув засовом с такой силой, будто пытался отрезать от себя весь остальной мир.       Вжался спиной в стену, чувствуя, как холод пробирается сквозь ткань, остужая пылающую кожу. Он задыхался. Каждый вдох отдавался болью, а руки всё ещё сжимали винтовку — нелепую, тяжёлую, чужую. Он посмотрел на неё, будто впервые увидел: холодный металл, шершавое дерево приклада, прицел, который он даже не знал, как настраивать. Решился осмотреть приклад. Увидел на нем другую гравировку. «КА». Макс нахмурился. Трясущейся рукой стер пот с лица. Хотелось закурить. Комната, в которую он попал, оказалась какой‑то подсобкой или кладовой: совсем узкая, вдоль стен тянулись полки с пыльными коробками, рулонами ткани, старыми книгами в кожаных переплётах. Пахло затхлостью, воском и чем‑то сладковатым, почти приторным — будто здесь годами хранили сухие травы. В конце было окошко. Совсем небольшое, но в нем виднелся такой пейзаж, который он еще ни в одном окне не видел. Это был вид на город. Неужели он умудрился попасть в одну из двух комнат, где были окна. Это самый бок особняка.       Снаружи донеслись тяжёлые шаги — неторопливые, уверенные, как у человека, который знает, что добыча никуда не денется. Макс замер, даже дыхание попытался задержать, чтобы не выдать себя ни звуком, ни движением. Винтовка в его руках вдруг стала не просто тяжёлой — она стала горячей, будто впитала в себя весь его страх. Он схватил крепкий ремешок и повесил винтовку на плечо. Ровно так же, как это делал Расселл. Да, так хотя бы она меньше проблем принесет. — Ферстаппен! — вскрикнул Антонелли где-то в коридоре. — Выходи на бой! — Мой хуй с твоей губой?! — парировал Ферстаппен. — Нахуй иди, малолетка мерзкая.       Макс сглотнул, чувствуя, как во рту пересохло. Отвратительный металлический привкус надолго с ним. Он перевёл взгляд с винтовки на окно. Если он еще верно помнил, как выглядит особняк со стороны улицы, то с этой стороны нет балконов. А значит тут хотя бы можно попробовать высунуться. Снаружи было много декоративных элементов, за которые, если что, можно схватиться. На полки — можно попробовать забраться наверх, спрятаться за коробками, но при его габаритах он тут все разнесет.       Единственное, в чем он сейчас был уверен, так это в том, что тот, кто бродил по ту сторону двери, не уйдёт, пока не получит своё. Он, конечно, тоже не планировал сегодня сдаваться, но силы явно не равны. — Если ты мне помешаешь в Сильверстоуне взять подиум, я тебя прям там пристрелю! — вскрикнул Кими. Макс тут же присел от испуга, когда в двери оказалась дыра от пули. — Ты, мудак, блять, всего меня лишил! — Не было такого! Клевета! — Влезть в мой дом! Так внаглую завалиться, как к себе домой! Опозорить меня при достопочтенных гостях, притащить с собой еще целый цирк! Ты хоть понимаешь, сколько это колье стоит?! Ты его даже сбыть не сможешь — настолько оно уникальное! Не позорься, Ферстаппен. Ты в жизни и так достаточно опозорился. — Меня устраивает ценник, который за колье заплатил Хэмилтон. Может, я Расселлу на стринги коплю! — возмутился Макс, сползая по двери. — Не всрался ты мне, красивый такой! Мне до тебя вообще дела нет. — Зато мне до тебя есть! Тото мне все рассказал! Скажи мне, где Ландо, и я дам тебе на час жизни больше! — Обойдёшься! — Ферстаппен вжался в стенку, когда по двери прошлась автоматная очередь. Он в ловушке. — Это моя Лягушка! Я ее ебу!       Шаги за дверью затихли. Наступила тишина — та самая, что бывает перед бурей. Времени ждать больше нет. Наверняка охрана вместе с Кими уже готовится штурмовать его маленькое уютное логово. Макс открыл окно максимально беззвучно. Он заскочил на подоконник, высунулся наружу и на миг замер, оглядывая боковую стену особняка. По лицу проходился ледяной ночной ветер, смешавший океанический бриз и аромат цветущих растений снизу. Тут балконов не было — только гладкая каменная кладка, узкие выступы между лепными элементами, едва заметные карнизы, которые могли служить опорой, а могли и подвести. Особенно его.       Он неуверенно пару раз сжал и разжал правую руку. Джордж дал ему знать, что силы в руке достаточно. Организм весь вечер доказывал, что нагрузки уже выдерживает хорошо. Он мог только довериться собственному телу — больше надежды ни на что не было. Пригнулся, едва головой за раму не зацепившись. Даже не знал, как будет лучше встать — спиной к стенке или к обрыву. Проблем с высотой у него не было. Раньше не было. Но третий этаж и слишком высокие потолки делали свое. Ладони неприятно вспотели. Он смело вышагнул в окно, встав уже на подоконник с внешней стороны. Холод камня тут же пробрался сквозь подошвы, словно пытался удержать его, не пустить дальше. Макс нерешительно сделал пару шагов в сторону, прижимаясь спиной к стене, будто она могла слиться с ним, сделать невидимым. Пришлось встать на одной ноге, балансируя на узком выступе, пока вторая искала хоть какой‑то зацеп. Пальцы вцепились в стыки между камнями, ногти царапали твёрдый известняк, но хватка была слабой, дрожащей. Он наклонился, бережно закрыв за собой окно, сделав вид, что его вообще тут не было. Попытался даже тени не бросать на подоконник. Получилось. Окно осталось закрытым, будто его тут и не было, будто комната по‑прежнему пуста. — Макс, блять, где тебя носит?! — зарычал Джордж. — Я тут с Кими общаюсь, — ледяной ветер трепал его одежду и волосы, швырял их в глаза, заставляя жмуриться. Он говорил нарочно не громко, но уверенно, чтобы Джордж слышал его и думал, будто Макс всё ещё внутри, спорит, огрызается, а не висит снаружи, как муха на стене. Ферстаппен присмотрелся. Силуэты охранников мелькали в свете редких фонарей, тяжёлые ботинки отбивали ровный ритм по брусчатке. Лишь бы никто не глянул наверх. Лишь бы не заметили эту нелепую фигуру, вжавшуюся в лепнину, цепляющуюся за жизнь кончиками пальцев. — Такая душка! Ревнует тебя ко мне!       Ветер ударил снова — на этот раз сбоку, резко, как пощёчина. Макс пошатнулся, нога соскользнула с узкого выступа, пальцы судорожно вцепились в камень, ногти почти сломались, но удержали. На секунду мир замер: внизу — конвойные, над ним — окно, за которым рыщет голодный Антонелли, а между ними — только тонкая полоска камня и его собственное дрожащее тело. Если бы ему хоть кто-то сказал, что он окажется в таком положении в эту ночь, черт бы он согласился позариться на это колье. Оно какое-то проклятое. И явно не стоило всех сил, которые они с Джорджем приложили вместо денег в кассу, рассчитываясь за него. И это еще не вся сумма оплачена.       Внизу кто‑то из конвойных остановился, поднял голову — не прямо на Макса, но слишком близко. Макс замер, даже перестал дышать, сливаясь с тенью, становясь частью стены. Секунды тянулись, как часы. Он мысленно обматерил, проклял и сжег этих граждан снизу за их нерасторопность. Охранник пожал плечами, что‑то буркнул напарнику, и они пошли дальше, не заметив ничего необычного — только ветер, гуляющий по фасаду, и тени, пляшущие на камне. Кажется, у Макса прибавится седых волос. Не хватало только до тридцати седым стать.       Джордж же, восстановив запас патронов, все же слез с Ландо. Обошел кровать, быстро приблизившись к стенке с плакатами и фотографиями. Ландо перевернулся на полу и торопливо уполз до своих вещей. Спрятавшись в тени, торопливо начал натягивать на себя белье и штаны, пока хищник отвлекся. Выгнул спину, расставив ноги, с трудом застегнув джинсы. Поганые мысли об Оскаре вообще не помогали сегодня, конечно. Дернув свою худи, натянул ее на себя. Медленно прощупал поврежденную руку. Кажется, у него проблемы с этой рукой. Пальцы уже слишком отчетливо чувствовали, как ходили ходуном кости под кожей. Постаравшись не тревожить больше руку, очень осторожно поднялся на ноги, обувшись. Встал рядышком. Джордж нахмурился, быстро скользя взглядом по фотографиям.       Тонкие пальчики Джорджа поддели одну из фотографий с победным кубком. Сдернули вместе с черным скотчем на нем. Ландо наклонил голову, всматриваясь в полумраке в лица. — Монца, — прошептал Ландо, увидев себя с кубком в руках. — Эй, это один из нескольких кубков, который я вообще в руках держал, — он указал на то, что фотографию явно пару раз сминали со злобы и сам силуэт Ландо был окружен нарисованным огнем. — Это вообще не повод меня сжигать.       Расселл ничего отвечать не стал. Он был на той гонке. Это его самая первая гонка, которую он вообще лично увидел. И тогда ярость Макса, которую он увидел, впечатлила его настолько, что самому захотелось застрелить этого Ландо, который скакал с этим кубком перед Максом, для которого гонка закончилась об отбойник. Кратко глянув на Норриса, тут же развернулся обратно к стенке. Взгляд быстро поскользил по фотографиям. Тут было так много фотографий Кими в разном возрасте, где он стоял, счастливо улыбаясь. Но во взрослом возрасте всего две. — За последний год нет вообще ни одной, — Джордж указал на плакаты. — Скажи, что мне не кажется… — О чем ты? — поразился Ландо, встав рядышком. Очень осторожно стянул свою фотографию с чужих рук. Бережно спрятал в кармашек худи. — Что не так?       Расселл опустил голову, отойдя к столу. Осмотрел хлам, который бесконечными горными вершинами возвышался над благородной дубовой столешницей. Присел около ножки. Около мусорки, из которой торчали смятые бутылки из-под энергетиков, он заметил обрывки плаката. Он взялся за самый большой, бережно его развернув. Увидел обрывок логотипа с быками. Взял еще несколько. Расправив, быстро составил картинку. — Ферстаппен, хочешь новость?! — вдруг выдал в полной тишине Расселл. — Конечно, — спокойно выдохнул Макс, повиснув над пропастью. Тут же заткнулся, услышав разговоры, доносящиеся из щелки окна. — Блять, пидарюги, — выдохнул шепотом он. — Иди нахуй отсюда. — Знаешь, почему Леннона убили?       Ландо уставился на местами подпаленный и смятый до ужаса плакат, стоя около Расселла. Непроизвольно взялся двумя руками за его руку, прижавшись щечкой к теплой руке. Расселл же вопросительно смотрел на плакат, где команда Ред Булл Рейсинг презентовала подписание контракта с Максом Ферстаппеном. — Кажись, его фанат застрелил. Это не новость последние лет двадцать точно, — задумчиво протянул Ферстаппен. — Ближе к телу, детка. — Ахуеть, — выдохнул Ландо и кратко глянул на Джорджа. — Ты думаешь… — Я думаю, мы имеем дело с таким же фанатом, — Джордж указал на стенку. — Ты посмотри. У него даже старые плакаты, и то с Мерседесом. Макс всю жизнь только на них катается. Тут вон, правда, даже нелепость, типа Макларена вашего, есть, — он опустил голову, уставившись на счастливого Макса с кубком в руке на плакате. — Когда тебя Ред Булл подписал? — За пару дней до того, как я лыжи на Сильверстоун готовил, — с непониманием ответил Макс. — Вы чем там заняты вдвоем? — Тут у Кими в комнате целый алтарь, — усмехнулся Ландо. — Но пара моих фоток хотя бы просто злобно исчерканы, и мне вежливо предлагают сгореть в аду. А вот плакат с тобой смят, да еще видать он его спалить хотел, да что-то остановило. Но я не понимаю… — Представь себя на месте Кими, — Джордж повернул голову, смотря на Ландо. — Он вырос в атмосфере гонок и картинга. Посмотри по фотографиям — у него все хорошо получается. Даже если это только победные фотокарточки, их очень много. Он таскается по паддокам, видит чемпионов, видит героев — очень много автографов именитых гонщиков. Но… За последний год ничего. Вот это, — он указал на смятый плакат, — одно из лучших доказательств. Что там тебе Кими крикнул? — Что пристрелит, если я в Сильверстоуне его выиграю. А, ну и что я лишил его всего. — Во-о-от! — затянул Джордж, смотря в зеленые глаза Ландо. — Дошло? Два плюс три сколько будет? — Четыре, — синхронно ответил Ландо и Макс. — Идиоты глупые, — Джордж зарычал и дал Ландо подзатыльник. — Тебя на твоем болоте чему учили?! — Я школу прогуливал, — прошипел Ландо. — Предпочитал на учебнике английского с горки кататься и на картинге веселиться, — он потер затылок, скривившись. — Скажи прямо. Я тупой. Я не понимаю намеков. И считать тем более не умею. — Я, возможно, сделаю сейчас громковатое заявление, но Ферстаппен был для него героем. Звездой, я полагаю. Идолом… А оттуда совсем недалеко до бога — одобрение которого очень важно. Я вижу в шкафу разорванные вещи с символикой Ред Булла. Этот плакат, опять же. Ферстаппен, что надоел все кубки собирать, тоже должен быть среди этих звезд. Но видишь, прорех очень много, их тщетно пытались заменить другим мусором. Пропусками, билетами. Выкинуть из жизни один из главных ориентиров и идеал для подражания — очень тяжело, когда на его примере пытаешься построить себя, — Джордж скривился, устало вздохнув. — Твою мать. Я понял, почему Шарль говорил про то, что ему хотелось всегда «убить бога». Это не абстрактный какой-то бог, — тонкий пальчик постучал по обрывкам. — Твой бог убил твоего отца. Твой бог страшно пьет. Твой бог матерится и курит. А ты ребенок, у которого мозгов нет, — он указал на пустые бутылки. — Ориентир для подражания. Алкоголь как способ понять? Почувствовать себя им. Макс с картинки дает вполне понятную картину мира — повторяй за ним и будь успешным. Но… — на лице Расселла появилась грустная улыбка. — … Макс на картинке и в реальной жизни — это две разные вещи. А когда этот человек с картинки рушит явный твой крепкий ориентир и стержень в виде фигуры родного отца, его успех становится вражеским. Чужим. Насмешкой в твой адрес. Его реальность в роскошном дворце, в богатстве и роскоши, в безграничных возможностях. И тут детский взгляд напарывается на супергероя на обклеенной наклейками тачке. Его реальность — оторвана от той реальности, в которой живет сам Макс. Человек, что был для тебя супергероем, в одну секунду рушит половину твоей и так еще короткой жизни. Авария на Сильверстоуне. Он сказал «ты убил моего отца». С такой болью отзываются о том, кого правда любили. И тут все подражание рушится. Ты больше не можешь себя ассоциировать с ним. У многих детей психика сработает так, словно руки Макса сами лично пошли и задушили этого отца. Это явно с чьей-то подачи. Это мы с вами знаем, что я стрелял в Макса, тот влетел в тебя, — он ткнул пальцем в Ландо, — и вы уже вдвоем, как два комбайна на поле, просто смяли тех, кто летел между вами. Но он-то этого не знал. Ему кто-то сказал о том, что Макс убил его отца. Конкретное слово «убил». Не случайность. Макс, ты не помнишь, может, ты видел его однажды около себя? — Да хер его знает. Вокруг меня вечно какая-то малышня, типа Ландо, терлась. Вечно за костюм меня дергала. Спрашивала, как я так умею. А я почти всегда отвечал какой-нибудь тупняк, что просто чем больше я хочу жить и побеждать, тем яростнее жизнь пытается меня убить.       Тяжело было предаваться философским изысканиям, когда стоишь на одной ноге на обрыве, а за стенкой полна коробочка ищеек. Ландо же сложил руки на груди и повернул голову до алтаря. Увидел очень красивый и вычурный плакат в сине-розовых тонах. Альпин? Он подошел к нему. Снизу бережно прицеплена фотография. Ландо в шоке уставился на Колапинто, что стоял с кубком в руках, а около него эти двое малолеток. Он тут же сдернул фотографию, чтобы Джордж ее не увидел. Мало ли до чего его гениальная голова может додуматься. Спрятал в кармашек худи. — Очевидная позиция вырисовывается, — Джордж уперся руками в столешницу, смотря на плакат. — Если позиция Макса — вырывать победы с корнем, быть превозмогателем своей судьбы, то треснувшая психика ребенка даст сбой. У него есть голова на плечах. И он наверняка видел Ферстаппена вживую. Вонючего грязного оборванца, что страшно пьет, матерится и курит так, что вся Нордшляйфе наверняка провоняла табачным дымом. Ты слышишь его историю про отца, что был готов убить собственного сына, обесценивал его успехи. Но этот Ферстаппен — велик. Потому что выбрался. А вот ты. Ребенок, выращенный в идеальных тепличных условиях, в большой золотой клетке, оберегаемый и любимый родителями безусловно. Они отдавали немало денег, это явно видно по фотографиям, чтобы ребенок занимался тем, что ему интересно. Новенькая форма вон на нем каждую новую гонку, а на Ферстаппене последние десять лет одна и та же футболка, про форму уж и говорить нечего. Его жизнь стерильна и выхолощена. Тут никакой победы над собой не сделаешь. Твоя почва идеальна — просто расти. И не будешь таким кривым уродливым деревом, что тысячу раз сбрасывало листья, которого всего сожрали вредители, оно растет в песке без воды, но все равно живое. И тут — удар. И тут — авария с отцом. Богатый, добрый и искренний отец убит на трассе каким-то мусорным скамом. И виноват этот упырь за рулем своей чертовой тачки. Виноват — это явно. Других не предполагается. И этот первый же удар стихии просто ломает Кими. Там, где что ты, Макс, что Ландо выдержали бы удар — он просто ломается. И начинает звереть. И эта злоба в нем закипает еще быстрее, чем в тебе. Возраст еще такой… поганенький, я бы сказал. Ты уже не ребенок, но еще и не взрослый. Мозга в голове двести грамм, и тот без всяких тормозов. Если он тебя убьет — он убьет в себе всю ту систему личности, которую строил на тебе, которой покланялся. — Но мы не выбирали такую судьбу. Мы не виноваты, что мы такие неидеальные сидим в своих машинках. Мы такие же люди, мы имеем свои слабости, — задумчиво сказал Ландо, прижавшись плечом к плакату с Маклареном. — Мы просто любим покататься на громких машинках. И это не повод городить из нас богов. Я не понимаю мотивации Кими сейчас пристрелить его. И тем более не понимаю, причем тут вообще я? — Отойди на год назад, — решительно заявил Джордж. — Вспомни Сильверстоун. Вспомни, как Ферстаппен хотел взять кубок. Этот кубок ему был критически важен — Ред Булл ждали его, с чемпионством низших лиг в руках, чтобы громыхнуть на всю Формулу-1. И Ферстаппен прекрасно знал, что очень много желающих ему подгадить в этот вечер. Даже не зная меня — у него был ты перед глазами. Показательно ничего из себя не представляющий, слабый, затюканный обществом, весь погрязший в собственных сомнениях. Но ты был трезвый в тот вечер, ты, в отличии от него, много тренировался. Тебя растили Макларен. Тебя растили с такой же установкой, с которой растили много кого еще, чтобы потом однажды схватить за шкирку и швырнуть в Формулу-1. Ты для него тогда был опаснее, чем его собственная голова или пьяный до невозможности организм. Ферстаппену надо победить. И он дает себе право победить любой ценой, — Джордж развел руками. — Он просто подошел к тебе и едва тебя не прирезал. Напугал тебя настолько, что ты, стоя первым на позиции, осознанно поздно нажал на педаль газа, пропустив Макса вперед, что ехал вторым. Две секунды преимущества на старте ему дал, понимая, что не хочешь оказаться на этих рогах, — Ландо опустил голову, отведя взгляд. — Все просто, Ландо. Колапинто был рядом с ним, наверняка слышал от него о том, как ты охотнее прыгаешь за руль. Кими считает тебя таким же соперником, как и Ферстаппена. Если ты вернешься за руль и нырнешь в болид — с тобой будет тяжело тягаться. А ему надо чемпионство. Первое же чемпионство в дебютном году в Формуле-1. Ведь второе место никогда не будет ему целью. А тут вы двое, как черти из табакерки. Он не видит в вас себя больше. Он не пытается упасть до вашего уровня. Вероятно, кто-то его подтолкнул к вершинам. Слишком резво все изменилось в сюжете. Если Кими убьет сейчас Ферстаппена, то похоронит все в себе. Но наконец сможет понять, почему Ферстаппен на пути к вершинам идет по головам, по костям и не чурается даже убивать соперников. И теперь Макс сам на месте такого слабого оказался. Силовой метод решения проблемы — один из самых действенных. Ведь тогда он сможет сам себе стать богом, которого больше никто никогда не убьет. — Ты хочешь сказать… — Ландо медленно поднял голову, смотря на Джорджа. — Кими смотрит в зеркало и видит в себе отражение Макса. Хочет видеть. И больше некому сказать, что такая жизнь, как у него, неправильная, — Джордж пожал плечами, смотря на Ландо в ответ. — Я дам тебе совет, Лягушка: лучше бы тебе обзавестись оружием. Иначе он тебя убьет. — А он этого и хочет, — вдруг выдал Макс, любуясь небесами. — Суицидник, которых поискать надо.       