Сᴋʙᴏɜь ɯуʍ Tokyo

      Концерт в Тампе останется в памяти надолго. Внимательные фанаты уловили перемену в настроении Чонгука, а также заметили, что Чимин сидел рядом с Тэхёном на противоположном конце круговой сцены. Этим наблюдением поклонники тут же поделились в социальных сетях.       Кто следил за группой не первый год, понимали: такие детали — не случайность. В воздухе витало напряжение, которое не могли скрыть ни ослепительные улыбки, ни отточенные движения. Казалось, что привычная синхронность уступила место осторожной дистанции.       Особенно это бросалось в глаза, когда Чонгук, обычно неизменно тянувшийся к старшим, намеренно отводил взгляд, сосредотачиваясь на пустом пространстве перед собой.       Поклонники, вооружённые профессиональной оптикой и десятикратным увеличением, быстро составили хронологию вечера. В первой части концерта Чимин держался подчеркнуто близко к Тэхёну, их плечи почти соприкасались во время совместных переходов. А их совместные танцы давали сомнения в их дружбе, это виделось, как танец влюблённых.       В финальной речи, когда остальные участники рассыпались в благодарностях к фанатам, эти двое едва ли не открыто играли в опасную игру — их взгляды сплетались в вызывающем танце, а каждое нечаянное прикосновение дышало запретной близостью.       Чонгук не отрывал от хёна жгучего взгляда. Малейшее касание к нему другого человека отдавалось в груди удушливой волной ревности, острыми когтями впивалось в сердце.       Фанаты всегда переживали за его шею и шутили по этому поводу: они молились лишь о том, чтобы у Чонгука был искусный массажист, который после каждого ослепительного шоу или громового концерта умелыми руками возвращал жизнь его занемевшей истомлённой шее.       За кулисами царила та особенная тишина, которая бывает только перед бурей. Чимин, уже смывший с лица сценический макияж, сидел в углу гримёрки, рассеянно водя пальцем по экрану телефона.       Тэхён рядом делал вид, что переписывается с кем-то, но его взгляд то и дело скользил по отражению Чимина в тёмном стекле. Они не обменялись ни единым словом, но воздух между ними искрился — как тетива, натянутая до предела, готовая лопнуть от малейшего прикосновения.       Каждое движение одного отзывалось в другом едва уловимой дрожью, будто их сердца бились в унисон, но на разной частоте. Они были лучшими друзьями, но, глядя на них, фанаты гадали: «А просто ли они друзья?»       Намджун сосредоточенно выводил строки на планшете, а Джин, Юнги и Хосок скрупулёзно разбирали каждую ошибку в хореографии, которую могли допустить.       Дверь резко распахнулась. Чонгук вошёл без стука — его обычно мягкие шаги теперь звучали жёстко и целеустремлённо. В руке он сжимал бутылку воды, но даже не поднёс её к губам. Его взгляд мгновенно нашёл Чимина, и в этом взгляде было всё: боль, гнев и мольба, которую он никогда не произнесёт вслух.       Тэхён поднял голову, и их глаза встретились в безмолвной дуэли. Чонгук не сказал ни слова, но всем своим видом дал понять — он видел всё. Каждое касание. Каждый взгляд. Каждую секунду, когда Чимин выбирал не его.       — С дверью поаккуратнее, — обронил Чимин, откладывая телефон в сторону.       — Выдержит, — процедил сквозь зубы младший.       Взгляд скользнул по гримёрке, зацепился за вазу — и через миг он уже шагал к ней.       Намджун оторвался от ноутбука. Остальные мемберы тоже настороженно подняли головы, проводив Чонгука тревожными взглядами. Припомнив уговор между этими двоими, Намджун произнёс с расстановкой:       — Кажется, нам пора на воздух. Только умоляю, не разнесите здесь всё. Тэхён, ты тоже с нами.       Когда все вышли, Чонгук не выдержал — ваза полетела в стену и разбилась вдребезги.       — Гук, какого чёрта? — крикнул Чимин.       — Я думаю, ты сам всё понял. Объясни, что это было на сцене?       — Ты про Тэ?       — И не только. Намджун, Хосок, Юнги. Но с Тэ… вы флиртовали так, что это походило на… — Чонгук запнулся, слово застряло в горле, так и не сорвавшись с губ.       — Это глупо, Чон. Мы всё равно будем взаимодействовать со всеми — этого не изменить. Мы артисты. Мы группа.       — Может, и глупо. Но я не хочу, чтобы они так откровенно раздевали тебя глазами.       Ссора взметнулась ураганом — стены вздрагивали от крика, воздух плавился от напряжения, а между ними уже полыхала пропасть, которую не замостить словами.       — Теперь понимаешь, как это больно — видеть любимого и не иметь возможности подойти, когда он так увлечён другим. А я, как «прилипала», всё это время кружу рядом и не смею приблизиться? — голос Чимина сорвался на крик, ситуация начинала его бесить.       Каждое слово, которым хён называл себя, вонзалось в Чонгука острой иглой. Он не хотел этого слышать. Не мог. Потому что знал: Чимин — самый лучший. И вдруг его осенило.       — Ты сейчас про то рукопожатие с Тэхёном на сцене, а потом — в гримёрке?       — Я видел, как тебе было весело, какой ты был счастливый в этот момент, — голос Чимина дрогнул, словно струна, готовая лопнуть. — А мне в тот момент хотелось кричать.       — Но почему ты молчал? Почему не сказал сразу, что я переигрываю? Мы же договаривались, безмолвие нас убивает.       — И что бы я сказал? «Чон, ты делаешь мне больно»? Прямо на сцене, под светом прожекторов, на весь стадион?       — Да, — голос Чонгука взлетел, резанув воздух, как лезвие.       — Знаешь, что я понял за эти два дня в Тампе?       — Что?       — Мы поторопились раскрывать свои отношения. Мы сжигаем себя этой ревностью. Дотла.       — Детка… ты понимаешь, что сейчас сказал?       — Я всё понимаю. — Чимин опустил глаза, но голос его дрогнул. — Мы не сможем быть вместе.       Глаза старшего наполнились влагой. Он судорожно схватился за кольцо, подаренное Чонгуком — единственное тепло, что ещё связывало их. Легко потянув, снял его, взял младшего за руку и вложил кольцо в дрожащую ладонь. Чтобы любимый мальчик не увидел этих предательских слёз, он шагнул за дверь гримёрки и, почти беззвучно, выдохнул в пустоту:       — Прости.       Чонгук взглянул на свою ладонь, на кольцо — и, не раздумывая ни секунды, вылетел следом, чуть не сбив Хосока дверью.       — Эй, поаккуратнее! — Но, взглянув на младшего и его влажные глаза, Хосок встревожился. — Что случилось?       — Чонгук, объясни, что произошло! — подошёл Джин, и за ним подтянулись остальные.       — Чимин вылетел из гримёрки, как ошпаренный, — проговорил Намджун.       — Всё потом. Куда убежал Чимин?       — Он ушёл в сторону выхода, — тихо ответил Тэхён.       Юнги вдруг понял: они всё же поссорились. И эта ссора — не мелкая, не проходная. Она разрывала тишину, как гром. Он схватил младшего, развернул к себе и процедил:       — Если ты его обидишь, я не посмотрю, что ты младший, понял? Я видел, что происходило на сцене.       — Мин, отпусти. Именно сейчас всё и решится. — Голос Чонгука сорвался, но в нём звенела решимость. — Я не хочу его потерять из-за нашей ревности друг к другу. Ни за что, только не сейчас.       Чимин бежал по длинному коридору стадиона, не разбирая дороги. Сердце колотилось где-то в горле, заглушая эхо собственных шагов. Он не знал, куда направляется — лишь бы подальше от этой гримёрки, от разбитой вазы, от кольца, которое теперь лежало не на его пальце, а в чужой ладони.       Воздух обжигал лёгкие, но он не останавливался, пока не уткнулся в тяжёлую пожарную дверь. Рывком толкнув её, Чимин вывалился на пустынную парковку — ночной воздух Тампы ударил влажной духотой, смешанной с запахом асфальта и остывающего металла.       Он опёрся руками о бетонную стену, пытаясь выровнять дыхание, но в груди всё равно разрывалось что-то большое и горячее. Охранник Кан бросился следом, но оставался на расстоянии, так было необходимо для безопасности артиста.       Слёзы навернулись внезапно — он даже не успел их сдержать. Чимин закусил губу до крови, запрокинул голову, глядя в тёмное небо Флориды, где ни одна звезда не светила ему сейчас утешением.       В голове лихорадочно сменялись картинки: Чонгук, входящий в гримёрку с этим взглядом, разбивающий вазу, сжимающий в руке кольцо, которое Чимин носил не снимая. «Мы поторопились раскрывать свои отношения», — повторил он шёпотом свои слова, и они обожгли сильнее, чем любая измена.       