Ландо торопливо отрицательно замотал головой. Джордж нахмурился, с непониманием смотря на него в ответ. — Что за история про Белый Мустанг? — Оскар ее не рассказал, значит и я не имею права, — растерянно ответил Ландо, сделав шаг назад. Джордж тут же сделал шаг вперед. Ландо снова от него — Джордж снова за ним. Успев сделать два шага вперед, резко схватил его за горло и толкнул в стену. Воспользовавшись тем, что он замешкался, резко вжал всем телом в стену. — Не надо… — Ландо отвернул голову, не в силах посмотреть на Расселла. — Мне от Макса уже досталось сегодня. Даже если ты сейчас меня начнешь пинать, я даже боли не почувствую. Я уже объелся ей за сегодня, — он опустил руки по швам, нисколько не сопротивляясь. — Но я не скажу. Не могу. Оскар будет против.       Ферстаппен осмелился встать на обе ноги на подоконнике — на долю секунды тяжесть тела равномерно распределилась по узкой каменной полосе, и ему даже показалось, что мир перестал шататься. Осторожно дополз обратно до окна. Кратко глянул в окно, чтобы, если что, не сильно спалиться. Увидел худую спину в белой рубашке и кучерявую голову. Заметил и высокого парня, что стоял напротив, а его глаза были направлены ровно туда, где только что мелькнуло лицо Макса. Он явно его заметил. Тут же выпрямился, поравнявшись со стенкой. Он до последнего надеялся, что ему повезет, но решился действовать быстрее. — Да блять! — выдохнул Макс. — Джордж, у меня проблемы. — Опять ты за свое?! У тебя была хоть минута, когда их не было?! — тут же спросил Джордж, сжав шею Ландо так, что бедолага начал задыхаться. — Да-а-а, как сейчас помню, это была среда, — Макс зажмурился, перейдя на шепот. — Ночью я принял решение сесть в машину и получить права. С того-то момента все не задалось. — Какого черта у тебя там происходит? Где ты?! — Сейчас я немного поумираю и вернусь. Заткнитесь. Оба.       Он решил схитрить. Очень медленно уселся на корточки, опустил одну ногу в обрыв, как пробует воду купальщик, не зная, ледяная она или тёплая. Услышал ругань за окном. Схватившись двумя руками за подоконник, Макс сполз вниз по стене, повиснув на пальцах. Задержал дыхание, болтаясь между двумя этажами. Он услышал, как окно распахнулось. — Ты издеваешься надо мной? — раздался голос Кими прямо над головой. Макс задрал голову, чувствуя, как мышцы на руках задрожали — предательская дрожь начиналась от запястий и ползла вверх, в плечи, обещая, что силы кончатся раньше, чем появится план. Его вряд ли хватит дольше, чем на минуту. — Олли, иди в пень, — пальцы Макса заскользили по мрамору. У него огромные проблемы. — Тут даже встать не получится.       Окно захлопнулось. На лице у Макса появился ужас. Единственный шанс на спасение только что захлопнулся над головой. И как ему теперь возвращаться?! Вверх — невозможно: пальцы уже почти не держали. Вниз — слишком высоко, а под ногами не было ничего, кроме темноты и редких кустов, которые вряд ли смягчат падение. Он повис, раскачиваясь на кончиках пальцев, и на секунду ему показалось, что он слышит, как где‑то внутри особняка щёлкает невидимый таймер — отсчитывает последние секунды до того момента, когда кто‑нибудь выглянет из другого окна и заметит эту нелепую фигуру, болтающуюся на фасаде, как забытый флаг.       Дела у него были еще хуже, чем у Пиастри, что полчаса назад летел спиной из окна. Только в отличие от Оскара, он сам себя в такую ловушку завел. Любил сам себе проблемы создавать, а потом с героическим видом их решать.       Расселл же стоял, уставившись на Ландо и не зная, что делать. В его взгляде не было ни злости, ни спешки — только холодная, почти механическая сосредоточенность, как у шахматиста, который просчитывает варианты и понимает, что каждый ход теперь стоит слишком дорого. Вероятно… Макс где-то далеко, в другом пролете особняка. Бежать до него очень долго и тяжело. А еще он точно знает, что охрана облюбовала весь коридор по пути туда. Вот ему бы сейчас карта пригодилась, что была у Пиастри. Та самая схема особняка, испещрённая пометками, где были отмечены не только коридоры, но и скрытые проходы, старые вентиляционные шахты, даже аварийные лестницы, о которых знали только строители. Без неё здание казалось не домом, а лабиринтом, специально созданным, чтобы сводить с ума, да ещё и с толпой Минотавров на каждом шагу разной степени сложности. Оскар бы явно что-то придумал. Но общаться с ним явно больше не будут. Он не расстроен — в любом случае он что-нибудь придумает еще. Он вдруг отпрял от Ландо и спросил: — Ты на втором этаже остался, или уже на третьем? — Между третьим и вторым… — промычал Макс. — Но буду на третьем. Не торопись.       Ландо издал тихий смешок, увидев полное непонимание в глазах Джорджа. Ферстаппен же, доверившись левой руке, разжал пальцы правой и, взмахнув ей, вцепился уже всей ладонью в подоконник. С трудом перенося вес на пальцах, смог руку по локоть закинуть. Уперся ногами в стенку. Кряхтя, словно старое дерево, с большим трудом подтянулся на дрожащих руках и влез обратно на подоконник. Выпрямившись в полный рост, издал облегченный вздох. Заметив, как охрана внизу, среди кустов остановилась, уставившись явно на него, дернулся до окна. Сдернув винтовку с плеча, разбил окно и заскочил внутрь раньше, чем его прошьет пулеметная очередь. С грохотом завалился внутрь, где уже никого не было. Выскочил из комнатки и бросился, не глядя, вдоль комнат. — Третий! — Будь осторожнее: там где-то Льюис ходит, — успел предупредить его Джордж.       Ферстаппен пронесся по коридору, залитому лунным светом, потревожив шторы, едва не снося плечами статуэтки лошадей. Занырнул в случайную дверь. Тут же замер, пытаясь осознать, где оказался. — Я явно в безопасности, — отозвался Макс. — Дайте я в себя приду. Какой план? Мой, видимо, будет уехать в реанимацию. — Пиастри без своего раздолбая плюшевого никуда не уйдет, — решительно заявил Джордж. — А я его уже никуда не отпущу…       В этот же самый момент Оскар лежал на кровати, сложив руки на груди, уставившись с грустью в потолок, слушая очень внимательно их разговоры, но никак им не препятствуя. Гостевая комната, в которую их отвел Кими, была очень уютной. Тут в окнах виднелся сад с десятками скульптур. Большая двухспальная кровать, рабочее место, двухметровый шкаф, явно рассчитанный на то, что гости приедут надолго. Франко сидел за рабочим столом, спиной к нему, сложив руки на столешницу и опустив на нее голову. Его страшно клонило в сон. Он очень сильно устал бегать и быть вечно в опасности. Обычно такие приключения были с Ландо и не продолжались дольше трех часов. А тут они словно бесконечно. — Почему моя жизнь именно такая? — устало и едва слышно спросил вдруг Оскар, крепко зажмурившись, перевернувшись на бок и остановив взгляд на сгорбленной спине Франко. — Я правда ее достоин? — Какая? — Колапинто поднял голову и сонно обернулся. — Полная трудностей и опасностей. Ни одной стабильной вещи изо дня в день. И еще куча модификаторов сложности… — Типа Ландо, да? — Франко откинулся на спинке стула, вытянув ноги, вскинул руки над головой и лениво потянулся, сладко зевнув. Оскар грустно улыбнулся и согласился. — Как тебя вообще, красивого и умного, затащило в преступность? — Сначала сбежал из дома, а затем попался на дороге Белый Мустанг, — выдохнул Оскар и закрыл глаза, обняв подушку. — Я поклялся себе, что больше никогда не буду нищим, как отец. Что никогда больше не почувствую голода и не буду ночевать на улице. Сидел на коленях однажды ночью, зажатый домами в каком-то переулке, заливаясь горькими слезами, спасаясь от сна, понимая, что могу не очнуться, и попросил вселенную дать мне хоть минимальную зацепку за жизнь. Я не ел больше трех дней. Был тогда совсем ослабевший. Это было начало зимы. Уже лежал легкий снежок на асфальте, — Оскар шумно вздохнул. — Я обманом покинул Мельбурн… И оказался в Бристоле. Мне было шестнадцать. И в ту ночь я встретил Ландо. — В каком смысле…? — осторожно спросил Франко, видя как Оскар сжался в комок. — Что случилось? — Я сбежал из дома от пьющего отца, что в очередной раз меня избивал и обвинял в том, что мама из-за меня погибла. Как он меня ненавидит. Мама работала в «Контас Эйрвейз». Это самая крупная авиакомпания Австралии. Я все детство провел в аэропорту, любуясь авиацией. И мама меня много раз проводила безбилетником на самолет, отправляя к своим родителям, когда я был маленький. Я знал, где можно проскочить контроли, знал, как обмануть стюардесс. Многие знали меня лично и часто встречали в аэропорту на «разворотных» рейсах. В ту ночь я просто сбежал и прыгнул на первый попавшийся самолет. И я даже не знал, куда он летит — у меня был только портфель, немного вещей и документы. Я позволил судьбе решить все за меня. И этот чертов ослепляющий красивый Бристоль показался мне настоящим раем тогда. Я прожил там с весны до осени без особых проблем. Сдружился со многими нищими, и они научили меня навыкам карманных краж. Я делился прибылью, внимательно следил за своим окружением, прекрасно видя уже раньше, как убивают во сне, как обманывают… Все ради денег. Столько человеческих жизней за мятые банкноты… Но октябрь совсем не задался. У меня все валилось из рук, очередные «сокомандники» поубивали друг друга за последние несколько фунтов. Мне было очень тяжело. А ноябрь едва не кончился для меня гробовой доской, — Оскар раскрыл глаза и увидел, как Франко его внимательно слушает, сложив руки ладонями вместе. — Ты не мог бы рядом прилечь?       Колапинто неуверенно поднялся с кресла и подошел к кровати. Стащил с ног кроссовки, оставив их рядом с ботинками Оскара, и улегся рядом. Перевернулся на бок. Оскар вытянул руку, положив ее раскрытой ладонью вверх. Франко осторожно вытянул свою и мягко накрыл сверху. Чужая кожа была взмокшей и ледяной. Пиастри лежал совсем близко, поджав ноги, и смотрел на человека в своей кровати с такой невероятной грустью. Франко боялся хоть что-то говорить. Позволил тишине улечься между ними. Мягко и легонько сжал чужую руку в своей, давая знать — он рядом. Он тоже сталкивался с таким. Понимал, что за тишина между ними. Знал ее на вкус, узнавал по усталым вздохам. И видел слишком знакомые чувства в этих светло-карих глазах.       Когда человеческому сердцу становится слишком тяжело от боли, люди больше не плачут. Они замолкают. Совсем замолкают. Больше никаких объяснений. Никаких надежд быть понятыми. Никаких надежд, что кто-то выслушает. Они просто сидят, уставившись вникуда. Кивая на разговоры, которые едва слышат. Улыбаются по привычке, хотя совсем ничего не чувствуют. Потому что когда боль достигает определенной глубины, она не кричит, а тонет. Тишина оседает в костях. Застревает в паузах между словами. В разговорах, где раньше была честность. И эта тишина — это не покой, а кладбище всего того, что они устали говорить. Как что-то реальное, но очень мимолетное. — В ноябре ты встретил Ландо? — решился спросить Франко. Оскар едва заметно кивнул, рассматривая его лицо. — Он стал твоей зацепкой за жизнь? — Стал, — признал Оскар. — Он едва не сбил меня на Белом Мустанге, который угнал до этого. Это был его день рождения. Тринадцатое ноября. Это была пятница. Ферстаппену не везет по четвергам — мне по пятницам, — он вдруг улыбнулся. — Я сидел замерзший, молил мир о пощаде. И вот явился спаситель, снесший мусорный бак, и остановившийся уже только тогда, когда под его колесами оказался я. Он высунулся с машины, увидел меня, лежащего на асфальте. От него так тянуло алкоголем — я думал, меня прямо там стошнит. Тело тогда сдалось, я упал без сознания и больше ничего не помню. Очнулся в тепле. Очнулся в его доме, на диване около камина. И увидел его довольную рожу перед собой, — Оскар грустно усмехнулся. — Один сплошной кошмар, с которого я все очнуться не могу. Ненавижу тот день. — Ты говорил мне о том, что, вероятно, тебе Ландо нравится. А тебе не кажется, что ты в него влюбился? Ну, знаешь, как в своего спасителя влюбляются. А может, и полюбил? — Я не знаю. От этого не могу сказать ничего в ответ Ландо на его десятки: «Я люблю тебя». А последнее время я от него в свой адрес уже ничего такого и не слышу. Уж не знаю, разлюбил он меня или просто устал разговаривать со стенкой… — Оскар кратко отвел взгляд на их руки. — Я тебе сейчас, наверное, первому признаюсь, но я не умею любить. Быть может, что-то во мне, что я не могу распознать, в адрес него — это и есть любовь. Я, наверное, никогда и не знал чистой и искренней любви. Никто никогда не внимал моим проблемам, не слушал моих слов и не предавал им значения. Но я внимательный до своего окружения. И я давно за тобой наблюдаю. Меня не смутили вы вдвоем как друзья у Ландо просто потому, что у вас были миллионы вариантов его предать или убить, но вы оставались рядом. И когда он упал, не выдержав событий Сильверстоуна, вы одни из немногих не отвернулись от него, когда с него стало нечего брать. Я, вроде бы, и стою рядом с Ландо близко, но в метре держу от себя. Я не могу до конца ему довериться. Мне кажется, что он мной пользуется и, если со мной случится что-то такое, где уже упаду я, так же, как и он год назад, он будет первым, кто от меня отвернется. Ландо взял всех, кого хотел. Ему скучно долго поддерживать общение — психика хватается за новые знакомства, за новых людей. Он хлебает эмоции всегда жадно и через край, не думая даже, как потом будет разбирать проблемы. Я не удивлюсь, что если у нас все получится, он отойдет от меня, лишь бы оказаться надолго около Джорджа и Макса. И ему будет все равно, что его выкинули с окна, что его хотели убить. Для него это новая компания. Новые возможности, места и люди. Карнавал может продолжаться, а это для него важнее всего. — У Ландо большие проблемы. Ты же понимаешь это? — Оскар кратко кивнул, буквально вцепившись в чужую руку. — Макс назвал его суицидником… Ты ведь сказал Ландо о том, что будешь с ним рядом, а потом, когда ему реально понадобилась помощь, вдруг взял и отошел, кинув вообще на Макса, который явно ему навредил. Зачем так было поступать? — Мне его жалко. Он просто утопил свой невероятный талант в бокале с самбукой. Он просто испугался своих возможностей и силуэта грозного быка, что понесся на него из темной подворотни. Одна тень от быка, а он… Он просто потерялся в себе. Сдался. Я дернул его на это задание и поручился за него, точно понимая, что он справится. Когда от него надо выложиться и стать железным — он сделает это. Я думал так. Он ненавидит себя, сколько бы и кто бы ему ни говорил похвалы. Я вижу это. И в итоге я вижу, как он продолжает плыть по течению, вместо того чтобы встать наконец на ноги. Я оставил его одного, думая, что его желание выбраться из передряги живым и себе, да, вероятно, и мне доказать, что он сам справится, сработает. Дать ему уверенность, что у него и без меня все под контролем. Что он и самостоятельно обладает невероятными возможностями. А он просто сдался и завалился. — Ты сказал ему, что не оставишь одного в беде, а получилось ровно так, — Франко шумно выдохнул. — Конечно, он завалился. Он ожидал, что ты его поймаешь. А ты отошёл, не предупредив. — Я это понимаю. Но мы с ним не раз и не пять обговаривали, что он должен учиться самостоятельности. И он не раз оказывался в таких обстоятельствах. И вылезал, — Оскар медленно закрыл глаза, положив вторую руку сверху на руку Колапинто. — Раньше. И я понимаю, что Макс его повредил. И сделал это из-за меня. Я выбрал не тот вариант, наивно полагая, что знаю, как лучше. И сегодня одно плохое решение за другим. Я чувствую себя виноватым. Во всем по отношению к нему. И не могу оказаться рядом по этой же самой причине. Я больше наврежу. Я же понимаю себя и свое влияние на него. Для него же будет лучше, если он будет жить без меня. Самостоятельным. Осознанным. Не хватающимся за чьи-то холодные руки. Не ждущим поддержки. Не ожидающим добрых слов в свой адрес, — Оскар вдруг осекся. — Вот что с тобой не так? Я с тобой чувствую себя таким же Ландо, который прячется за того, с кем точно всегда безопасно. То, как ты выкрутился из ситуации и еще и максимально быстро, чтобы нас обоих не зацепило, — достойно похвалы. — Я каждым дорожу, — признался ему шепотом Колапинто. — А то, как ты подходишь к каждому делу, то, как ты ведешь себя с другими, стало моим ориентиром, как стоит повести себя в той или иной ситуации. Я не знаю вообще толком ничего из твоего прошлого, но подозреваю, что оно не было спокойным. Даже тот факт, что ты еще совсем подростком преодолел столько тысяч километров. Вероятно, ни у кого из нас не было толком обычной жизни, что бывает у нормальных людей. Но ты мой герой. То, как ты управляешься ловко с Ландо. То, как быстро находишь нужную тактику. И это шоу с Джорджем… Мне приятно, что я общаюсь с таким сильным человеком, хоть тебя таким и сделали твои травмы. — Моя травма сделала меня травмированным, — с долей омерзения ответил Оскар, словно не хотел принимать собственной победы в схватке с жизнью. — Сделала меня слабым. Дала мне бессонные ночи и чернушные воспоминания. Дала мне те чувства, которые я не хотел и не заслуживал. Я справился с этой травмой, протаскивая себя через это, справляясь с последствиями, в которых не было моей вины. Так что нет, моя травма не сделала меня сильнее. Я сам себя таким сделал. — Но в любом случае за тебя не страшно: ты точно выкрутишься и выйдешь живым. Учитывая, что ты не висишь в сарае, тебя не забили ногами и не убили во сне, и ты вполне живой, со своим имуществом, со своими близкими, с принципами, даже еще в состоянии пускать довольно близко людей — это достижения, сравнимые с олимпийской медалью, — Оскар задумался над его словами, хмыкнув. Неожиданный комплимент. — Я понимаю, к чему ты клонишь. К тому же, когда ты от себя отталкиваешь Ландо. Но… я бы хотел, чтобы наше общение не закончилось с этим делом. — Я вижу, как ты смотришь на меня. Внутри меня нет никаких чувств ни к кому. С этим надо долго и упорно работать, снова начинать доверять миру. Очевидно, что сам я с этим не справлюсь. — Почему же? Ты ведь сам начал эту работу. Почему ты выбрал остаться со мной тогда на пляже, а не побыть одному? — Оскар раскрыл глаза, смотря на Франко, что начал краснеть. — Почему не отпрыгиваешь от моей протянутой руки? Только ли оттого, что я могу и за себя постоять, и защитить? — Я смотрю за отношениями Джорджа и Макса. Мы с Расселлом перебросились парой предложений по этому поводу. Джордж считает, что наши отношения с Ландо похожи на их. — Мне так не кажется. Вы сами по себе разные. Там, где Джордж в секунду принимает решение, дергает Макса за ошейник или решает, кому жить, а кому умереть, ты предаешься философии, думаешь больше, чем реально действуешь, словно на шахматной партии, и для тебя жизнь — большее поле боя, чем у Джорджа. И Макс с Ландо разные. Ферстаппен сорвется и убежит там, где Ландо испугается. Вы оба боитесь последствий больше, чем они случаются по факту. В вас двоих сильно больше общего, чем у любого из вас с парочкой напротив, хоть вы даже друг друга тоже боитесь. У парочки напротив нет вообще никаких тормозов. Одному нечем бояться, а второй уже не боится ничего. И они-то оба уже все понимают. — Франко, пообещай мне, что никто не узнает о том, что мы сейчас с тобой обсуждаем. — Я тебе обещаю, Оскар, что никто не узнает. Я много чего знаю. Про всех. Но никому ничего не говорю, — Франко кивнул, мягко убрав прядки с лица Оскара. — Ты выглядишь уставшим. Можешь поспать, если это сделает тебе легче. Если что-то изменится — я тебя разбужу.       Оскар задумался. Опустил взгляд на свои пальцы, что хватались за теплые руки Франко. Их тепло не обжигало его вечно ледяные ладони. — Ты хочешь меня? — едва слышно спросил Оскар, решив воспользоваться любимой тактикой и просто сбить собеседника с толку. Внезапный вопрос почти всегда ставит в ступор, и чем быстрее ответят, тем больше шансов, что ответ будет искренний. Ответ пришел так быстро, что Оскар, кажется, и моргнуть не успел. Колапинто покраснел, отведя взгляд. Попытался убрать свои руки от него. — Прости, если со стороны так кажется. Я… Работаю над этим.       Оскар вцепился в его руки, не дав дернуться. — Ты мне не ответил. Скажи прямо. — Да, — признался Франко. — Ты мне нравишься. Я не могу перестать думать о тебе. — Как это необычно слышать, — Оскар хмыкнул.       Франко был готов завыть от обиды, но сделал вид, что его это никак не задело. Его признание было одарено только многозначительным «хм». В голове сдвинулось отношение — он явно имеет больше общего с Джорджем, чем ему показалось. Только вот Оскар явно чужими слабостями и желаниями пользоваться не будет. Пиастри потащил его на себя и спрятал в своих объятиях. Колапинто прижался всем телом к нему. Запустил руки в чужие волосы. Осмелился закинуть на него ногу. Оскар же прижимал его к себе без страха, закрыв глаза. — Я проработаю это все в себе. Но мне жаль, что я не могу ничего тебе дать. Могу только быть рядом. — Я отношений не ищу, мне в тебе не это интересно. Мне даже объятий достаточно будет, и если периодически будешь соглашаться на мои дурацкие предложения, — прошептал Франко. — Я не посмею встать между вами с Ландо, пока вы друг с другом не разберётесь. — Ты думаешь, что он правда любит меня? — Чужая душа потемки, но то, что я вижу, не говорит мне об этом. Может быть, ты прав, и у него к тебе только потребительское отношение. Я не могу за него решать, и тебе лучше спросить у него. — Для начала бы рискнуть выяснить, почему его Макс суицидником обозвал и как навредил… Настолько, что пришлось извиняться передо мной. Я уж думал, Макс совсем без тормозов, — его пальцы нырнули в чужие кудри. Глаза медленно закрылись. Он почувствовал себя в безопасности впервые за долгое время. Впервые психика расслабилась. В чужом доме, полном вооруженной охраны и серийных убийц. А ему слишком спокойно. — Мне жаль, что я вызвал у тебя симпатию. Утром все может измениться, Франко. Не слушай чужие слова, летящие в мой адрес. Не воспринимай мой образ через чужие взгляды или мнения. То, каким ты меня видишь сейчас, самое прави…       Франко приподнял голову, увидев, как он уснул на полуслове. Мягко положил голову на грудь, слушая, как бьется его сердце. А самого съедали стыд и обида, что он рискнул признаться и так запутавшемуся Оскару, который с Ландо-то ещё не разобрался, а Франко уже своих деталей подсыпал в и так перемешанные детали из трех разных коробок. Облизнул губы, стараясь запомнить ощущение этих мягких волос, запутавшихся в пальцах. Эти серьёзные большие мышцы под кожей. Эти идеальные черты лица. Рука скользнула по талии, пробравшись под рубашку. Коснулась горячей кожи спины. С трудом борясь со сном, остался сам охранять сон Оскара, как и обещал.       Джордж же с Ландо в этот момент принимали решение, стоит ли выдвигаться вон из особняка. Ландо стоял, вжавшись в стенку около двери, с опаской наблюдая за Расселлом, что подставил винтовку под лунный свет, проверяя, исправно ли она работает. Вдруг Джордж распрямил спину и, дернувшись, резко наставил винтовку на Ландо. Он даже не вздрогнул, стоя у стенки ровно так, как и стоял. Ладони на руках взмокли и моментально похолодели. Зеленые глаза уставились на худой резкий силуэт, обведенный по контуру лунным светом. Он следил за ним с любопытством. Самым обычным любопытством. Джордж нахмурился, смотря на его реакцию через прицел винтовки. Совсем никакого страха? Даже волнения нет. Либо ему больше нечего терять, либо уже не за что хвататься. Идеальная слабая жертва? — Ты любишь Оскара? — Люблю, — согласился Ландо. — Какое это имеет значение сейчас? — Это, вероятно, очень обидно, да, когда от тебя так отворачиваются, ни во что не ставят, не слушают твоих просьб. Ты, наверное, даже ни разу не слышал «я люблю тебя» в свой адрес? Совсем? — Джордж говорил очень медленно, внимательно следя за реакцией в прицел. Видел, как поджались губы. Как зелёные глаза отвели взгляд. Заметно, как подрагивают нижние веки — не очень хороший знак. Эмоциональные перегрузки быстро до такого доводят. Мальчишка отрицательно покачал головой. — Даже про влюбленность никто не говорил? — Ландо снова ответил отрицательно. Начал часто моргать — слезы снова хотят вылиться наружу и опозорить его. — Ландо, у тебя ведь все было. И деньги, и влияние, и место в одной команд верхней части таблицы. Как ты умудрился за год все просрать? — Норрис продолжал молчать. Но было заметно, как грудь чаще начала подниматься. Он его расшатывал. И, к удивлению Джорджа, слишком легко. — Давно ты влюбился в Оскара? — Больше пяти лет как. С момента нашей первой встречи, — он очень осторожно выдохнул. — Не стоило его тогда трогать. Даже руку протягивать. Ехал мимо бы, да ехал. Нет же. Знал же, что ко мне лучше не лезть. Все понимал. Но не смог мимо пройти, — он, чувствуя, как к глазам подбираются слезы, взял паузу. Выдал едва слышно. — Боже, как я это всё ненавижу. — Значит, Макс мне не наврал, — вдруг выдал Джордж и опустил винтовку. — Значит ты подойдешь, — Ландо приподнял брови, выглядя совсем жалко. — Иди вперед. — Куда мы идем? Что у тебя на уме? — Пока просто иди. Живо. — Подхожу на что? — Заткнулся и пошел, — резко приказал Джордж. — Еще хоть один вопрос, и Кими не достанется такой радости, как пристрелить тебя — я его опережу.       Ландо прекрасно почувствовал, как стоящий напротив начал злиться. Так, не получив ответа ни на один свой вопрос, оттолкнулся несмело от стены, перестав ее подпирать, и открыл дверь. Очень осторожно высунулся в коридор. Никого. Еле слышно ступая по дорогому паркету в своих черных с оранжевым кроссовках, где дыры были заклеены изолентой, Норрис молча отправился в путь. Наконец хоть время разглядеть появилось, мимо чего они носились все это время. Перед ним предстал большой пустой коридор с множеством картин на стенах. Двухметровые полотна впечатляли своим масштабом. Ландо же шел вперед по коридору, стараясь даже дышать так тихо, чтобы тишину не нарушить. Услышал несколько шагов позади себя. Кратко обернулся, удостоверившись, что это был Джордж. Вскоре и его шагов не стало слышно. Ландо уставился вперед, на арку, где виднелся лестничный пролет. Руки неприятно похолодели. Голова начала гудеть от мыслей, в попытке понять, что происходит. Быстро захлопали веки, чувствуя, как глаза начали слезиться. — No smoke with no fire, no silence if there's no sound, — начал внезапно напевать он, шагая беззвучно по дорогому паркету, уложенному елочкой. Взгляд то и дело цеплялся за многочисленные картины бушующих морей и штормов, что готовы потопить корабли на своих полотнах. Он прекрасно знал, что Оскар не снимал наушник и наверняка слышит его. Но как же ему было уже все равно. Пиастри ненавидел эту песню в его исполнении. Но его губы продолжили протягивать слова, лишь бы успокоиться. Слезы предательски скользнули по щекам. Он идет на верную смерть. За ним идет профессиональный убийца. И последнее, что он сделает, это приведет этого убийцу снова к Оскару. Как же было плевать, что его в любой момент пристрелят. — One way or another you're going to put me out. Drinks flowing like water, too drunk to turn off the light. Stay under the covers. Who knows how we'll end the night? — Объявлена музыкальная пауза, — усмехнулся Макс, стоя, вжавшись спиной в дверь, слушая нежный голос Ландо и слыша, как он дрожит. Достал очередную сигаретку, решив покурить. Пауза же. Можно наконец выдохнуть и отдышаться. — Вносите хрустальную сову.       Голос, напевающий песню в полной тишине особняка, стал слишком громким, хотя едва дотягивал до громкости обычного разговора. Охранники резко заткнулись. Затихли разговоры по рации. И голос Ландо стал единственным звуком, разносящимся по особняку. На них обратили внимание все. Джордж беззвучно сматерился, шагая за три метра до Норриса, лишь крепче сжав винтовку в руках. Нашел время петь. Вот придурок же где.       В гостевой спальне проснулся от дремы Оскар. Он лежал, запутавшись в тяжелом объемном одеяле, спрятавшись в объятиях Франко. Поймал себя на мысли, что его руки вцепились в чужое тело, нырнув очень нагло под одежду. Сам же лежал, уткнувшись мордой в его плечо. Похлопал сонно глазами. Услышав песню в своем наушнике с подозрительно знакомым голосом, едва слышно взвыл. Пальцы крепко сжались, слегка царапнув кожу. Франко мягко провел рукой по волосам. Пиастри сонно приподнял голову, улыбнувшись ему. — Ландо разбудил? — Он знает, что я ее ненавижу. — Согласился Оскар, говоря не очень понятно спросонья. — Но каждый раз ее мне поет. — Почему? Я от него ни разу этой песни не слышал. — Ты в текст вслушайся, — Оскар взвыл, и уткнулся снова мордой в плечо. — Паскуда бристольская. — Just don't hang your hopes on me. I wanna feel something, — протянул Ландо и шагнул в огромный атриум, где была главная лестница.       Замер, раскинув руки, словно ожидая, что его пристрелят. Но… ничего такого не произошло. На лице приподнялись уголки губ. Смерти не случилось. Снова. Он обреченным взглядом окинул лестницу, выбирая себе путь дальше. Вверх или вниз? Даже сделал паузу, вдруг Джордж захочет ему что-то подсказать. Но встретила его только гробовая тишина и полная свобода действий. Слегка покачиваясь в такт песни, что играла у него в голове, раскинул руки в стороны. Его шаги по мраморной лестнице громким эхом разошлись по пролетам.       Макс, прекрасно услышав топот за дверью, улыбнулся. Это все за ним? Целая армия против одной несчастной лягушки, которой все никак не подарят смерть на день рождения? Осторожно выглянул в щелку двери, приоткрыв ее. Увидел сразу троих, что заняли очень удобную позицию в арке на выходе к главной лестнице. И услышал, как пение приближалось. Значит Ландо решился подняться к нему? Макс снова скрылся за дверью. Докурил. Потушив бычок об подошву, выкинул куда-то вглубь комнаты. Винтовка ему все равно ничем не поможет, он из нее стрелять не умеет. Чужой трофей на его плечах. Достал пистолет из-за пояса, приведя его в боеготовность. Выдохнул остатки дыма из легких через нос. Сейчас повоюем. Он снова кратко высунулся. Проверил, чтобы его ребята никуда не ушли. Заметил в дальнем крыле удаляющуюся грозную фигуру в белой рубашке. Вольфф бродил по чужому особняку так, словно ему тут нечего бояться.       Вот же мудак где. Ехал бы считать деньги для завтрашнего утра. Или уже сегодня? Глянул на часы, с трудом разглядев стрелки. Уже сегодня. Немного осталось выжить. — God, you look so pretty, when you tell me that you love me! — затянул чуть громче Ландо и пошел по лестнице наверх. — Не стрелять в него, — раздался приказ в рации. — Ждать приказа.       Ландо шел медленно, делая каждый шаг, с большим трудом поднимаясь по лестнице, слегка приплясывая. На смуглой коже лица сияли следы от слез, а на лице была едва заметная улыбка, полная горечи. Джордж же беззвучной молчаливой тенью скользил следом. Упер винтовку в плечо. Прижался резко к одному из перил, присмотревшись к пролету. Раньше там ждал их Льюис. Но сейчас никого. — I wish that I could lie but my mind gets in the way! — голос, полный боли, слегка дернулся.       Джордж сделал еще несколько шагов, внимательно следя за окружением. Осмотрев полностью один пролет третьего этажа, перебежал до другого края лестницы и смело повел взглядом через прицел винтовки. Ландо затормаживал на ступенях, чувствуя Джорджа за спиной. Понимал, что он хочет сделать. — I know you think that I'm always way too self-aware! — Приготовиться, — раздалось у многих по рациям.       Макс высунулся с двери, вытянув руки с пистолетом, прицелившись до ближайшего затылка. Команда принята.       Еще несколько ступенек до верха. Перед Норрисом уже виднелось черное небо и невероятный пейзаж открывающийся с последних ступеней лестницы. Ландо не осматривался вокруг — за него это сделают. Не боялся — уже незачем. Его голова — его самый страшный враг. Он уже сделал все, что мог, чтобы все в нем разочаровались и уже ничего от него не ждали. — Oh, we could never be together but it's nice to play pretend! — четко выговаривая каждое слово, он вдруг ускорил шаг, с каждым словом поднимаясь все выше. Вскинул руки. — Не, ну это больно, — признал Франко, слушая пение лучшего друга. — Это он про тебя или про себя? — Черт бы знал эту проклятую Лягушку, — прошептал Оскар, вцепившись в Франко, хотя прекрасно знал, про кого это из них двоих. — Я боюсь представить, что заставило его петь, потому что начало диалога я, очевидно, проспал.       Франко замолчал, не зная, стоило ли говорить о том, что было до этого. На третьем этаже у всех была боевая готовность. Все прекрасно услышали, как он допел основной куплет. Осталась последняя строчка. — I wish that I could liе but I'm way too self-aware! — вдруг сорвался Ландо на крик и, подпрыгнув, приземлился на последней ступеньке, громко топнув. — Открыть огонь! — раздался приказ.       После оглушающего вскрика и громкого удара от кроссовок на мраморной ступеньке раздались выстрелы. Ферстаппен открыл огонь раньше, чем на приказ среагировали сидящие на выходе. Джордж успел толкнуть Ландо вперёд — не грубо, но сильно, так, чтобы тот пролетел пару шагов и ушёл с линии огня. В тот же миг Джордж вскинул винтовку, прижав её к плечу, и мгновенно выцепил, откуда по нему начали стрелять. Его взгляд был холодным, собранным — ни паники, ни суеты, только расчёт. Несколько человек полегли и от него. Выстрелы оглушали, сливаясь в сплошной грохот. Мраморные перила и ступени разлетались мелкими кусками, будто крошились от самого звука. Пули уродовали идеальный классический пейзаж: вонзались в позолоченные рамы картин, разбивали вазы, превращая изысканный интерьер в поле боя. Осколки фарфора и стекла сыпались вниз, проскакивая словно горошины по полу, ссыпаясь шумным дождем вниз по ступеням. Джордж упал на одно колено, расправив плечи. Пока он целился в очередную жертву, Ферстаппен успел перестрелять охрану по дальнему от себя краю — тех, кто целился в Расселла. Его движения были быстрыми, чёткими, без лишних жестов: выстрел, смещение, ещё выстрел — как будто он заранее знал, где окажется следующая мишень.       Голубые глаза заметили в прицеле винтовки Кими. Он не поверил своим глазам: мальчишка слишком крепко держал в руках пистолет — не как игрушку, не как реквизит, а как продолжение собственной воли. А позади него стоял Льюис, вцепившись в хрупкие запястья Кими, слегка присев позади него, словно стараясь его глазами всё увидеть, направлять каждый его жест, каждую дрожь пальца на спусковом крючке. Расселлу поплохело. Он увидел эту позу, этот наклон корпуса, эту хватку — точно так же Хэмилтон учил стрелять его когда‑то. Рот раскрылся от удивления. Ферстаппен, заметив Джорджа на лестнице, переметнул руку с пистолетом туда же, куда целился он. Он заметил эту заминку — ту самую секунду, когда Джордж не нажал на спуск, когда его палец дрогнул. Значит, действовать надо было ему — и сильно быстрее. Раздался выстрел, направленный в сторону Джорджа. Но Кими целился не в него, а в того, что был выше.       В Ландо.       Пуля прошла мимо — не задела ни плеча, ни спины, ни даже края рукава. Вместо этого она вонзилась в стекло — не в раму, не в угол, а точно в центр. Осколки, рассыпавшись веером, как ледяные лепестки полетели вниз. Ландо засыпало ими. Мелкие, острые, как иглы, они впились в одежду, царапнули щёку, застряли в волосах. Он не удержался от испуга на ногах, завалившись на пол. Даже голову закрывать руками не стал. Просто зажмурился, распластавшись на осколках, надеясь, что глаза больше никогда не откроет. — Блять! — выдохнул мальчишка, дернув руками. — Не мешай, Льюис! — он снова прицелился. Джордж ему был вообще не интересен, хотя руки Льюиса упорно направляли пистолет на него.       Ферстаппен, прицелившись, выбрал момент между вдохом и выдохом мальчишки, когда тело на долю секунды замирает, и нажал на спуск. Выстрел прозвучал резко, отрывисто — и Кими выронил пистолет. Попал точно в руку. Но в эту же секунду, совладав с чувствами, Джордж выстрелил. И ему уже не было дела до Антонелли — он стрелял точно в Льюиса, в эту тень за спиной мальчишки, в того, кто дёргал за ниточки, заставляя Кими нажимать на спусковой крючок. Из-за того, что мальчишка дернулся, Хэмилтон успел отскочить, дернув и мелкого за собой.       Пуля Джорджа пришлась уже в плечо младшего Антонелли. Не в сердце, не в голову — но достаточно, чтобы сбить с ног, заставить согнуться, прижать ладонь к ране, сквозь пальцы которой тут же просочилась кровь, тёмная и густая. Истеричный вопль Кими стал последним всплеском — коротким, надрывным, будто из него вырвали воздух вместе с криком. Больше он оружие в основную руку просто взять не сможет — они лишили его шансов побороться за главный трофей нелегальным способом.       Снова настала оглушающая тишина. Льюис утащил Кими в одну из комнат — не аккуратно, не бережно, а жёстко, по‑деловому, зажав ему рот рукой, чтобы не кричал, чтобы не выдал их местоположение новым звуком. Дверь за ними захлопнулась с глухим стуком.       