Потому что это не было ложью — это было страшной правдой, которую он сам боялся признать. Сцена, камеры, тысячи глаз — они действительно сгорали в этом пламени, и искры летели на всех, кто оказывался рядом.       Чонгук выбежал на улицу, но Чимина нигде не было видно. Фонари пустого паркинга отбрасывали длинные тени, и в каждой из них младшему мерещился силуэт любимого.       Сердце колотилось где-то в горле, сжимаясь от отчаянной мысли, что он может не успеть, что Чимин исчезнет навсегда, растворится в ночной темноте, оставив его одного с этим проклятым кольцом в ладони.       Кан подошёл к нему и кивнул в сторону, сам же ушёл оставаясь в тени.       — Чимин! — крикнул он в пустоту, и голос его прозвучал глухо, почти надломленно. — Пожалуйста, не уходи!       Из-за угла послышался шорох. Чонгук рванул туда, и сердце пропустило удар: Чимин стоял, прислонившись спиной к бетонной стене, опустив голову, сжав кулаки так, что побелели костяшки. Он не плакал — но его плечи мелко дрожали, словно он сдерживал бурю внутри.       — Зачем ты пришёл? — тихо спросил Чимин, не поднимая глаз. — Я всё сказал.       — Нет, не всё. — Чонгук шагнул ближе, замер в полушаге, боясь спугнуть. — Ты сказал, что мы не сможем быть вместе. Но ты не спросил меня, хочу ли я этого. А я не хочу. Я никогда не хотел ничего так сильно, как быть с тобой.       Чимин наконец поднял голову, и в его глазах блеснула такая боль, что у Чонгука перехватило дыхание. Хён шагнул к нему сам — и повисла секунда, когда мир сузился до одного дыхания, одного взгляда.       — Я думал, что смогу, но я больше не вынесу этой ревности, Чонгук, — выдохнул Чимин, и голос его наконец дрогнул. — Я не хочу чувствовать себя ненужным, когда ты касаешься других. Я не хочу смотреть, как ты улыбаешься кому-то так, как должен улыбаться только мне!       — Тогда перестань смотреть, — прошептал младший, беря его за руку, и вложил в неё кольцо. — Я не возьму его обратно, потому что оно не моё. Оно наше. И если ты захочешь его забрать, тебе придётся забрать и меня — целиком, со всей моей дурацкой ревностью, со всеми моими ошибками. Или оставь нас обоих здесь, в Тампе, разбитыми вдребезги. Надень его обратно. И обещай, что если тебе станет больно — ты скажешь мне сразу. Я научусь слышать тебя, даже когда ты молчишь. Просто не уходи.       Чимин смотрел на него — на этого мальчика, который вырос в мужчину у него на глазах, который разбивал вазы и стены, но никогда — его сердце намеренно. И в груди что-то щёлкнуло, как замок, который наконец-то открыли правильным ключом.       Он шагнул вперёд сам — и через миг кольцо снова было на его пальце, а Чонгук — в его руках, пахнущий потом, адреналином и той единственной горьковатой нотой, которую Чимин узнавал из тысячи.       — Мы не сгорим, — выдохнул старший куда-то в плечо младшего, чувствуя, как тот вздрагивает от каждого слова. — Мы научимся гореть, не сжигая друг друга.       Недалеко мелькнула тень — Намджун, убедившись, что всё в порядке, беззвучно прикрыл за собой дверь, оставляя их наедине со своей любовью.       Луна над Тампой медленно выползала из-за облаков, серебря пустынный асфальт парковки. Чимин чувствовал, как под пальцами бьётся пульс Чонгука — бешеный, неровный, но живой.       Тот обнимал его так, словно пытался вместить в одно объятие все пропущенные дни, все несказанные слова, все страхи, что копились годами. Где-то вдалеке загудел самолёт, взмывая в ночное небо, и Чимин подумал, что это, наверное, последний рейс из Тампы, уносящий чужие надежды и чужие слёзы, но не их.       Намджун вернулся в гримёрку, где Хосок уже собирал осколки вазы в пластиковый пакет, тихо чертыхаясь сквозь зубы. Тэхён сидел на диване, уставившись в одну точку на стене, и только когда лидер положил руку ему на плечо, выдохнул:       — Они… нормально?       — Кажется, да. — Намджун устало потёр лицо. — Оставим их на пару минут.       — Чёрт, — выдохнул Юнги из угла, где стоял, скрестив руки на груди. — Я говорил им обоим, что это дерьмо однажды рванёт. Но они же у нас гении драмы.       — Зато теперь будет что вспомнить на пенсии, — хмыкнул Хосок, завязывая пакет. — Идёмте, парни. Дадим им ещё немного тишины.       Чимин отстранился первым, но только чтобы заглянуть Чонгуку в глаза — красные, опухшие, но уже не безумные, а полные той щенячьей преданности, от которой у старшего сжималось сердце уже тринадцатый год подряд. Он провёл большим пальцем по скуле младшего, стирая дорожку слезы, которую тот даже не заметил.       — У тебя кровь на губе, — хрипло сказал Чимин. — Ты её прокусил, когда кричал.       — А ты — когда молчал, — ответил Чонгук, касаясь пальцем уголка губ хёна. — Мы теперь квиты.       Тишина повисла между ними тягучей, тёплой, как флоридский воздух. Чимин взял его за руку — и на этот раз не для того, чтобы оттолкнуть, а чтобы повести обратно к двери, за которой их ждали остальные.       На полпути он остановился, поднял голову к небу — и впервые за вечер звёзды показались ему не равнодушными, а просто ждущими, пока он заметит их свет.       — Знаешь, — тихо сказал Чимин, не оборачиваясь, — я думал, что любовь — это когда ты готов умереть за кого-то. А сейчас понимаю: это когда ты готов жить с кем-то. Даже если для этого придётся каждый день учиться заново.       Чонгук сжал его пальцы в ответ — крепко, до лёгкой боли, до синяков, которые останутся утром, но будут напоминать не о ссоре, а о том, что они снова выбрали друг друга.       — Тогда учёба начинается сегодня, — выдохнул он, открывая дверь. — И я, чёрт возьми, собираюсь быть отличником!       В гримёрке их встретила напряжённая тишина. Хосок тут же поднялся, будто собирался броситься к ним, но замер, увидев сплетённые пальцы. Юнги медленно выдохнул дым в потолок, но ничего не сказал — только коротко кивнул, и в этом жесте было больше одобрения, чем в любых словах.       Тэхён подошёл к Чонгуку и молча ткнулся лбом ему в плечо — так, как делал в минуты, когда слова казались лишними. А Намджун просто стоял у зеркала, глядя на их отражения, и в его глазах плескалась усталая гордость человека, который привык собирать осколки, но впервые за долгое время видел, как они складываются в целое.       — У меня в сумке есть пластырь, — нарушил тишину Хосок, вытаскивая аптечку. — Чимин-а, дай-ка я обработаю твою губу. А ты, — он ткнул пальцем в Чонгука, — садись и не дёргайся. Если завтра на интервью ты выйдешь с разбитой мордой, фанаты решат, что мы подрались на районе.       — Может, так и скажем, — хмыкнул Чонгук, но послушно опустился на диван, задирая голову, чтобы хёну было удобнее.       Чимин сел рядом, прижимаясь бедром к бедру, и это обыденное касание вдруг показалось важнее всех их криков и слёз. Юнги щёлкнул зажигалкой, закуривая новую сигарету, и сквозь дым пробормотал, ни к кому конкретно не обращаясь: «Ну наконец-то».       Потом был долгий разговор — не выяснение отношений, а просто тихий, уставший обмен фразами, когда каждый пытался объяснить, что чувствовал последние пару дней, пока трещина между Чимином и Чонгуком росла и грозила развалить не только их двоих, но и всю группу.       Тэхён признался, что боялся засыпать, потому что снились кошмары, где они расходятся навсегда. Хосок — что перестал слушать музыку, потому что каждый трек напоминал о том, как они писали её вместе, а теперь не могли смотреть друг на друга.       Юнги молчал дольше всех, а потом просто сказал:       — Я никогда не прощу себе, если вы разрушите то, что строили тринадцать лет. Но я никогда не заставлю вас оставаться, если это разрушит вас самих.       Чимин вздрогнул от этих слов, и его рука сама собой потянулась к кольцу — покрутила его на пальце, проверяя, на месте ли. Он смотрел на Юнги и видел в его глазах не осуждение, а ту глухую, почти звериную верность, которая держала их группу на плаву в самые тёмные времена.       Где-то глубоко внутри него что-то перевернулось — он понял, что их боль никогда не была только их вдвоём. Она расползалась, как круги по воде, задевая каждого из пятерых.       Чимин перевёл взгляд на Чонгука, который всё ещё держал его за руку, и тихо пообещал себе: он научится не только гореть, но и тушить пожары до того, как они перекинутся на чужую территорию.