Джордж кратко бросил взгляд на Ландо, который всё ещё лежал среди осколков, сжавшись. Осколки поблёскивали вокруг него, как ледяные звёзды на чёрном небе. Джордж задержал дыхание на секунду, всматриваясь: грудь Ландо вздымалась — неровно, судорожно, но вздымалась. Он был жив. Этого было достаточно.       Перевел взгляд на Ферстаппена. Он выглядел нелепо, впрочем как и всегда. Вся одежда в пыли, волосы всклокочены, на щеке царапина, но в глазах невероятный азарт. Его не ранили. Он снова вышел с очередной бойни победителем. Глаза сияли страстью. Джордж по одному взгляду все понял — этот бык понесется дальше. Макс послал ему воздушный поцелуй. Джордж улыбнулся ему в ответ. — Спасибо! — гордо вскрикнул он.       На лице Ферстаппена была улыбка. Он подмигнул ему. Они готовы продолжить гонку. Бык уже склонил голову к полу, шумно дыша, выпуская пар из ноздрей. Джорджу осталось только не отставать. Расселл, схватившись за поручень, решительно перескакивая ступеньки, побежал верх по лестнице. Промчался мимо Ландо. Макс оббежал лестницу с другой стороны. Всего две двери на весь коридор. Макс бросил пустой магазин на пол. Джордж кинул ему новый из кармана. Мысленно понимал, насколько же серьезный человек прямо сейчас перед ним. Что не отступил даже после всего услышанного. Видимо, чувства и правда были слишком сильными, чтобы хоть что-то могли разрушить прошлые поступки или чьи-то слова. Его ничего не волновало. Волновал только явно тот факт, что с Джорджем могло что-то случиться. От того его действия иногда опережали его реакцию. Макс рвет без раздумий. Встает на месте паузы, пока Расселл расстанавливает приоритеты. И дает ровно столько времени, сколько нужно. Уверенность и непоколебимость Макса в том, чтобы защищать то, что он называл своим вызывала много уважения у Расселла.       Вероятно, он слегка поторопил события признав, что его не любит.       Дернув Макса за растрепанный воротник рубашки, впился в его губы жадным поцелуем. Ферстаппен зажмурился, отвечая на поцелуй, не отвлекаясь от перезарядки оружия. Сжав пистолет в одной руке, обхватив ей Джорджа, схватил второй за задницу. Ноги подкосились. Он вжался спиной в стену, буквально провалившись в эти чувства, что давал поцелуй. Невероятно много адреналина было внутри него. Расселл сжал совсем слегка крепкую шею Макса, кусая губы в поцелуе, чувствуя, как сам начинает задыхаться от избытка эмоций. С неохотой отпрял. Вытер рукой пыль и крошку с лица. Скользнул пальцем по ране на скуле, смотря в глаза, что в полутьме казались голубыми. — Готов воевать дальше? — с улыбкой спросил Макс, хищно облизнув губы.       Расселл смело кивнул. Слова излишни. Ферстаппен перезарядил пистолет, с трудом отлипнув от стены. Сверившись со следом от крови на полу, со всей дури ударил ногой по двери. Дерево треснуло с глухим, злым звуком, петли не выдержали, и дверь буквально вылетела внутрь, ударившись о стену и повиснув на одной петле.       Этажом ниже, услышав оглушительный грохот, Пиастри подскочил с кровати, скинув одеяло. Нырнул обратно в ботинки. Растерянно уставился в черное окно, где были видны посыпавшиеся осколки за стеклом. Франко вопросительно уставился на него. Взгляд Оскара метался. Было видно, как он решает, что же теперь ему делать. Было совершенно непонятно, что стало с Ландо. И последнее, что его волновало, это то, что у Джорджа с Максом там была зона боевых действий. — Не ходи туда, — взвыл Франко. — Давай переждем в тишине и безопасности. Не ходи ты за Ландо. Они там сами наверху справятся. Ты там не нужен.       Оскар бросился до двери. Она была закрыта. Он удивился этому. Их специально заперли или случайно? Взгляд метнулся обратно. Быть может и можно было через балконы перелезть, но он больше не планировал любоваться местными пейзажами с высоты. Необъяснимая паника внутри. С Ландо точно что-то случилось. Он без раздумий сгруппировался и просто выбил плечом дверь. Франко изумленно распахнул глаза, проводив взглядом силуэт Оскара, что торопливо помчался вон. Охраны вокруг уже не было. Но зато были горы трупов на лестнице. Неужели это все за собой Ферстаппен с Расселлом оставили?       Как вежливо было с их стороны услышать просьбу от Оскара не проливать ничью кровь, но сделать все по-своему.       Франко, надев чужой портфель на свои плечи, бросился следом за Оскаром. Как же ему не хотелось покидать безопасное место. Дернулся, вжавшись в спину Оскара, что в ужасе смотрел на трупы, шумно дыша, словно решая, стоило ли вообще подниматься на третий этаж. Все ступени залиты кровью и засыпаны осколками. Картина достойная Квентина Тарантино. — Ты без оружия. Ты не дашь никому отпор, — напомнил Франко, вцепившись в Оскара. — Пожалуйста, не ходи туда. Эти психопаты не успокоются, пока не поубивают друг друга. Тебе это зачем?!       Оскар ударил его по рукам, оттолкнув от себя, и ринулся наверх, перескакивая ступени. Франко завыл от обиды, провожая его взглядом. Если он его лишится — никогда себе не простит.       Ферстаппен же ворвался в кабинет решительно, первым — не пригибаясь, не прячась, будто хотел показать: пусть стреляют, он всё равно войдёт. За ним, шаг в шаг, шёл Джордж, вытянув руку с винтовкой, ствол смотрел вперёд, чуть вниз, готовый среагировать на любое движение, на любой блеск металла в полумраке. Они оказались в чьем-то кабинете в очередной раз. Книжные шкафы на входе стояли так, что всей комнаты не было видно. Только в маленьких промежутках виднелись очертания остального кабинета. Макс, рванувший было вперёд, не успел даже сделать второй шаг — Джордж резко дёрнул его за рубашку, затормозив нагло и резко, нисколько с ним не церемонясь. Идеальное место для засады. Настала тишина. Ферстаппен медленно повёл пистолетом, выцеливая каждый тёмный угол. Его взгляд скользил по рядам книг, по корешкам, по пыльным стеклянным дверцам, ища малейшее движение, тень, которая шевельнётся не так. Джордж тем временем прикрывал тыл — его винтовка держала проём, не давая никому ни войти, ни выскочить незамеченным.       Макс, не выдержав этой звенящей тишины, шагнул из‑за книжного стеллажа — резко, будто хотел одним движением разорвать невидимую паутину страха, натянутую между полками. И тут же замер.       В узкой щели между шкафами, прижавшись спиной к стене, сидел Кими. Плечо у него было в крови — ткань белой рубашки потемнела, пропиталась, и по руке тянулась тёмная дорожка. Он жалобно скулил — не кричал, не звал на помощь, а именно скулил, как раненый зверёк, который не понимает, что с ним происходит и почему мир вдруг стал таким острым и болезненным. В его глазах читался не столько страх, сколько растерянность: он будто всё ещё пытался отыскать в себе того, кто минуту назад уверенно держал пистолет, но не находил.       А за соседним стеллажом, в густой тени, где даже блики не ловили контуры, прятался Льюис. Он не смотрел на Кими — он смотрел на Макса. Его взгляд был холодным, расчётливым, и в нём не было ни капли сожаления. Он ждал. Ждал ровно того мгновения, когда Макс развернётся к нему спиной, отвлечётся на мальчишку, потеряет ту самую долю секунды, которая сейчас стоила дороже золота.       И Макс её потерял. Джордж шагнул из-за стеллажа за Максом. Не успел даже головы повернуть, как тень позади него пришла в движение. В этот момент Льюис бесшумно выскользнул из укрытия, метнулся вперёд, как змея. Одним резким движением отпихнул Расселла в сторону, выбил пистолет из руки Макса. Рванул резко винтовку с его плеча, еще и пнув со всей дури. Ферстаппен рухнул на пол в ногах у Джорджа. Расселл тут же выстрелил. Льюис пригнулся, вцепившись в свою винтовку, не тратя время на выстрелы, просто рванул к выходу. Его движения были быстрыми, отточенными — он не хотел крови, он хотел уйти. Унести с собой что‑то важное. Или кого‑то?       Оскар проскочил вверх по лестнице и присел перед Ландо. Очень осторожно стряхнул с волос осколки. Ландо медленно открыл глаза. Увидел перед собой Пиастри и не поверил своим глазам. Он пришел за ним? И правда? После того, как он прошел с убийцей за спиной весь этот путь и его едва не завалили? Брови нахмурились. Он обреченно посмотрел на Оскара. Точно знает, как сделать ему легче прямо сейчас. Сделать то, что Оскар тысячу раз делал с ним, считая, что ему так точно будет лучше. Оттолкнуть. Пиастри же торопливо стряхивал с него осколки, пытаясь как можно быстрее поставить на ноги. — Вставай быстрее, пока эти черти не вернулись, — взмолился он. — Ландо, быстрее. — Я никуда с тобой не пойду, — выдохнул Ландо и оттолкнул от себя его руку.       Кими испуганно наблюдал за развитием событий в кабинете, крепко сжав челюсти вместе. Видел, как фигура Ферстаппена приходит в движение. Он поднялся медленно с пола, уставившись на него, не моргая, исподлобья. Руки сжались в кулаки. Он оскалил зубы. Антонелли растерялся. На фоне страха даже боль притихла. Он начал дрожать. — Гаденыш мелкий, — зарычал Ферстаппен. — Думал меня в могилу свести? — задыхался он, чувствуя, как ярость к малолетке бьет ключом. — У меня были тысячи таких как ты.       Макс уже было рванулся к Кими. Глаза горели яростью, кулаки сжались, но Джордж не дал ему кинуться вперёд. Он снова дёрнул его за рубашку — жёстко, без церемоний, так, что ткань скрипнула, а Макс едва не потерял равновесие. Антонелли непроизвольно поджался. — Потом его добьёшь! — коротко бросил Джордж, и в его голосе не было ни злости, ни пафоса — только сухая необходимость. — Сейчас он уйдёт, если мы тут застрянем.       Макс на секунду замер, разрываясь между желанием добить того, кто устроил на него охоту и был принципиальным противником, и пониманием, что Джордж прав. Он бросил короткий взгляд на Кими — тот всё так же жался к стене, тихо постанывая, и теперь в его скулеже слышалось не зло, а боль. Макс сжал зубы, будто пытаясь удержать в себе крик, и кивнул. Цель Джорджа поставил в приоритет. У него еще будет время закончить жизнь этому малолетнему придурку. Он развернулся. Поднял свой пистолет с пола и пошел вон. Джордж вытянул кратко средний палец Антонелли и бросил: — Ты ничтожество малолетнее. Такая же крыса вырос, как и сам Льюис. И тебе никогда не победить Ферстаппена. Ты его не убьешь, он уже мертв.       Он смело ринулся за Максом. Кими же зажмурился, разревевшись, и упал головой в пол, мучаясь от жуткой боли. Они выскочили в коридор — узкий, с низким потолком, пахнущий старой пылью и воском. Впереди мелькнула тень — Льюис, уже почти у поворота. Он бежал, не оглядываясь, зная, что любая задержка сейчас — это смерть.       Хэмилтон, вернувший себе винтовку и право на продолжение войны, выскочил из-за угла. Быстро оценил картину огромного пространства на главной лестнице. Приметил широкую крепкую спину. Пиастри. Ускорился. Громко топая, понесся на него. Четко отточенным жестом повесил винтовку на плечо. Ногой пнув Ландо по больной руке, не дав схватиться за Оскара, дернул его за рубашку и закрылся им, словно щитом. Оскар замер, вжимаясь спиной в чужое тело. Льюис достал из кармана нож и приставил его к горлу.       В эту же секунду Макс с Джорджем замерли около перил. Нарисовалась немая сцена. Ландо в слезах смотрел на происходящее. Беззвучно отползал подальше, понимая, что может случиться. Из-за него все повернулось вот так? — А ну, отпусти его, — приказал Джордж, наставив на Льюиса винтовку. Макс медленно присел, вытянув руку с пистолетом, закрыв Джорджа собой. — Гениальный ход, господин Пиастри, обмануть Антонелли так, чтобы он в тебе врага не заподозрил, — протянул Льюис, внимательно следя за действиями Джорджа, угадывая, что он будет делать. Прижал Пиастри к себе, чтобы полностью закрыться Оскаром от минимального урона. Его не жалко. — Как ты, блять, умудряешься так?! — Спасибо, я стараюсь, — с трудом выговорил Оскар, чувствуя, как от страха пересохло во рту. Он не мог доверять ни Ферстаппену, что наставлял на него пистолет, ни Джорджу, что смотрел на него через прицел винтовки. Он в ловушке.       Он боковым зрением увидел, как Франко подбирает пистолет и подходит к ближнему краю лестницы, прячась за спину Льюису. Франко тоже стрелять умеет или бравирует, чтобы отвлечь? Оскар трясущейся рукой указал пальчиком на лестницу. Макс бросил взгляд вниз, а вот Джордж даже не отвлекся. Ферстаппен заметил Франко. — Тихо-тихо, — улыбнулся Льюис, вжимая нож в горло Оскара, медленно отходя дальше от лестницы. — Джордж, опусти винтовку. Ты же знаешь, что я все равно сильнее. — Ты теперь даже пристрелить меня не сможешь из этой винтовки, — усмехнулся Расселл, не сводя с него взгляда через прицел. — Хорошо мы тебя повредили. И твоего очередного ребенка. Его тоже изнасилуешь? — Я понимаю, что это было десять лет назад, но ты добровольно мне отдавался все это время, — с большим удовольствием протянул Льюис. — Считал, что я не вижу, как ты со мной играешься? Знаешь, Кими во многом лучше тебя. Ты у него только в одном параметре выигрываешь. — В длине члена? — решил разбавить обстановку Макс, видя, как Франко нацелился. — У Оскара больше, отвечаю. Давай мы его не будем сейчас убивать? Ну, посмотри, какая Коала забавная. — Коала обманула меня. И он достоин только смерти, — Льюис схватил второй рукой Оскара за горлоии, перекинув нож в руке, сжал уже всей пятерней. Острый край уперся в грудь. — Давайте посмотрим, какого цвета в нем кровь течет? Уж если у нас, выродков, всех темно-красная, из этой мрази польется только что-то черное. — Смирись, — прошипел Пиастри, делая вместе с ним шаг назад. Ему было позволено только стоять, задрав голову, и полагаться на волю случая. Как он это ненавидел. — Тут все так же облажались, как и ты. Зато как было приятно унижать Расселла твоими словами, — выдохнул он с большим удовольствием. — Спасибо, что поделился личными секретиками про Джорджа. — Что?! — Джордж даже растерялся. — Это был ты?! — Как ты там мне сказал пять часов назад? — Льюис облизнул губы, медленно прижимая нож в белую рубашку. — «Мы работаем с господином Максом Эмилианом Ферстаппеном вместе». — Блять, нет, — взвыл Ферстаппен и опустил руку с пистолетом. — Только не говори…       Пиастри улыбнулся, почти блаженно счастливо, будто наконец сбросил с плеч тяжелый, годами копившийся груз. Главная ширма с грохотом рухнула. Нож, что уже прорезал острым краем рубашку, уперся в кожу. Льюис насильно опустил его голову. Светло-карие глаза первый раз изменили свой взгляд. Он больше не безвредная Коала. Его взгляд исподлобья уставился прямо на Джорджа. Белые зубки сверкнули в хищном оскале острыми гранями, как у зверя, который наконец решился показать клыки. Он смело надел маску бесстрашного чудовища, понимая, что этот образ напугает сейчас лучше всего. А значит станет для него лучшим щитом. Пускай боятся. Пускай думают, что перед ними монстр. Пока этот образ не стал четким окончательно, пока в нем еще оставалась доля загадки, он мог использовать его как оружие.       Для чего и когда он работал с Льюисом — сейчас никому не было интересно. В этот момент истории он им враг, причем такой же серьезный, как и сам Льюис. Закрывать глаза на трассе и отдаться воле судьбы — опасно для жизни. Но часть его хотела довериться. И он позволил себе закрыть глаза на этой трассе. Иного выхода у него просто не осталось. Его люди все равно от него не отвернутся просто из-за чужих слов. В этом он был уверен. И эта уверенность сейчас была нужна как воздух.       Он осмелился показаться бесстрашным. Показаться грозным. И образ чудовища вырастал на глазах из-за отчаянной необходимости быть сильнее, чем его видят. Даже у неуловимого грозного быка, у Ферстаппена, поубавилось прыткости. Было видно, как он хлопает глазами, пытаясь разглядеть хоть что-то, что ему даст знать, что чувства в нем не ошибаются. Он знает Пиастри не первый год. И он со своими принципами просто не смог бы работать с Льюисом долго. Но можно ли было этому доверять, видя, как тень Оскара стала в четыре раза больше. Этот взгляд его напугал. Этот оскал его напугал. В горле застрял ком. — Какого черта, Оскар? — обращение к нему по имени сейчас было очень важно. Словно он правда еще видит в чудовище живого человека. — Макс, — выдохнул стоящий чужое имя в ответ. Получилось ли вызвать сомнение? — Ты ведь знаешь, как устроены трассы. Иногда приходится ехать по чужой колее, чтобы вообще доехать до финиша. Я не выбирал, с кем делить дорогу. Просто так получилось. — Ну ты и урод, Пиастри. Вытолкнуть из окна тебя было мало. Сейчас с этого полетишь, и прямо на асфальт. Даже подтолкну, чтобы твоя пустая голова хорошо приложилась. — Я же тебе сказал, что ты не достоин моих тайн, Джордж, — Оскар отрицательно покачал головой. — Поэтому ты ничего и не поймёшь. — Мы работаем с господином Оскаром Джеком Пиастри вместе, — выдал главный секрет Льюис. — Работали, пока он не решил меня предать. Все вы, уроды, блять, одной вшивой компашки. Не удивительно, что вы так спелись. Крысы чумные.       Ландо впал в ступор, раскрыв рот. Франко с Максом опустили оружие, никак не ожидав такого вердикта. Джордж опустил винтовку и оперся рукой о плечо Макса, чтобы не потерять равновесие. — Упс, — выдохнул беспечно Оскар, — Я могу объясниться. Но не сейчас, ладно! — резко дернувшись, воспользовавшись паузой в том, что Льюис любовался чужим шоком, с локтя ударил его под ребра.       Услышав, как все резко похватались за оружие, вытащил нож у Льюиса из рук и метнул его в сторону. Вывернулся с чужих объятий. Тут же толкнув Льюиса с лестницы, бросился бежать. Явно никто в него не смог даже попасть, настолько он быстро сбежал. Но никто и не пытался в него выстрелить. Льюис же, прокатившись по лестнице кубарем, оттолкнул от себя Франко и унесся вниз, на первый этаж.       Макс, что остался сидеть на одном колене, вскинул голову, опустив руки. Джордж направил взгляд вниз, смотря на него сверху. — И какого хера, я тебя спрашиваю?! — поразился Макс. — Это как объяснишь? — Это ты этого блядского Пиастри притащил в наше дело! — завыл Джордж и ударил его в больное плечо. — Придурок! Я тебе же говорил, что нельзя ему доверять! Увижу суку — пристрелю. Я за себя, нахуй, больше не ручаюсь! — вскрикнул он.       Франко, наконец поднявшись по лестнице, осмотрел происходящее. Ландо, не отрывая взгляда от потолка, словно чувствуя и его, и его вопрос, коротко махнул рукой в сторону дальнего прохода — туда, куда умчался Оскар. Этот жест был не энергичным, не отчаянным, а каким‑то усталым, будто он скидывал с себя последнюю обязанность. Франко понял без слов. Бросился следом, бросив пистолет в сторону. Ландо же не хотел никуда бежать и ничего выяснять. Медленно опустился обратно на пол. Обречённо уставился в потолок, сложив руки на груди, как будто так было легче защититься от всего, что обрушилось на него за последние минуты. В его позе не было ни вызова, ни отчаяния — только пустота, которая приходит, когда понимаешь, что ты слишком долго верил не тем людям. Застыл, как ящерица в зное. Рот приоткрыт, зрачки расширены, но глаза прикрыты, скрывая тот самый ужас, который приходит не от выстрелов, а от понимания, что мир, который ты знал, оказался подделкой. Его близкий всё это время работал с врагом? — О, смотри, Лягушка преисполнилась, — усмехнулся Макс, указав пистолетом на Ландо. — Сука, все как первый день друг с другом работают. Ебаный пиздец. Мы драгоценность пиздим или в карты на секреты играем?! Откровения за откровением! — Сам разберется. Его проблемы, — Джордж толкнул Ферстаппена в спину. — Быстрее, блять, Хэмилтон тебя ждать не будет!       Джордж бросился вниз по лестнице, вступая в погоню за врагом. Макс же медленно поднялся на ноги. Опустив руку с пистолетом, улыбнулся Ландо, встав около его головы. Ландо уставился на него. — Я понимаю, как сейчас для тебя это больно, но я сомневаюсь, что Оскар, работая с Льюисом, работал против тебя. Ты же слышал его слова — «не выбирал с кем ехать по трассе», — Макс развел руками. — Мы тоже с тобой вместе были на трассе, но это не значит, что мы с тобой подружки. Приходи в себя и определяйся, с кем будешь, — он качнул пистолетом в сторону. — Лучше бы тебе поговорить с Оскаром. И раньше, чем это сделает Франко. Иначе ты можешь оказаться вообще без своего любимого Пиастри. — А какая к черту разница? — прошептал обреченно Ландо, лежа в его ногах, усыпанный осколками. — Я не хочу тебя терять, как соперника. А без Пиастри ты не вылезешь сам. Вон, смотри, как тебя замотивировал. Сказал тебе «нет», а ты умрешь, но перекричишь его своим «да». Два этажа вниз стоит болид, который ты хотел угнать, помнишь? — Ландо с грустью едва заметно кивнул. — А, ну, раз сегодня вечер откровений, меня никто не спросил, но я скажу: вариант тебя прирезать в Сильверстоуне был единственным способом не отдавать тебе подиум. А сегодня вон сколько пиздеца пережил, а все улыбаешься. Меня б сломало уже, — признался Ферстаппен, решив немного наврать, лишь бы этот бедолага в себя пришел. — Я же понимаю, что ты сильнее меня. Давай, веселее, вы в хоккее. Если что, я на связи.       Он похлопал его по плечу, вернув окончательно в чувства, и побежал торопливо по лестнице вниз. Ландо же уставил взгляд зеленых глаз в потолок, лежа в пустынном лестничном пролете. В голове было непозволительно пусто. Ладони медленно опустились с груди. Он с трудом оттолкнулся здоровой рукой, усевшись медленно на пол. Осмотрелся среди горы трупов. На лице засияли слезы. Он помотал головой, словно собака, вынырнувшая из воды, стряхнув с себя стекло. — Правда сильнее? — прошептал, не поверив его словам, Ландо и уставился на трясущиеся руки, в которых застряли осколки стекла. Задал вопрос в пустоту, словно проверяя, правильно ли расценивает сказанное. Верно ли слова подбирает. Точно ли в его адрес это прозвучало? — Правда соперник? — он повернул голову к обрыву, который появился вместо невероятно красивого окна. Ледяной ветер трепал шторы, что порывом выдуло на лицевую сторону особняка. Черный пейзаж ночного города блестел огнями. А впереди — бесконечно большой океан. — Пиздит ведь, — выдохнул он, опустив голову.       Поджав пальцы, потер руками лицо и медленно перевернулся на колени. Очень осторожно встал на ноги. Медленно распрямился, стоя спиной к обрыву. Весь скошенный болью. Переломанный, изуродованный. На лице появилась вымученная болью улыбка. Зеленые глаза посмотрели вниз на лестницу. Отправиться ли за Максом и Джорджем, оставшись с ними? Что один, что второй к нему явно погано относились, но держали в стороне от прямой опасности. Взгляд перешел за арку, куда убежал сначала Пиастри, а следом и Колапинто. Пойти ли следом за человеком, который тысячу раз выдергивал его из пиздеца, ругался, недовольно бубнил, но все равно приходил? И Франко, и Оскару он мог смело подставить спину, зная, что они точно не толкнут его на расстрел. Но учитывая все открывшиеся факты, стоило ли даже сейчас им доверять? Он осторожно наклонился к полу, взяв в руки пистолет. Тяжелый. Он первый раз в жизни брал оружие в руки. Растерянно потрогал ледяной металл. Норрис шумно выдохнул. Ему надо принять решение. И сделать это самому. Макс считает, что Ландо не вылезет уже сам без Пиастри? Стоило ли ему довериться? — Стоишь и думаешь прямо как Оскар вечно, — раздался тихий голосок Кими. Ландо тут же поднял голову и нахмурился. Антонелли стоял, вжавшись спиной в стенку, крепко зажимая рукой плечо. Вся правая сторона на белой рубашке окрасилась кровью. Ландо без раздумий поднял пистолет, направив его на Кими. — Я без оружия. Правда пристрелишь меня? — Зачем ты стрелял сейчас в меня, когда я был без оружия? — осмелился спросить Ландо, трясущимися руками направляя оружие на живого человека. — И ничего-то тебя не остановило. — Предпочитаю избавляться от соперников так же, как и Макс это делал всегда. Пускай почувствует, каково это — быть только мешающимся под ногами, пока герой идет к своему героическому финалу. — Знаешь, Оскар имеет полное право стоять и думать. И будет просчитывать все. Потому что у него был период в жизни, когда он поддавался воле случая. И эта дорога привела его ко мне, — он усмехнулся. — Слова-то какие подобрал. «Герой». Ты-то? — Кими гордо кивнул. — Не-а. Без шансов, кучерявый. Раз идёшь по пути Ферстаппена, тоже считаешь, что я хороший соперник? — Ты сейчас? На себя в зеркало посмотри. Сам себя добил, карнавальный дракон, — фыркнул Антонелли и сполз по стенке, завыв. Ландо же улыбнулся. Неужели он знаком с его историей чтобы так смело бросаться в него этим словосочетанием? — Ты сам себе соперник, а теперь больше никому. Ты, вроде бы, при Оскаре рос, а все равно пытаешься пойти по дороге Расселла. Извините, спойлер, но все равно не получится. — Какого черта ты так мило общаешься с Оскаром?! Он в списке на розыск третий год висит. За его голову награда назначена. А ты… — Я пытаюсь его понять, как он, ни разу не взяв оружие за последние пять лет в руки, убирает соперников с трассы и как все ему доверяют. Иначе, чем быть ему милым, ты никак к нему даже близко не подойдешь. И то, он обладает каким-то волшебным чувством угадывать прямые намерения людей к нему. Меня пока не разгадали. Может, конечно, моя бедолага ему глаза прикрыла. Франко про него такие оды пел счастливые, что я чуть сам в него не влюбился, — мальчишка взвыл от боли, закинув голову. — Ему даже Льюис поверил. Мне-то куда тягаться? А сейчас? Вот этот зверский взгляд, блять, его. Господи, он мне в кошмарах сниться будет. Я представляю, какой изверг прячется внутри него. Расселл в песочнице лопаткой всех пиздит по сравнению с ним. Матерь спасительница, — он скрестил пальчики, закинув голову, — О, Мадонна… — Оскар никогда оружие в руки не брал, — растерялся Ландо. У него сердце заболело видеть, как мальчишка мучается. Он задрал худи, нырнув в свою любимую поясную сумку. Достал баночку с таблетками. Потряс, примерно по звуку уже понимая, сколько их осталось. Бросил без раздумий врагу обезболивающее. — Обезболивающее лучше любой молитвы. И точно действует. Держи. Они слишком сильные, много не пей.       Кими ногой остановил баночку с таблетками. Осторожно схватил ее рукой и уставился на название. Вопросительно поднял голову. — Если ты не знаешь, кого убил Пиастри, после чего оружие зарекся в руки не брать, еще не значит, что он никогда это оружие в руки не брал. В этом волшебство Оскара, которое я не могу разгадать. Он для каждого свой. И это ты мне должен сказать, почему все так мило с ним общаются, зная, какой он отморозок, грабитель и убийца, а не спрашивать у меня. Ты дольше всех живешь около Оскара. Ты единственный в мире выжил рядом с ним больше семи лет. И ты должен знать, почему он такой и как он это делает. Вообще не знаю, как ты с такой гиперчувствительной психикой, чувствуя явно слишком много, вообще дожил до своих лет.       Антонелли с трудом одной рукой открыл баночку. Вытащил последние две таблетки. — Это у тебя эмоциональный диапазон, как у зубочистки, — фыркнул Ландо. — Это козырь мой ваще, мрази, блять, бесчувственные, — он махнул рукой, указав ему пистолетом на руку. — Упри язык в зубы и немного подожди. Слюна сама во рту накопится, — вдруг дополнил он. — Закинув таблетки в рот, разгрызи их и толкни на основание языка. Так сможешь их осилить без воды.       Норрис задумчиво посмотрел на пистолет в своей руке. Хмыкнув, решительно пошел вниз по ступеням. Чувствовал шлейф одеколона Расселла и аромат сигарет Ферстаппена. Пускай он совершит ошибку, но он сделает ее самостоятельно, сам приняв решение. Слишком многого он не знает о том, кого сильно любил. Очевидно Оскар как всегда оказался прав. Пока все говорят, что надо слушаться старших, Оскар, как младший, получался умнее него. В его случае — надо слушаться младших. И все эти тысячи призывов поговорить, когда было погано, были не просто так. Ландо это часто злило — он раздражал со своей гиперопекой. Но иногда он одним вопросом, впервые за день нарушив тишину в его квартире, умудрялся дотронуться до свежей кровоточащей раны.       Ландо осмотрел свои перебинтованные руки и одернул рукава, раздумывая над словами Кими. Единственный, кто выжил рядом с ним? Там еще и выживать надо было? Он-то просто рядом лежал, периодически щекотя невпопад свою Коалу или смотря, как он, рискнув при нем осилить стакан пива, ходит и собирает все углы, а потом падает в его объятия, даже несмотря на то, рядом стоит Ландо или далеко, — он точно знает, что Норрис его поймает. Зверский взгляд его напугал? Неужели было не видно, как Пиастри просто сменил маску доброты на маску злодея, что забрал у Хэмилтона? Неужели правда было так пугающе, когда Оскар вытянул указательные пальчики и приставил их ко лбу, притворившись грозным? Пиастри ему никогда не казался грозным, какой бы тон ни делал и как бы хладнокровно ни поступал.       Еще когда Ландо лежал и собирался с мыслями, Франко побежал за арку в большой пролет, преследуя по пятам сбежавшего Оскара. Он в своем выборе не собирался меняться, даже не позволил себе мысли, что надо было выбирать, по чьему пути пойти. Да, его до ужаса напугала эта улыбка в зверином оскале. Да, его напугал этот обреченный взгляд, словно все было кончено. Промчался через весь коридор — быстро, будто надеялся, что скорость поможет ему обогнать собственный страх. Но когда он добежал до конца, перед ним оказалась стена из закрытых дверей — все одинаковые, все плотно закрыты. Он замер, хватая ртом воздух, и огляделся, как загнанный зверь, ищущий хоть какую‑то щель, чтобы проскользнуть. Но щелей не было. Только дерево, лак и тишина, которая теперь казалась ему приговором.       Он так никогда Оскара не найдёт. Не потому, что Оскар был главным союзником, а потому, что сейчас он был единственным, в ком Колапинто ещё мог быть уверен. А теперь и его не было рядом. Страх, что от него все отвернулись и теперь его просто не жалко, съедал заживо. Он прижался спиной к стене, чувствуя, как холод камня пробирается сквозь одежду, и на секунду закрыл глаза, пытаясь собрать мысли в кучу. Услышанное ввергло в такой шок, что рациональная часть мозга просто отвалилась. Доверие — безусловно. Ему же сказали — то, как он видит его своими глазами, сейчас будет самым правильным. — Оскар, я один, — выдохнул едва слышно Франко. — Им всем не до тебя. Они пошли за Льюисом. Я хочу поговорить, — тишина ему ничего не ответила. — Оскар, пожалуйста. Мой взгляд на тебя не изменился, — осмелился сказать он. — Ты мне не враг. Никогда им не будешь.       Он прислушался, нахмурившись. Снова ничего. Пошел несмело по пустому коридору, стараясь не слушать чужие слова, что остались позади. Прошел до следующей арки, что была закрыта шторами. Несмело заглянул, даже не надеясь никого найти. Но взгляд зацепился за силуэт под маленьким окошком. Франко обернулся, удостоверившись, что за ним никто не идет. Не хотелось бы еще смерть на хвосте притащить. Он нырнул за арку, поймав на себе настороженный взгляд.       Оскар, как кот, сбежавший из дома в подъезд, добежал до первой же закрытой двери, и она его остановила. Он упал под окно, забившись в угол. Поджал ноги. Сложив руки к груди, подобрал их к себе. Явно пытался занять как можно меньше места. Его светло-карие глаза, взметнувшиеся вверх, замерли на Франко. Он не дышал. Не двигался. Пытался переждать выброс адреналина, запретив себе хоть что-то решать в таком состоянии. Колапинто показал ему пустые руки, раскрыв их ладонями к нему. Мягко присел за несколько метров от него. Уперся руками в пол. Осторожно краями губ улыбнулся ему. Его зашуганное состояние упало. Отвел маску грозного зверя, забыв надеть свою привычную? Неужели он вот такой, когда не прячется ни от чего? Когда он… настоящий, он такой? Зашуганный, испуганный, недоверчивый даже до собственных действий? — Я один. Не бойся меня. Я не трону тебя, — недоверчивый взгляд Оскара замер на его лице. — Я все так же тебе доверяю. Ты хочешь поговорить? — Оскар отрицательно покачал головой. — Пойдешь за мной в безопасность? — он вытянул руку раскрытой ладонью вверх. — Не хочу кормить твою паранойю, но тут не очень безопасно.       Оскар обреченно уставился на протянутую руку, скрестив ноги. Ком в горле не дал и звука сказать. Дернулся, попытавшись еще сильнее вжаться в стену. — А показался таким грозным, — прошептал Франко, опустив руки, и присел на колени перед ним. Сложилось ощущение, что он нашел пугливого дворового котенка. Смотрели друг на друга в немом трансе, словно расстанавливая приоритеты. — Ты напугал Ферстаппена. Даже Расселла. Я первый раз видел их такими растерянными, — осмелился немного ближе подползти. Оскар даже не дернулся, внимательно слушая его. — Ты из-за Льюиса больше не берешь в руки оружие? — Пиастри едва заметно кивнул. — Боишься стать таким, как Джордж?       Оскар было приоткрыл рот, попытавшись хоть что-то сказать. Не получилось. Острая колючая проволока обвивала шею, словно змея, начав душить. Отрицательно покачал головой. — Боишься чего-то, связанного с Ландо? — рискнул спросить Франко, сделав еще движение на половину метра к нему. Оскар снова не сдвинулся с места, хоть и следил за его действиями очень внимательно. Карие глаза метнулись с рук на лицо. — Боюсь его предательства, — хрипло сказал Оскар. Схватился рукой за шею, скривившись. Слезы подступили к глазам. Он почувствовал приступ удушья. — В чем оно заключается?       Оскар поджал губы. Франко только попробовал еще хоть чуть-чуть приблизится и увидел, как Оскар вжался снова в стену. Остановившись, опустился на колени. Мягко сложил руки на ноги. Не стал к нему подбираться ближе. Пиастри опустил голову. Задыхался. — Если он снова сделает что-то не так, он просто лишится одного друга. А я лишусь всего мира. И навсегда закрою для себя права кого-то подпустить ближе вытянутой руки. Он мой последний шанс для этой жизни. Моя последняя попытка зацепится за эту жизнь. С нашей первой встречи ничего не поменялось. Он для меня такой же, как и когда я его первый раз встретил. И только он знает все обо мне. Все, что я осилил ему сказать. В чем признаться. Только из-за него я выжил тогда и живу до сих пор. — Но ты судишь по одному и тому же человеку, чье психическое состояние и так под вопросом, — Франко отрицательно покачал головой. — Ты ведь видел его справки. Знаешь, что он сам за себя не ответственный. Ему даже машину водить нельзя. Тяжело такому доверять. И тем более цепляться с его помощью за жизнь, когда он даже не пытается зацепиться за свою. Ты не можешь по нему решать всю свою жизнь, Оскар. — Это вы не можете, — обреченно прошептал Оскар. — У меня не остается выбора. Но я знаю, что бывает с теми, кого я люблю. Из-за меня он стал таким. Я виноват в том, что с ним происходит. Мне нельзя подходить близко. И тебе лучше не лезть ко мне. Тебя ждет то же самое.       Он опустил ноги. Закрыл руками лицо, задрожав. Колапинто осторожно подполз к нему. Коснулся пальчиками руки, прекрасно понимая, что его могут оттолкнуть. Но Оскар дернулся и вцепился в него. Отчаянно вцепился в чужое горячее тело, буквально впившись руками в кожу. Внутри было дикое желание заорать от собственной слабости. Франко обвил его тело руками, склонившись к нему на коленях. — Я рядом. Расслабься. Я никому ничего не скажу. Никому тебя такого не покажу. Пережди бурю. Со мной безопасно. — Я правда смог напугать Макса? — вдруг, спустя минуту тишины задал вопрос Оскар. — Это было невероятно, — прошептал Франко. — Я чуть тебе не поверил. — Ландо не пошел следом? — Я думаю, его чужаки затормозили, — Франко улыбнулся, поглаживая Оскара по спине, чувствуя, как он повис на нем. — Он нас догонит. — Ты уверен в этом? — Ты ведь тоже в этом уверен, — он кивнул. — Поднять тебя? — Я не устою сам на ногах. — Я тебя придержу, пока ты не сможешь сам. — А если я упаду и не встану, ты разочаруешься во мне? — Оскар поднял голову, обвив чужую шею руками. — Никогда. Все, поздно, Оскар. Меня уже не оттолкнешь.       Франко, придерживая его за талию, поднял на ноги. Прислонил к стеночке. Оскар даже не попытался поджать ноги, чтобы устоять. Опустил одну руку. Франко вцепился в него, не давая упасть. Светло-карие глаза метнулись в проход с надеждой. Придет ли Ландо к ним? Внимательно прислушался. Хочет ли, чтобы Ландо его увидел таким? Снова увидел таким? Он наверняка в нем разочарован. Наверняка ненавидит. Он не придет? Не будет рядом? Падая спиной в обрыв, самое страшное понимать, что ничьи руки тебя не удержат. Взгляд испуганных глаз скользнул по собственному телу. Чужие ткани одежды такие мягкие. Чужие руки такие нежные, хоть и держат его от падения. Пальцы ласковы и не оставляют следов. Ноги медленно всей ступней встают на пол. Чужак дает ему опору. Такой ли теперь чужак? Держит его тайны. Он точно знает, что он держит его тайны. Позвоночник крепчает. В мышцах появляется сила. Руки обвивают чужое тело. Он неуверенно встает на ноги. Его спасли от падения чужие руки. Спрятали от всех его уязвимости. Неизвестно, что бы с ним стало, если бы его нашел Джордж в таком разбитом состоянии. Через странный вакуум в голове услышал шаги, но почти сразу же понял, что это был не тот, кто ему нужен. Несмело пошел по коридору. Вжавшись в дверной проем, уставился на то, как Кими поднимает с пола пистолет. Заметил, как левая рука не очень уверенно осматривает оружие, скользя пальцами по стволу. Мальчишка осторожно, стараясь как можно тише шагать, пошел вниз.       Этажом ниже Ландо дошел до Джорджа, что стоял, вжавшись в колонну. Макс же стоял напротив, крепко сжав пистолет в руках. Кратко бросил взгляд на происходящее. Глаза проскользнули по силуэту Джорджа, к которому прижался Ландо, сначала не обратив на это внимания. Тут же повернул голову обратно и вопросительно уставился на него. — Ты что, совсем больной? — Да, у меня справка есть. А чего вы тут делаете?       Джордж, отвлекшись от картины мира, что виделась в винтовке, лишь лениво бросил взгляд на прижавшегося к нему Ландо и, уперев винтовку обратно в плечо, нахмурился. Очень хорошо встали. Только присесть, и будет идеальный ракурс: Льюис затаился на лестнице — в той самой мёртвой зоне, куда не дотянуться без риска подставить себя под выстрел. Реакция того, кто уже ждет подвоха лучше, чем его, который только готовится к нему. Это Джордж знал по опыту — и не раз платил за то, что забывал об этом. Выход один — снова приманка. Простая, грубая тактика, которая работает, когда нет изящных ходов. Но Макс не подойдёт — его жалко, если пристрелят. Он прекрасно понимал что на их поле боя будет только один выигравший главный приз. Еще и полы в шахматную плитку помогали ощущению партии. Чёрные и белые квадраты будто сами подсказывали, где ставить ногу, где замирать, где жертвовать. Только вот в этих шахматах никто не объявлял ходов вслух. Особенно понимая, что болтать при идиотах типа Ландо — чревато отхватить пулю в лоб. От таких как он — один вред. — Ландо, заткнись и иди вперед, — приказал Джордж.       Макс вопросительно уставился на то, как Ландо, потершись мордочкой о его плечо, неуверенно его отпустил и, вытянув руки по швам, пошел в арку. Макс перевел взгляд на Джорджа. — Его не жалко, — дополнил шепотом Джордж. — Не смотри на меня так. — Тебе его не жалко, пожалей его для меня. Он мне нужен. — Я тебя сейчас первым пристрелю — еще раз так в адрес этого скажешь.       Ландо замер в середине коридора. Прекрасно видел снайпера впереди себя. Но он смотрел не на него. Джордж медленно опустился на одно колено — ровно так, как нужно, чтобы линия огня легла идеально, чтобы не задеть Ландо, если тот вдруг дёрнется. Его палец лёг на спусковой крючок, мышцы напряглись, готовые отдать телу команду, которую он уже тысячу раз выполнял без раздумий. — Пиздуй, Лягушка, — прошипел едва слышно Джордж.       Ландо, словно пешка на игральной доске, подчинился приказу. Решительно шагнул дальше на одну клеточку. Раздался выстрел, из-за чего Ландо вскрикнул, побоявшись. Пуля вошла в пол недалеко от него. Джордж успел прицелиться. Снова выстрел. Ландо отскочил к стене. — Сука, — прошептал Джордж, озвучив в слух собственное бессилие. — Я не могу. — Не можешь попасть? — удивился так же шепотом Макс. — Не могу себя заставить стрелять в него насмерть. Уже смирился морально. Уже обесценил его, уже даже возненавидел. А тело не слушается. Рука знает, как убивать. А сейчас… сейчас она просто не даёт мне нажать. — Хочешь, я это сделаю? — шепотом спросил Макс.       Джордж вопросительно глянул на него и отрицательно покачал головой. — Ландо, ещё шаг хоть сделаешь — я тебя пристрелю, — сказал в полный голос Хэмилтон, наведя прицел на дверной проход, откуда в прошлый раз по нему едва не попали. — Ты надоел уже мне мешаться. — Он зараза та еще, — признал вдруг громко Макс, — Ты прикинь, блять, я хочу победить, а там эта жаба, блять, уквакала на два поворота вперед. Только надумаешь, что костюмчик в шампанском промокнет — на тебе блять, упиздил уже на своей тарантайке. — Это Макларен! — возмутился Ландо. — Он шикарный! — Мерседес лучше, — ответили ему как Макс с Джорджем, так и Льюис. — Пиздец, буллинг со всех сторон, — выдохнул Ландо. — А мне только вперед нельзя шагать? — он решил его отвлечь, услышав, как Ферстаппен издал едва слышный свист. — А вот так могу? — он шагнул в сторону. — Не провоцируй меня, Ландо, — предупредил его Льюис.       Джордж улыбнулся, когда Ландо встал ровно ему под прицел. Смело выставил винтовку, прицелившись. Идеальная помеха, живая стена между Джорджем и Льюисом, что прятался в темноте. — А, ой, хочу вот так. Я передумал. Сегодня я ладья, — вдруг выпалил Ландо, и в этой нелепой фразе прозвучало столько детского, отчаянного желания хоть как‑то вернуть себе контроль, что она на долю секунды сбила напряжение.       Ландо резко шагнул по диагонали и назад, как мальчишка, который играет в шахматы на пыльном дворе и вдруг решает, что правила можно менять на ходу. Джордж среагировал мгновенно: стоило только помехе уйти, едва заметив в прицеле этот знакомый, немного злобный, но упрямый взгляд, он выстрелил ещё раз — не в Ландо, а туда, где только что мелькнуло движение, туда, откуда тянулась угроза.       Выстрелы раздались с двух сторон. Джордж остался целым. Замер, зажмурившись, побоявшись, что его ранили смертельно. Прислушивался к тишине и собственному организму. Как же сильно у него бьется сердце. Он даже не знал, каково это — получить смертельное ранение, но сейчас, стоя посреди коридора, он впервые по-настоящему понял, как легко это может случиться. Его тело идеально, что никогда не знало ничьих увечий. Он был лучшим снайпером, который только мог получиться из него. Был великолепным учеником. А вот с другой стороны раздался звук падения, будто что‑то просто устало стоять и решило лечь. Мертвые тела так точно не падают. Ландо обернулся. Взглядом напоролся на Джорджа, что опустил винтовку с недоверием. — Что там? — растерянно спросил Джордж. — Он… — Ландо сделал ещё один шаг вперёд, осторожно, как по тонкому льду, и тут же остановился, не зная, можно ли идти дальше. — Я…       Джордж на бегу резко столкнул Ландо с ног в сторону, не грубо, но твёрдо, чтобы тот не мешался в очередной раз на дороге. Ландо завалился под копыта лошади и вопросительно посмотрел на медную мордочку, что с таким пониманием глядела на него. Вытянув руку, погладил ее по носику, улыбнувшись. Мимо прошел Ферстаппен, что схватил Ландо за здоровую руку и дернул на себя, подняв на ноги обратно, не дав даже передышку сделать. Расселл добежал до лестницы, тяжело дыша, и резко остановился. Перед ним была только винтовка и тень, брошенная на ступени очередной лошадью — статуей, стоявшей против лунного света, который пробивался сквозь высокое окно. Тень лежала на мраморе, как чернильное пятно, и на секунду Джорджу показалось, что это не тень вовсе, а след чего‑то большего, чего он не успел разглядеть. Он недовольно зарычал, даже не от обиды, что в очередной раз промазал, а от бессильной злости на эту бесконечную игру, где каждый ход оборачивался новой загадкой. Хэмилтон быстро с ним не расправится. Это животное вцепится мертвой хваткой, раздерет, заставит умереть от потери крови, но никогда не подарит быстрой желаемой смерти. Джордж прекрасно понял — Льюис легко сделал из него очередную цель и жертву. И теперь он никакого сожаления и уступок не делает. Схватив винтовку за ствол, он быстро огляделся и тут заметил лужу крови — тёмную, густую, почти чёрную в полумраке. От неё вверх по ступенькам тянулась цепочка капель — неровная, прерывистая, будто тот, кто их оставил, то опирался на стену, то снова срывался вперёд. — Блять! — вскрикнул Джордж. — Ландо! — А? — Хуй на, — тут же усмехнувшись, сказал Ферстаппен, смело прошагав следом за Джорджем и пихнув Ландо еще раз. Чтобы наверняка. Бедолага едва успел на ноги встать, как снова упал под лошадь. — Лови. Проебешь или поцарапаешь — убью.       Ландо поймал винтовку одной рукой — рефлекс сработал раньше страха. Металл был ещё тёплым, почти горячим, и от него резко пахло порохом — запах въедался в ноздри, смешивался с пылью, висевшей в воздухе, и делал реальность ещё более грубой, настоящей. Второй, больной рукой он неуверенно сжал ствол, пальцы будто не хотели слушаться, скользили по металлу. Тяжесть оружия пугала — не столько весом, сколько тем, что теперь оно означало: он больше не просто тот, кто прячется за чужими спинами. Теперь у него в руках была сила, которой он не знал, как распорядиться. Он не спорил. Он просто смотрел, как Джордж разворачивается и шагает к лестнице, как уверенно ставит ногу на первую ступеньку, будто уже знает, что впереди будет только хуже, и всё равно идёт. Во второй раз предпринял несмелую попытку встать на ноги. Схватился за лошадиную шею, раскорячившись, но снова встал на ноги. — Тоже мне страшная кара, — фыркнул Ландо, скорее, чтобы прогнать дрожь, чем из бравады. Он перекинул ремень винтовки на плечо, и тяжесть чуть качнула его в сторону — он едва удержал равновесие. — Вот Леклер умер и не жалуется. — Цыц, Ландо, — Ферстаппен уставился на худую спину в его пиджаке. — Точно не хочешь, чтобы я помог тебе его убить? — Это личное, — прошептал Джордж и отвернулся от них. Ландо вжался в поручни напротив, стоя на первой ступеньке, осторожно наблюдая за чужими отношениями и поведением. Стоило ли ему учиться у них перенимать хоть что-то? Сделает ли им это с Оскаром хоть немного лучше?       Макс с улыбкой кратко глянул на него. Проводив взглядом Джорджа, что ушел, перешагивая ступеньки через одну, положил резко руку на горло Ландо. Норрис замер, громко сглотнув вязкую слюну. — Сейчас он его убьет, и ты любой ценой выпытываешь у Пиастри, как нам дойти до гаражей, ты понял? Потому что я в этих ебаных лабиринтах заблудился, — он отпустил руки, перестав его пугать, и достал пачку. Устало вздохнул, увидев всего четыре сигаретки. — Как знал, надо было две пачки брать, — он достал одну из сигарет и закурил. Выглянул в пролет, увидев, как Джордж жестом показал им не лезть, и ушел в одиночестве дальше. — Заебись, спасибо, — выдохнул он слова вместе с табачным дымом в сторону. Ландо неуверенно протянул руку. — Ты тоже куришь? — он отдал сигарету в тонкие пальчики, успев сделать очередную затяжку, и несмело сказал. — Я надеюсь, моя Нордшляйфе еще на ходу. Если эти малолетки ее разбили до такого состояния, что на ней будет невозможно ехать, я найду этого Кими и пристрелю. — Так ты с ней делал всегда то же самое, — шепотом ответил ему Ландо, обхватив губками чужую сигарету и сделал неглубокую затяжку. Смотрел на то, как он с очень серьезным видом думает. — Ну это моя тачка, я могу сделать с ней что захочу, — он повернул голову. — Подожди… Твой Макларен стоит под окнами, — Ландо тут же кивнул, медленно выдыхая дым через ноздри. — А если Джордж с винтовкой… Это он смог под обстрелом добежать до… до туда, где они с Оскаром были? Там же где-то вообще были далекие ворота… Стоп… — Насколько я слышал — пока вы торговались, Франко пригнал машину поближе. Она стоит прям… — Ландо вернул сигаретку и вытянул одну руку со сбитыми костяшками плашмя, на пальцах решив показать. — Вот, короче, главный выход, она стоит немного справа… — Если Нордшляйфе не на ходу, ее только как змею за хвост вытащить. — Мой болид тоже наверняка даже без бензина внутри. Вот бы еще нашлось, с кого топливо слить. В любом случае, у нас будет минимум час, чтобы что-то придумать. Всегда можно твою шнурком за шасси к моей привязать, там есть одна деталька под днищем. Там уже не хуже, чем с толкача поедет, — он хмыкнул. — Нам бы Франко. Он бы точно что-то придумал. Он умудряется даже мертвые машины завести. Не знаю, как он это делает, но у него голова хорошо варит. — Почему ты не пошел до Оскара? — Макс, воспользовавшись паузой в раздумьях, вытащил из-за пояса Ландо пистолет. Кратко проверил его. — Стрелять-то хоть умеешь? — Ну, тут наверное, как в игрушке… Просто наводишь и стреляешь, да? — Ну да. Только крепче держи — отдача серьезная. Руки хорошо вздрогнут. И двумя руками, — он щелкнул одним из переключателей. — И осторожнее с ним, бога ради, — Ландо улыбнулся, кратко глянув на него. — Именно по этому я пошел за тобой. С тобой безопаснее. — Я тебя тысячу раз пытался убить. — Ты доверил мне оружие, хотя мы с тобой за год видимся в первый раз. А Оскар запрещает мне в сторону него даже смотреть. Поэтому с тобой безопаснее, — признался Ландо. — Пока я хочу так поступить. Сам сделать хоть один выбор в жизни, — Макс удивленно посмотрел на него. — И это он мне вечно говорит «поставь меня в известность». Он всегда таким был. Он всегда все решал. И всегда оказывался прав. И мне ничего делать не надо было. Все, что мне остаётся, просто держаться за него. Беззаботно, словно ребёнок. А я хотел сам решать, как мне жить. Пускай порой и не правильно. Я понимаю, что, быть может, сейчас совершил ошибку, — он приоткрыл рот, смотря на то, как Макс выдыхает дым в сторонку. Какой он загадочно красивый в этом сизом дыму. Словно сценарий нуарного детектива у него перед глазами. — Но это моя ошибка. И я за нее буду расплачиваться. — Скажи вот ему это в лицо, что мне сказал. Прям так же слово в слово. И посмотри на его реакцию. Да, и если Оскар тебя за этот проступок не простит, что делать будешь? — Так и поделом мне. Он мне много вещей не простил даже за последние три года. Я за все расплачиваюсь. Он меня и за болид не простит. А сам, я вот уверен, мечтает в него первее меня прыгнуть. — Ты вот как был глупой лягушкой десять лет назад, — Макс легонько стукнул его по лбу пистолетом и, оттянув пояс штанов, очень осторожно вложил пистолет внутрь, — вот такой и остался. Вот дурак. Вот я тебе сколько раз говорил: золотая ложка во рту тебе не поможет, если ты бездарность. Тебе надо было не в школу для богатеньких ходить, а для недалеких. Там как раз уроки по три часа, — Ландо смотрел на него с глупой улыбкой, хлопая глазками. — Нам всем, Ландо, любовь глаза закрыла, давай будем честны. Но уж действовать так, как действуешь ты — прям одна тупая идея за другой. — Я понимаю, что тебе больно было, когда ты услышал, что Джордж тебя не любит, — осмелился сказать Ландо и мягко взял Макса за руку. — Я слышал буквально, как в тебе все рушится, — Макс отвел взгляд, не подав виду. — Почему ты все равно плюнул на свои пожелания и пошел все равно за ним? Неужели не было желания уйти от него или пристрелить его? — Было. Но мимолетное, — он отвернул голову, поднеся сигарету к губам. Свою руку из чужой выдергивать не стал. Понимал, что они оба в одинаковом положении. — Я его в себе утопил. Это ни к чему хорошему не приведет. — Почему? — растерянно спросил Ландо. — Я уже несколько лет в этом кошмаре непрекращающемся живу. Особенно последние три года, когда от меня окончательно отвернулись и даже мои «ты мне нравишься» пролетают мимо. Я в себе топлю желание не трогать его лишний раз. Вижу отвращение в мой адрес в его глазах. Все понимаю. Я же тоже не глупый. Я не знаю, как… — Ты либо остаешься с этим человеком, осознавая, что он тебя не любит, либо уходишь от него, — Макс повернул голову, смотря Ландо в глаза. — Бесполезно себя обманывать. Мне кажется, что Джордж тогда соврал, что не любит меня. При Оскаре просто не захотел другого варианта озвучивать. Хотя стоит признать, это все равно чувствуется, что он, вероятно, меня не любит. Эта фальшивость. Но хотя бы пока у него ко мне отвращения нет. У тебя прям запущенный случай. Но мой человек уже не один десяток раз прикрывал мне спину, сопровождал меня везде, и помогал мне. Если бы не он — я был бы сейчас мертв, — он задумался, вдруг вскинув глаза к потолку. — Правда если бы он попал, я бы все равно мертв был, но это половина беды. Это ладно, это я давно уже простил, — он хмыкнул, снова уставившись на Ландо. — Даже если меня не любят — мне позволено с ним спать, позволено его лапать, отбирать половину его выручки и бесконечно его стебать за его пятиметровый гардероб, что больше моей квартиры. Любовь, Ландо, это не переспать. Если человек тебе не интересен, если тебе не о чем с ним поговорить, неприятно с ним рядом находиться, то как бы ты его ни любил, лучше встать и уйти. Если ты его любишь, тебе подойдет даже просто так рядом остаться. У меня выбора не сильно много, я тебе признаюсь честно. И у меня Расселл вызвал настолько много эмоций, что я готов пойти на то, чтобы остаться с ним, даже когда он меня не любит. — Дай мне совет, как жить дальше. — Не задавать никому этого вопроса, — Макс пожал плечами. — Ты все равно никогда не сбежишь от того, что внутри тебя. Строй там, где не нужно рушить. И разочаруйся во всех заранее. — Все, что внутри меня — один стыд, что со мной вообще контактируют. Я же прекрасно знаю, что я тяжелый. Что я сложный. Что со мной невозможно. Я сам себя не выношу — как я могу просить этого от других? Я уже во всех разочаровался давно. Мы с Оскаром познакомились в условиях, когда я морально был еще хуже, чем сейчас. Сейчас я такой, потому что объективно слабак, ни на что не способный. Та авария меня просто переломала. Вырастила кучу страхов. Я сел за руль, когда мне еще четырнадцати не было. И я всю жизнь был за рулем. У меня бывали моменты на грани с похожими столкновениями. Но… Но я не знаю, почему меня тут это все так сломало. Часть меня просто… — Пиастри, чувствующий твою боль, не обязан ее устранять. Специально поступаешь так, чтобы Пиастри тебя не простил? — с грустным видом спросил Ферстаппен. Разжал его руку и положил ее на талию, прижав к себе. — Специально, — признался Ландо. Вцепился в него, крепко обняв. Раскрыв руки на спине, вжался в его грудь, крепко закрыв глаза. — Почему не даешь Оскару права просто быть с тобой? Ты же с ним не как я с Расселлом — не полгода знаком. Я помню, когда вы еще мелкие вдвоем по паддоку бегали друг от друга. И помню, как ты его усадил в свою машину, рассказывая, как все устроено. Где проебался тот озорной ребенок с горящим взглядом? Зачем выебываться и осознанно причинять боль тому, кому и так с тобой без всяких выебонов тяжело? Он и так с тобой не знает как поступать, вертит, как кубик рубика, который не умеет собирать. Ты еще и масла в огонь подбавляешь. — Я не хочу ему такой жизни, которую могу дать. Я раньше был другим. Я раньше мог дать ему все. Я его спас, как он сказал. А для меня это было рутинным действием — просто не дать умереть очередному бедолаге с голоду. Я делал так десятки раз, и пускай меня часто грабили, еще чаще пугались и сбегали от меня — он остался. Просто так. Без причины. Просто выслушал и, мало того что не сбежал и не ограбил, — просто остался. Даже вытерпел меня, хотя я боюсь представить, сколько во мне литров тогда было. — Дай ему остаться рядом с тобой и дальше без причины. Зачем отталкивать? — Я хочу от него услышать хотя бы простое «ты мне нравишься». — Твой Пиастри — ссыкло. Он вот для каждого свой, потому что боится того, что если кто-то узнает его настоящего — разочаруется. А признаться, что ты ему нравишься — так это прямая уязвимость. Для человека, что живет в бесконечном контроле, твой вот этот раздрай на фоне не помогает душевному спокойствию. Он и так как на фронтовой границе палатку разбил — со всех сторон дебилы, так и ты еще лезешь. Вот мой Джордж такой же. Но ничего, вон, видишь, растаял даже со временем. — А мой только замерз окончательно. Раньше вообще не отходил от меня. Раньше улыбался мне и валялся на мне. А сейчас — ничего. Даже за руку его не потрогать — он сразу ее отдергивает. — Где накосячил, признавайся, — Макс сделал лениво затяжку, облокотившись о перила, прижимая к себе Ландо, который словно грелся об него. — Расселл так вел себя только однажды, когда я пьяный на него полез против его воли, а он даже отпор не успел мне дать. Ну… пообижался, ладно. Ну… по морде я отхватил. Но ничего, все вон нормально. — Я не помню. — Ну сам же мне две минуты назад сказал о том, что раньше Оскар вел тебя с собой по-другому. Он не мог оттаивать, а потом резко отвернутся. Значит что-то было. Давай, я не хочу в твоих ранах копаться. У меня нет никакого права этого делать. Либо ты вспомнишь это сам, либо спроси у Оскара, что случилось, что его мнение к тебе изменилось. И ты бы это… к нему Колапинто бы не пускал. Ну, хоть поревнуй его для вида. Я смотрю, что Пиастри вот от него не отскакивает. — Ты знаешь, — Ландо задрал голову, смотря на Макса. Ферстаппен наклонился к нему, смотря в глаза. — Я уже объективно понимаю, что я эту битву проиграю. — Ты зря сдался раньше времени. Будто на середине гонки со мной — резко бы дал по тормозам, видя, что я с тобой поравнялся. Но ты же этого не делаешь. Ты же тапку в пол, и до последнего летишь, где остальные бы затормозили. Пиастри ведь раньше и от тебя не отскакивал. — Даже в нашу первую ночь… — Ландо растерялся, прекрасно помня ту ночь, а точнее утро. -… Но там совсем пиздец был. — В плане? — удивился Макс. — Что не так было? Где там-то можно было облажаться? — Он мне наврал, — прошептал Ландо. — И я очень долго не мог его простить. Причем я узнал это почти через год. Я думал, что он старше меня, потому что он мне тогда так сказал. А потом получилось так, что мне в руки его паспорт попался… Как же я был зол на него, это просто беда. — Вот, ты бываешь на него зол, а ему на тебя нельзя? И он тоже явно долго на что-то обижается. Сам косякнул. Вспоминай, — он потрепал его по волосам. — Эх, Ландо. Дурак ты. Но я сейчас хотя бы понимаю Оскара, который притащил тебя на дело. Еще раз, осторожнее с этим, — он кратко указал пальцем на пистолет, спрятавшийся под поясом, выглядывающий из-под худи. — На нас даже не направляй. На Льюиса можно — его не жалко.       Сверху раздался выстрел. Макс тут же сделал последнюю затяжку, бросив окурок на пол, кратко потушил его ботинком и побежал наверх, хватаясь рукой за перила. Ландо поскакал за ним, стараясь держать чужую винтовку на плече так крепко, чтобы она его не шатала, качаясь от движения. Они вернулись на третий этаж. Снова в тот же длинный коридор, где было всего две двери. Видимо, обе вели в этот чертов кабинет. Лошади молчаливы, но в этот раз уже никого не прятали под своими копытами или телом, мирно наблюдая со своими всадниками с копьями за происходящим. Спрятаться за них — физически не получится. Значит они вернутся в кабинет. Дрянь какая. Слишком много мест на засаду для того, кто успел первым занять позицию, это хорошо, а вот для того, кто ведет преследование, конечно, очень плохо. Макс глянул на часы. У них осталось два часа на то, чтобы выжить — в шесть утра особняк снимут с охраны. Если они с Джорджем все поняли верно, то что бы ни случилось в его стенах — многочисленная охрана встанет и уйдет, и плевать им на чужие проблемы. Было видно, как чужие наемники с диким пренебрежением относились к своей работе. Вероятно, Кими был прав — наемники, что наняла его мама для охраны собственного поместья, очень хреновые работники.       Макс заскочил из коридора сразу в приоткрытую дверь. Они снова в этом кабинете. И снова все те же на манеже — даже, казалось, в тех же позах, будто кто‑то поставил мир на паузу и теперь запустил заново, хоть и в новой локации. Джордж стоял на одном колене, просматривая очень внимательно кабинет из-за угла книжного шкафа, спрятав винтовку вдоль корпуса. Макс встал сзади и, наклонившись к нему, шепотом спросил: — Ну что там? Какой счет? Кто забил, кого убили? — Он где‑то в кабинете прячется, — так же тихо ответил Джордж, не отрывая взгляда от комнаты. — Я не могу даже примерно понять. Надеялся, что выстрел его хотя бы спугнет. У меня патроны заканчиваются — три выстрела осталось.       Ландо не стал заходить к ним в кабинет через эту дверь, увидев следующую. Раз у него сегодня роль лягушки для голодной цапли, он мог бы вполне успешно с ней справляться. Даже реквизит в виде пистолета подобрал. Винтовку он, наверное, и не удержит. Но уж на кнопочку он пока в состоянии нажать. Раз даже Ферстаппен ему в этом доверился, то он точно сможет. Беззвучно толкнув дверь, Ландо скользнул внутрь. Кабинет встретил его лабиринтом из книжных полок — высокие, тёмные, пахнущие старой бумагой и пылью, они делили комнату на узкие проходы, будто нарочно созданные, чтобы прятать секреты. Он опустился на колени и пополз между шкафами — тихо, как тень, стараясь не задеть ни одну полку, чтобы не выдать себя шорохом. Встал на колени, осмотревшись. Улыбнулся, увидев, как Льюис прячется за рабочим столом. Узнал его по торчащей ноге. Вот он, след от пули на стене — Джордж стрелял. Довольно близко. Слишком близко, чтобы Льюис чувствовал себя в безопасности. Ландо притих, прикинувшись книжкой про хладнокровных земноводных бесхвостых рептилий. Вытащил пистолет из-за пояса. Просто наводишь и стреляешь? — Что там за хуйня? — напрягся Джордж, увидев, как тощая ручонка помахала из-за шкафа и указала на рабочий стол. — Это не хуйня. Это Ландо. — Ой, как ты заговорил. Какой Пиастри тебя покусал? — Джордж хмыкнул и, опустив винтовку, присмотрелся. — За столом, говоришь? Прям уверен в этом?       Он провел прицелом по следу от крови на полу. И правда, кажется, он там засел. В этот миг Ландо, всё ещё прижавшийся к полке, медленно, очень медленно поднял пистолет. Ствол смотрел прямо на ботинок Льюиса. Ему не нужно было целиться в сердце или голову — достаточно было просто попасть. Чтобы Льюис понял: его укрытие раскрыто. — Ты в ловушке, Льюис. Есть предложение на последнее слово, — Джордж устроился поудобнее. — Я вижу, что ты за столом. И мы с тобой тут не одни. — Обойдешься, — рискнул сказать Хэмилтон. — Что, сука, нашел себе Антонелли в воспитанники? — Он даже близко не такой, как ты. Им движет желание отомстить. Но его желание горячее и липкое. А ты всегда был хладнокровен. Не волнуйся — ты как был моим последним учеником, таким и остался. — Какая скукота, — протянул Джордж. — Сначала предал меня ради денег, не захотев меня даже слушать, а затем еще и заявил, что я слишком слабый, чтобы быть киллером. Вот, наслаждайся. Теперь я вор. — Путь вора — самый сомнительный из всех путей, что выставляет тебе жизнь в качестве незаконного заработка. Тут нет ни власти, ни обязанностей. Даже кодекса чести. Ты стал крысой, хотя был сильнее. У тебя была власть, а ты променял ее на пыльные подвалы. Я тебе сказал — исполни заказ и не слушай ничьих сладких речей. Ферстаппену хватило просто посмотреть на тебя, чтобы ты в него не стал стрелять. Что ты там такого увидел, чего не видел никогда во мне?       Ферстаппен обошел Джорджа, лягнув ногой руку, что попыталась его остановить. Встал ровно перед рабочим столом без всякого страха. Громко хлопнул по столешнице. — Я, если что, тут. И слышу тебя прекрасно. Выгляни, докажи, что ты не крыса, и скажи мне это в лицо. Посмотри сам лично на меня. Какой бы ты теперь ни был честный помещик, владелец трасс, газет и пароходов — ты такой же выродок, как и мы все. — Ты что дурак?! — взвыл Джордж. — Макс, уйди оттуда. — И не подумаю даже. Давай, блять, хуйло. Как тебя ранили, так ты сразу спрятался раны зализывать. Покажись мне. — Ферстаппен, как бы ни был зол, не ослушается меня,— рискнул признаться Джордж. — С ним я учусь быть человеком. И его эмоциями смываю все то, что ты оставил на мне. Годами напролет я терпел тебя и боялся тебя. Ты переломал меня всего под видом защиты. И теперь другой человек обязан разбираться в моем лабиринте. Я пошел с тобой через все. Но вся твоя забота обо мне — была только твоей обязанностью. Никакой искренности в мой адрес. — Ой, да ладно тебе, тебе же понравилось. — Я говорил, что мне нравится, потому что боялся тебя ослушаться.       Вот пальцы медленно схватились за край стола. Макс качнулся в сторону, чувствуя что ситуация накаляется. Жестом показал Ландо опустить оружие. Отошел и сам подальше. На всякий случай. Вот пальцы сжались. Хэмилтон выглянул из-за стола, уставившись на Джорджа. — «Боялся»? — Льюис улыбнулся, медленно поднимаясь из-за стола. — А сейчас уже нет? Разве сейчас не передо мной испуганный, лишившийся всех опор ребенок? Жертва только своей низкой самооценки. Знаю я, как ты боишься. Вижу я, как руки у тебя дрожат, не в силах в меня выстрелить, — он распрямил плечи, уставившись на Джорджа, что смотрел на него через прицел винтовки. — Твой стыд и твой страх меня кормили все это время. Я выдал твои секреты Оскару, потому что прекрасно знал, как тебя это выбьет. Твой непогрешимый идеальный образ только Пиастри по силам испачкать было. — Когда ты это сделал? И давно ты с этим уродом моральным сработался? — И месяца не получилось, — признался Хэмилтон. — Даже двух недель. Зато я получил минус в штате, когда попытался его на такой же поводок посадить, — он вытянул руку. — Из-за этого урода. И почему ты его не пристрелил, не напомнишь?!       Ландо распахнул глаза, вжавшись в шкаф. Даже дышать перестал. Палец указывал точно на него. Он и слова не смог сказать в свою защиту. — Минус в штате? — поразился Джордж.— Вот так, значит?! Это тебя волнует? Знаешь, я заебался убегать от тебя. Я так боялся перед тобой опозориться. Великий руководитель, сотни подчиненных разной степени важности. Тысячи медалей. Ментор. В Букингемском дворце для тебя все двери открыты. И королева-то тебя за руку держала. Риски он до мелочей рассчитывает, и меня приучил. Теперь я начинаю дольше думать и решаться, чем действую. Все, о чем я думал долго, — о том жалею. О чем хватило секунды раздумий — все были правильные действия. Почему ты сразу мне не сказал, что риск неотъемлемая часть нашей работы? — Я учил тебя простому расчёту, который, впрочем, влечёт за собой последствия. Но некоторые последствия просчитать невозможно. Видишь, к чему это приводит? — Я не ощущал никогда последствий, пока был твоей тенью. А теперь расхлебываю это. И как же забавно, что я это сделал именно на своем первом заказе. Именно на Ферстаппене я понял, где не хватало главных деталей. И до меня дошло, кто их у меня выкрал. Ты украл у меня столько лет жизни. Утопил меня в черных водах моей же психики, оставив от меня лишь тень дрожащую. И только с Максом я понял, что мне надо было просто облажаться, чтобы ты больше не имел надо мной власти. Я тебя никогда не прощу за твои выходки. Но у меня есть право защищать тех, кто мне дорог. Я больше не боюсь. У меня есть свои права, и я тебе не принадлежу, — он выдохнул и резко нажал на курок. Макс с Ландо синхронно дернулись. Пуля влетела в лоб. Льюис с грохотом завалился. Джордж же опустил трясущиеся руки с винтовкой. — И я больше не подчинюсь тебе.       Он отбросил винтовку. Раскрыв рот, почувствовал, как собственные слабости его душат. Пошатнулся, упав на колени. Уперся одной рукой в пол, вторую ледяную положив на горло. Слезы градом потекли по щекам. Макс решительно подошел к нему. Упав перед ним на колени, дернул на себя и крепко обнял. Джордж вцепился в него, громко взвыв, словно раненый зверь. — Ты победил. Я тобой горжусь, — прошептал Макс, поглаживая его по голове. — Получил свою независимость.       Ландо внимательно за ними наблюдал, рассматривая то, какой может быть поддержка близкого. У самого сердце кровью обливалось. Словно почувствовал чужую боль. Словно почувствовал чужой груз ответственности. Видел Джорджа совсем настоящим. Таким живым. Макс был прав — при нем он оттаял и стал человеком. И, вероятно, Макс был прав: Джордж наврал Оскару, что его не любит. Но тогда, получается, и Оскар всем врал. Ландо было никогда не понятно, зачем о таком молчать. Сколько бы раз Оскар ни просил его закрыть рот, Ландо хотелось всем похвастаться, какой рядом с ним хороший человек. — Ничего не говори мне, — взвыл Джордж. — Блять, Макс, — он сжал в руках его волосы, уткнувшись носом в шею. — Господи, я зарекался никогда не стрелять в него. Я дал ему эту клятву. — Ну, такая херня, да, бывает. И вообще он сам лох, — он слегка наклонил голову. — Он что, правда брал тебя против твоей воли? Господи, он же в два раза старше тебя. Это же пиздец. — Правда. И это пиздец, — прошептал Джордж. — И мне тогда казалось это нормальным. Я не хочу об этом говорить. Пускай это умрет во мне. — Камни лучше не глотать, — предупредил его Макс. — Ну, давай, чего расклеился? Тебя сейчас Лягушка на смех поднимет. Вот как увидит, что ты тут ревешь сидишь… — Так он сам только и делает, что ревет, — Джордж спрятался в чужих объятиях. — Ему опять можно, а мне нет? — Ну, пореви, ладно, — Макс задумался, чувствуя, как рубашка намокает от чужих слез. — Ландо, сгинь, по-братски. У нас тут момент интимный. — Я не подглядываю, — Ландо заставил себя отвернутся. — Если что, я там лошадку пойду поглажу. — Смотри, чтобы она не лягнулась, — усмехнулся грустно Джордж, закрыв глаза.       Ландо ушел, закрыв дверь. Вжался в нее спиной. Устало и шумно выдохнул. Опустил голову, переплетя пальчики своих рук. Задумался об увиденном. Услышал щелчок возведённого курка. Прекрасно почувствовал, как на него наставили оружие. Даже головы не стал поднимать. Как стоял, замерев, так и остался стоять. Даже не двинулся. Глаза медленно закрылись. — Последнее слово? — вдруг спросил Кими.       Раздались медленные шаги. Властные. Нерасторопные. Кто-то шел не один. Он чувствовал, как к нему приближается враг. Но бежать не было никакого смысла. Он даже ничего отвечать не стал. Лишь пожал плечами. Замолчал, даже не крикнув, когда ледяное дуло уперлось в и так больной висок. Его схватили за худи, толкнув вперед по коридору. Ландо поднял руки, сложив их на затылке, и пошел неспеша вперед. Даже желания оборачиваться не было. Они снова вышли в атриум. Тут было очень холодно из-за разбитого окна. Лунный свет залил потемневшие полы. Ландо прошел мимо изуродованных перил, свернув в сторону лестницы. Его дернули за капюшон, отправив к разбитому окну. Сдернули с плеч винтовку, отправив ее в сторону. Он встал лицом к краю разбитого окна. Он снова здесь. И снова чертов убийца целится в него. В какой уже раз пытаются его сегодня убить? Или с приходом нового дня недели все попытки обнулились и пошли считаться по-новой? — Я с тобой разговариваю, Ландо, — снова сказал Кими. — А я с тобой не собираюсь, — признался Норрис, смотря вниз. Кончики кроссовок едва касались обрыва. — Ни с тобой, ни с тем, с кем ты там стоишь. — Оттого, что я не могу держать оружие, не значит, что я не захочу от тебя избавится. Так же бесславно, как этот чертов Джордж избавился от Шарля. — Избавился от Шарля? — шепотом переспросил Ландо и тут же обернулся. — Что?       Его взгляд, полный непонимания, напоролся на фигуру Оливера Беармана, что и направлял на него оружие. Кими же, что стоял, наполовину за него спрятавшись, уже переоделся. Судя по перебинтованной руке, даже помощь ему уже оказали. Мальчишка явно хорошо себя чувствовал. — Шарля убили, — повторил Кими. — Вы очень зря это сделали, — он осекся в своем наигранно злом тоне, увидев, как Ландо потерялся от этой мысли. — Что за реакция? Ты наверняка ведь слышал это. Ты же повязан с этими уродами. Я видел, как ты жался к Джорджу. Не надо делать вид, что ты этого не знаешь.       Ландо растерянно опустил побледневшие руки. Медленно развернулся к ним лицом, встав спиной к обрыву. Слов у него не нашлось. Одно непонимание. Он потерял за ночь близкого друга? Того самого, что его успокаивал и что зашивал ему раны еще вчера утром? Что столько раз ловил его пьяные истерики, когда Оскар в очередной раз от него отворачивался. Пошатнулся, почувствовав, как ноги ослабли. — У-у-у! — Кими обнял Оливера за талию, выглядывая из-за его руки. — А ты чем слушал?       Ландо совсем его не слушал. Помрачнел, пошатнувшись. Его пустой взгляд опустился в пол. Все пытался понять, как так получилось. Но он ведь точно слышал эти слова. Почему не воспринял их всерьез? Оливер наклонился к Кими и шепотом принялся с ним переговариваться. Антонелли поднял голову, с улыбкой смотря на парня, вцепившись в его руку своей здоровой рукой.       Из-за дальнего угла высунулся Пиастри. Нахмурился, смотря на происходящее. Сверху из-за него высунулся Колапинто. — Отвлеки их, пожалуйста, — прошептал Оскар. — Мне надо только, чтобы Ландо отошел от обрыва. Я не смогу даже дотянутся до него после того, что пережил. — Отвлечь? — удивился Франко. — Как ты предлагаешь это сделать? Они оба вооружены. — Ну, ты же умный. Придумай что-нибудь! — взвыл Пиастри.       У Колапинто даже не нашлось никаких слов, одно возмущение. Его даже не за этим брали на это дело! Стянув с плеч портфель с драгоценностями, надел его на спину Пиастри. Озадаченно почесал затылок. Отвлечь двух малолетних придурков оттого, чтобы пристрелить его лучшего друга. Неуверенно выдохнул теплый воздух из легких. Осматрел большое помещение, пытаясь быстро сообразить хоть что-нибудь. Оскар же притих, сам пытаясь решить, как будет вызволять Ландо, который явно попытается из его руки снова выбиться. — Или уведи Ландо на этаж ниже. Надо отодвинуть его от этих психопатов подальше. И я сейчас даже не про Кими с Олли. — Учитывая то, что он был с ними наедине почти полчаса и все несколько выстрелов его явно не повредили, я не думаю, что они опасны для него. — Где рассудок утратил? — шепотом спросил Оскар, задрав голову. — Точно это сказано в адрес Расселла и Ферстаппена?       Франко озадаченно вздохнул и виновато кивнул, признав свои же глупости. Похлопав его по плечам, отошел назад и, набрав ход, побежал торопливо к ним. Кими с Оливером синхронно обернулись. — Что случилось?! — растерянно спросил Кими, увидев испуганный вид Франко. — Там мама тебя ищет. Они с Тото там… — Блять, — тут же выдохнул Кими.       Недолго думая Антонелли с размаха ударил Ландо в плечо, толкнув его к обрыву. Франко сделал вид, что его это не задело. Мальчишки оба бросились вниз по лестнице, захватив его с собой насильно. А Ландо, не удержавшись на ногах, в очередной раз отправился лететь из окна. Его тело буквально соскользнуло через разбитую арку, где острые осколки рамы царапали воздух, как когти, и полетело вниз — на долю секунды мир будто замер, давая ему осознать, что сейчас произойдёт. Едва рука успела остановиться. Пальцы, судорожно изогнувшись, вцепились в обломок деревянной балки — тонкий, шершавый, едва державшийся на одном гвозде. Он впился в дерево так, что занозы вошли под ногти, но Ландо уже не чувствовал боли.        Оскар затормозил у самого края, где пол обрывался в пустоту, и на секунду замер, будто боялся посмотреть вниз. Потом всё-таки посмотрел. И увидел: хрупкая рука вцепилась в деревяшку, пальцы дрожали, белели от напряжения, и с каждым мгновением хватка становилась слабее. Осколки стекла вокруг балки поблескивали, как ледяные иглы. Оскар услышал этот скулёж снова — тихий, надломленный, и что-то внутри него оборвалось. Он заглянул вниз и увидел, как пальцы Ландо соскальзывают с деревяшки — миллиметр за миллиметром, будто время решило тянуться нарочно медленно, чтобы каждый из них успел прочувствовать этот ужас. В последнюю секунду он рванулся вперёд и успел схватить запястье Ландо — крепко, до хруста, не давая ему упасть. И тут же почувствовал, как его самого потащило следом в обрыв, как будто сама пустота тянула его вниз. Успел схватить запястье в последнюю секунду. — Не дергайся, — взвыл Оскар, почувствовав, как его потащило следом в обрыв. Словно что-то вполне реальное его сейчас выталкивало следом. — Ландо, не бойся.       Ландо на секунду перестал дёргаться. Его глаза, расширенные до предела, смотрели вверх, прямо в лицо Оскара, и в них было столько паники, что она почти обжигала. Он хотел что-то сказать, но из горла вырывалось только прерывистое дыхание. Его пальцы обвили чужое запястье. Он задрал голову. Болтал ногами, пытаясь хоть за что-то зацепится. Заметил, как рука Оскара съехала уже по локоть к нему. — Не дергайся, я тебя умоляю. — Пиастри с трудом держал его за руку,— Дай мне вторую руку. Просто хотя бы вытащи ее.       Ландо вытянул ему вторую руку — больную, израненную, пальцы дрожали так, что казалось, они вот-вот разожмутся сами собой. Он вцепился в Оскара, но хватка была не отчаянной, а какой‑то обессиленной — будто он уже не пытался удержаться, а просто хотел почувствовать, что рядом есть кто‑то живой. Он постарался расслабиться и больше ни за что не хвататься — ни за балки, ни за осколки, ни за собственные страхи. Просто доверился ему. Иного выхода не было: если он снова начнёт дёргаться, они оба свалятся вниз. Оскар вцеплялся второй рукой в запястье Ландо — теперь уже обеими, до побелевших костяшек, будто пытался передать ему свою силу через этот хват, как будто можно было перелить решимость из себя в другого. Под пальцами чувствовались бинты — тонкие, когда‑то белые, а теперь серые от пыли и бурые от крови. Они все были мокрые, липли к коже, и от этого хватка становилась скользкой, ненадёжной. Оскару было просто страшно — это не тот холодный, расчётливый страх, который помогает думать, а самый настоящий, липкий, от которого дрожат колени и хочется зажмуриться. — Отпусти меня, — прошептал вдруг Ландо. — Смерть от меня уже не отступит. — Я-то? — Оскар ему улыбнулся — криво, отчаянно, хотя ему было невероятно страшно. Улыбка вышла жалкой, но он всё равно её держал, потому что знал: если он сейчас перестанет улыбаться, Ландо окончательно поверит, что всё кончено. Он скользил по полу, крепко вцепившись в ледяные руки Ландо, чувствуя, как собственные ладони горят от напряжения, как пол царапает локти, как каждый сантиметр даётся ценой последних сил. — Нет, Ландо, уже без шансов.       Пиастри с трудом выгнул спину, растянувшись по полу, сам словно лягушка. Собрал последние силы. — Не сопротивляйся. Я сейчас тебя вытащу, — заверил его Оскар, задыхаясь от нагрузки.       И тут с улицы раздался резкий вскрик — громкий, отчётливый, будто кто‑то выкрикнул команду прямо под окнами: — Mira! Ландо обернулся — всего на миг, но этого хватило. Он увидел, как охрана внизу похваталась за оружие: стволы взметнулись вверх, синхронно, как по команде, будто сама земля под ними стала враждебной. Он зажмурился, понимая, что сейчас случится — не «может случиться», а именно случится, и от этого понимания внутри всё сжалось в тугой ледяной комок. Оскару стало не по себе — не от страха, а от той холодной ясности, которая приходит, когда понимаешь: собираться с силами просто некогда. Если он сейчас хоть на секунду замешкается, Ландо не спасти. И он дёрнулся — резко, всем телом, вкладывая в этот рывок остатки сил, и наполовину затащил Ландо в особняк, будто пытался впихнуть его обратно в безопасность, как в узкую щель, которая вот-вот закроется. Быстро перехватив за худи, перевернувшись с ним в обнимку, в последнюю секунду успел отдернуть. Пули высекли искры из камня у самого края проёма, прошлись по раме, сорвали щепки с косяка — и всё это в считанных сантиметрах от того места, где только что были их ноги. Оскар устало выдохнул. Голова упала на пол. Он вцепился в Норриса, словно боялся, что он снова куда-нибудь вывалится. Ландо же лежал, зажмурившись, вцепившись в ноги Оскара, обняв их двумя руками. — Почему ты не дал мне умереть? — дрожащим голосом спросил Ландо. — Ты мне не дал, и я тебе не могу, — признался шепотом Оскар, погладив его по спине. — Тебя не задело? — Нет, я в порядке. Я не… Я не ожидал, что ты спасешь меня. Особенно после всего того, что между нами происходит последнее время, — Оскар лежал, уставившись в потолок, крепко сжав его худи в руках. Дышал очень тяжело, борясь с медленно подходящим ужасом того, что его тело опять едва не оказалось полетевшим за борт. — О чем ты?       Ландо выпустил его ноги из своих рук. Улегся просто внаглую сверху, уперев руки около его головы. Оскар даже растерялся, похлопав глазами. Его руки легли на пол. Он попытался себя успокоить тем, что больше никуда не падает. И тем, что Ландо в порядке. Он справился с задачей не дать ему погибнуть и даже не умер сам. Заслужил себе палочку Киндер Макси с утренним кофе. — Я прекрасно чувствую, как разочаровываю тебя с каждым днем. Как ты перестал тянуть ко мне руки. Перестал улыбаться. Перестал слушать. Ты больше не смотришь на меня с любовью. Тебе не интересно мое тело. Я вызываю у тебя лишь отвращение. Сука, пять языков любви — все перепробовал, но ни один не подходит. Я, честно, сука, все перепробовал: слова поощрения, время, подарки, помощь, прикосновения. Все мимо тебя летит. Плевать тебе на все это, — он настолько резко осадил Оскара претензией, что до бедолаги не сразу дошло, что ему пытаются сказать. Не успел стряхнуть с себя ужас очередного обрыва, так теперь вот это. — Скажи мне правду. Ты жалеешь о пятнице? Жалеешь о том, что я тогда встретил тебя? — спросил в лоб Норрис, уставившись в светло-карие глаза, что даже не моргали. — Жалеешь, что проснулся тем утром? Я тебя спрашивал не раз, все ли в порядке. Заботился о тебе, — Оскар обреченно смотрел на него, ничего не отвечая. Вжимался спиной в пол, не зная, как выбираться из происходящего. Его зажали в ловушку. — Это было, блять, — резко вскрикнул он, — единственным моим решением! И ты даже за него меня ненавидишь. — Это не так, — едва слышно сказал Оскар, не зная, куда деваться. Ему не дали одни чувства прожить и хоть немного успокоиться, как тут же облили другими. Хотелось взвыть от собственной беспомощности. — Тогда скажи мне правду. Скажи, что жалеешь о той пятнице! Скажи мне это в лицо. Поступи так, чтобы я тебя не простил уже никогда, — Пиастри продолжил молчать. За него все решили. Ландо шумно выдохнул. — И это ты мне еще говоришь «поставь меня в известность». Ты всегда таким был. Ты всегда все решал. И всегда оказывался прав. И мне ничего делать не надо было. Все, что мне остаётся, просто держаться за тебя. Беззаботно, словно ребёнок. А я хотел сам решать, как мне жить. Пускай порой и не правильно. — И к чему это привело? — фыркнул Оскар и указал на его руку. — Вот к этому? К тому, что ты изобрел «шестой» язык? Язык боли, саморефлексии и взаимного саморазрушения. Ты же знаешь, что это не выход. — Зато мне легче стало, — обреченно прошептал Ландо. — Потому что я сам это решил. — Тогда мое мнение не имеет значения, — Оскар отвел взгляд, тихо дополнив. — Если хочешь уйти — иди прямо сейчас. Если считаешь, что без меня будет лучше — поступи так, как посчитаешь нужным. — Разреши вопрос? Один, но он может быть невероятно больной. Ты имеешь право не ответить на него, если он будет слишком больной. Можешь ответить позже, когда сможешь, если захочется, — Пиастри неуверенно кивнул. — Ты больше не берешь оружие в руки из-за какой-то ситуации, которую я уже не помню, потому что наверняка был как обычно пьяный, а тебе пришлось меня защищать? — Оскар поджал губы, смотря в зеленые глаза. — Наверняка ведь убил кого-то. И наверняка в этом как-то был завязан Хэмилтон, а может быть и Расселл, да?       Пиастри захотелось закрыться от него. Захотелось оттолкнуть и сбежать. Его ловили на месте преступления — даже это было меньше позорно, чем сейчас получить ледяной водой в лицо. Вместо благодарности за спасение — прямая претензия? Он поджал губы. Затылок коснулся ледяного пола. Глаза закрылись. Он лежал под ним не закрывающийся. Уязвимый. И молчал. Предательски молчал. Ландо взвыл. Упер локти в его плечи, свесив больные кисти к полу. Они все посиневшие и ледяные, похожие на отнимающиеся из-за некроза культи. Но глаза, не моргая, смотрели на Оскара, выжидая ответа. Минута полной тишины. Вывод был сделан. — Я понял твой ответ, — выдохнул вдруг Ландо и, оттолкнувшись от его крепких плеч, принял вертикальное положение.       Ландо положил руки на крепкую грудь Оскара — не чтобы оттолкнуть, а чтобы просто за что‑то держаться, пока мир вокруг качается, будто палуба в шторм. Оскар же взял Ландо за запястье и, собравшись с духом, осмелился задрать кислотный рукав. Ткань поддалась неохотно — прилипла к коже, пропитанная потом и кровью. Под ней открылся грязный, потемневший бинт, туго обхватывающий предплечье. Пальцы Оскара скользнули по инородному предмету, прятавшемуся под повязкой — твёрдому, угловатому, будто там под слоями марли был зашит кусок металла или стекла. Глаза Оскара остановились на руке, и его взгляд переменился. Стал совсем печальным — не от жалости, а от той горькой ясности, когда понимаешь: всё это время Ландо тащил на себе куда больше, чем показывал. Он видел, как тот шутил, дерзил, притворялся лягушкой, лишь бы никто не заметил, как ему больно. И вот теперь эта боль вылезла наружу, упрятанная в бинт, как в кокон. Пальцы с холодными кончиками медленно обвили чужое запястье — осторожно, но крепко, чтобы Ландо не вырвался, не сбежал в свою привычную браваду. Кожа под пальцами была слишком горячей — жар говорил о воспалении, о том, что рана давно кричит о помощи, а он её игнорировал. Бинт ещё и мокрый — не только от крови, но и от пота, от бесконечного напряжения, от попыток держаться. Вот пальцы медленно сомкнулись в мёртвой хватке — не грубой, но такой, которую не разорвать. Ландо дёрнул рукой, попытавшись её достать, будто хотел спрятать её обратно, сделать вид, что ничего нет. Но Оскар, пошатнувшись от усталости, не разжал хватку. — Не трогай меня! — вскрикнул Ландо, голос сорвался на хриплый надлом, будто даже этот крик отдался болью в каждой клетке тела. Но рука все еще не разжалась. — Оскар, пожалуйста, — голос стал тише. — Еще раз рискнешь исцеляться через боль — я к тебе не вернусь, — Ландо дёрнулся, будто хотел вырваться не из рук, а из самой этой заботы, которая вдруг стала невыносимой. Чужая рука разжалась. Он едва не завалился набок — ноги не держали, коленки предательски подгибались. — Да и пожалуйста. Уебывай.       Оскар раскрыл свою руку и уставился на окровавленные пальцы. Снова его кровь на нем. Его холодный взгляд остановился на руках. Ландо отполз на его бедра. Пиастри поднял ноги, не дав ему свалить. Положил чистую руку на его ногу. — Протяни мне ее. — С чего вдруг? — выдохнул Ландо и спрятал руки за его ноги, выгнув слегка спинку. Слезать с него совершенно не хотелось. Он был очень теплый. — Ты меня поцелуешь? — Не шантажируй меня. — Почему ты стал таким со мной? Просто перестань мне врать. Ты же знаешь, что я тебе не враг. От меня не надо защищаться. — Ферстаппена поменьше слушай. Я слышу его слова в твоем разговоре, — Оскар вытянул руку, раскрыв ее окровавленной ладонью вверх. — Смелее. Ты же знаешь — я сам тебя боюсь.       Ландо вытянул руку и осторожно вложил ее в чужую. Оскар был осторожен. Медленно задрал рукав, развернув руку внутренней стороной вверх. Осторожно прощупал хрупкие косточки. Прекрасно почувствовал как они ходят ходуном под кожей. У него все это время была сломана рука? Пальцы поскользили дальше по намокающему бинту. Тут кости целы, но внутри все очень горячее. — Ферстаппен извинился за тебя передо мной, — шепотом сказал Оскар и потянул руку осторожно на себя. Ландо пришлось наклониться чуть ближе. Вторая рука уперлась около чужого бока. — Но надо извиняться не ему, а мне, — он мягко коснулся губами согнутых пальцев руки с ободранными костяшками. — Прости, что я весь вечер делаю глупые решения. Прости, что подставляю тебя под удар, — Ландо раскрыл пальцы и прижал руку к его покрасневшей щеке. Наклонился чуть ближе. — Прости за все, что я тебе причинял. Ты не вызываешь у меня отторжение — это делают следы чужих рук на тебе. Ты не вызываешь у меня злости — я просто не люблю, когда ты не слушаешь меня и мне приходится с тобой быть не близким, а воспитательницей в детском саду. — Почему ты так поступаешь со мной? — едва слышно спросил Ландо, не в силах отвести взгляда от его пухлых губ, касающихся его руки. — О каком отторжении идет речь, если ты даже ни разу мне не сказал, что я тебе нравлюсь? Все это время это что-то странное, вообще не знаю я, как это все трактовать, — он задыхался от собственных чувств и обиды. — Блять. Зачем ты делаешь это?! Неужели я тебе нравлюсь в таком состоянии? — Прости, тебе, наверное, кажется, что если я становлюсь холодным, то у меня больше нет к тебе чувств. Это не так. Я боюсь того, что касается моего сердца. Поэтому я всегда бегу от этого. Я отхожу от тебя ровно в тот момент, когда начинаю к тебе привязываться. Потому что чувствую, что становлюсь от тебя зависимым. Мои чувства слишком глубоки. Моя зависимость от тебя тотальна, и если ты не выберешь меня до конца жизни, я провалюсь под лед, откуда уже не смогу вылезти. И ты меня можешь ранить сильнее, чем я могу выдержать. Я все еще не привык к тому, что ты меня любишь, и не знаю, что с этим делать. Я боюсь всей зависимости от тебя. Боюсь твоей власти надо мной. Боюсь, что ты поймешь, насколько я в тебе нуждаюсь, что воспользуешься этим, и однажды потом просто уйдешь, оставив меня одного с моим сожалением. Для меня всегда было проще отскочить, сделав вид, что ты меня не ранил. Я боюсь боли, которую ты можешь мне принести — я ее точно не выдержу. Ты единственный оставался со мной все это время. Я всех за эти десять лет отмел. И только ты остался рядом. — Почему ты этого боишься? — осторожно спросил Ландо. — Я ведь не сделаю тебе больно. — Ты уже делал так. Ты уже так поступал. Второго такого раза я просто не выдержу.       Ландо впал в ступор, склонившись над ним. Оскар не отводил взгляда. Позволил ему увидеть весь его страх и невероятную боль. Ландо запустил трясущуюся руку в чистые волосы. Молчал, любуясь им. Все таким же уязвимым под ним. — Ты никому не даешь вторых шансов. Почему мне дал? — Потому что ты давал их мне все это время. И сильно больше. И я вижу, что с тобой происходит. Это все моя вина. Прости, что я сделал тебя таким. — Я слишком больно тебе сделал? — Оскар притих. Отвел взгляд. — Как давно это было? — Почти три года назад. Я пытаюсь тебя простить за это. Такие тогда были обстоятельства. Тогда ты просто иначе поступить не мог. И не надо даже пробовать ничего вспомнить. Если алкоголь смыл в тебе этот поступок или память спрятала все в черный ящик — не лезь туда и не тяни руки. Так тому и быть. Я переживу. И не такое переживал. — Ты боишься моей власти над собой? — не веря все еще его словам, переспросил Ландо. — Да я же… перепуганный до ужаса. Сам всего боюсь, — он впал в ступор. — Подожди, что ты сказал? У тебя ко мне есть чувства?       Оскар положил руку на его щечку. Ландо наклонился к нему. Остановил взгляд на пухлых губах. Светло-карие глаза задержались на усталом лице. Он привык держать его на расстоянии вытянутой руки, но этим признанием осмелится опустить наконец их. Осмелится пустить ближе, как уже пробовал однажды. И страшно. И жутко. Он остается без щита и доспехов. Открыв рот и выдав признание, показывает свои слабости. Первый раз в жизни рискнет это сделать. А потом будет стоять и ждать — ударит или нет? Будет ли снова так же больно? — Я так сильно нуждаюсь в тебе, так… люблю тебя, что сам боюсь этих чувств, — прошептали почти беззвучно губы. Ландо замер. Услышанные слова поставили его в ступор. Казалось, что весь мир взял паузу. Ему никогда не доводилось слышать такое от Оскара. Ни разу в жизни этого не звучало. Много от кого было, но только не от чертового Пиастри, который сам несколько тысяч раз в месяц слышал эти слова в свой адрес. — Я настолько не уверен в том вихре, что ты поднимаешь внутри меня, что мне проще тебя оттолкнуть, чем с этим разбираться. Я не умею распознавать чувства любви. Но ни на что другое это не похоже. Но даже твои поступки этот вихрь не утихомирили. Он только больше. Это не ненависть. Не страх. Это настоящая зависимость. Метровое стальное доверие на моей шее, что меня душит. А я все делаю вид, что этого не существует. Если я это проигнорирую, вдруг оно уйдет?       Ландо медленно выпрямился, нависнув над ним. — Я не хочу тебя душить. — Ты уже делал это, — выдохнул Оскар, чувствуя, как краснеет. — Я не хочу делать тебе больно. — Ты уже это делал, — его глаза покраснели. — Меня незачем бояться. Я безвредный. — Ты уже меня напугал. Ты мне уже навредил, — голос сломался от боли. — Я слабый. — Ты сильнее меня, — всхлипнул Оскар. — И я не могу дать тебе отпор. — Я никогда не замахнусь на тебя. — Ты уже ударил меня. Ты уже поднимал на меня руку.       Ландо прекрасно почувствовал, как его руки вцепились в его тело до боли. Замер, смотря на слезы, что потекли по щекам. Что же он сделал такого, что Оскар теперь на него вот так реагирует? Наклонился ближе. Оскар впился первый в него жадным поцелуем. Ландо уперся руками около головы, свалившись на него. Он чувствовал, как быстро бьется чужое сердце. Насколько жадный поцелуй от Оскара. Он словно сам себя пытался понять через него. Его руки сжали ткань худи и, задрав ее, легли на голую спину. Ландо схватил его за волосы, чувствуя, как его переполняют чувства. К нему словно желание жить возвращается. Он так давно себя не чувствовал живым. Почувствовал, как слезы побежали по щекам, упав на его руки. Медленно отстранился, приоткрыв рот, издав довольный стон. Пиастри лежал под ним, раскрыв глаза. Весь в слезах. Не дышал, словно пытаясь осознать что произошло. — Что я сделал, что ты на меня теперь реагируешь вот так?       Оскар ничего ему не ответил. Закрыл глаза, чувствуя, как его сжирает стыд за все сказанное. Лучше ни с кем не делиться ничем — иначе его слова и мысли станут оружием против него. Его любовь — это слабость. Слезы градом текли по лицу. Его раздирали собственные чувства. Ландо убрал от него руки. Только выпрямил спину, похлопав глазами, как услышал шаги. — Забудь, что я сказал. Это все неправда. — О, лежат, смотри. Кукуют, — усмехнулся Ферстаппен, решительно шагая к парочке. Следом за ним шел мрачный как, туча Джордж, волоча за собой винтовку за ремешок. — Здарова, бандиты.       Джордж вывалился из мыслей, влетев в Макса, едва с ног его не сбив. Его глаза осмотрели происходящую картину. Оскар тут же отвернулся, прикрыв руками лицо. Расселл подкинул винтовку, и наставил ее на Оскара. Макс схватил ее за ствол, отведя в сторону. Ландо же зажмурился, свалившись на Пиастри, закрыв его собой. Раздался выстрел. — Уебок! — сорвался на крик Джордж. — Ну что, сука?! Сейчас я с тебя за все спрошу! — он перезарядил винтовку, оттолкнув Макса от себя с такой силой, что тот свалился на пол, и наставил оружие на них.       Оскар зажмурился, чувствуя, как его сжирают эмоции. Он в ловушке.