13. Утро перед рейсом в Мексику.
10 мая 2026 г., 08:48
Дверь их комнаты мягко закрылась, отсекая гул голосов и смех остальных. Чимин, не отпуская руки Чонгука, повёл его вглубь комнаты, к панорамному окну, за которым переливался огнями ночной Эль-Пасо.
В комнате горел лишь мягкий свет от торшера, создавая уютный полумрак. Чимин обернулся, и в его взгляде не было ни тени той игривости, что он демонстрировал на сцене или за ужином. Там была тихая глубокая серьёзность, которая всегда появлялась, когда они оставались наедине.
— Ты слышал, что сказал Юнги? «Только без глупостей», — Чимин усмехнулся, но в голосе звенела странная нотка. — А ведь он прав, Гук. Мы зашли слишком далеко сегодня. Твой взгляд на сцене… я едва не забыл, где мы находимся. А эта хватка пальцами за шею…
— Иди ко мне. Я больше не в силах сдерживать себя. Слишком ты меня помучил на сцене, я безумно хочу тебя, — выдохнул Чонгук, делая шаг вперёд.
— Нам нужно вести себя тише, — улыбнувшись, прошептал старший.
— Я постараюсь не шуметь, — протянул Чонгук, подхватив Чимина под бёдра и сжав в ладонях упругие ягодицы, прежде чем направиться в ванную.
Дверь закрылась за ними почти бесшумно, лишь щелчок замка выдал их присутствие. Освободив друг друга от ненужной одежды, Чимин обхватил ногами талию Чонгука, чувствуя, как сильные руки прижимают его к прохладной плитке стены.
Влажный воздух комнаты смешивался с их прерывистым дыханием, и младший уткнулся носом в изгиб шеи старшего, вдыхая терпкий запах пота и парфюма.
— Душ включить? Чтобы вода заглушила твои стоны, — усмехнулся Чонгук, опуская Чимина на пол и потянув за собой к душевой кабине.
— Я не буду стонать громко, — прошептал Чимин.
— Сомневаюсь, — между поцелуями прошептал Чонгук.
Вода была горячей, почти обжигающей — и это было именно то, что им сейчас требовалось. Пар заволок стеклянные дверцы, создавая иллюзию уединения в их маленьком мирке.
Чимин откинул голову назад, подставляя лицо под струи, и Чонгук не удержался — провёл ладонями по мокрой груди старшего, задевая напрягшиеся соски. Тот тихо выдохнул, прикусив губу.
— Тише, — напомнил Чонгук, хотя его собственный голос дрожал от желания.
Чимин не отставал — его собственное возбуждение выдавало каждое движение, каждый прерывистый вздох, срывающийся с губ. Он проложил дорожку влажных, обжигающих поцелуев по шее младшего, спускаясь всё ниже по груди, пока не достиг напрягшейся бусинки соска с пирсингом, заставив тело под ним выгнуться в немой мольбе.
Чонгук застонал сквозь зубы, прижимая Чимина к мокрой плитке теснее. Вода стекала по их телам, смешиваясь с бисеринками пота, и каждый дюйм обнажённой кожи казался раскалённым.
Младший опустился на колени, не разрывая зрительного контакта, и Чимин затаил дыхание, опершись спиной о стену. Горячие губы сомкнулись вокруг его возбуждённой плоти, и Чимин вцепился в мокрые пряди, запрокидывая голову.
Пар оседал на стеклянных дверцах, размывая очертания их тел, пока Чонгук двигался в ритме, который сводил с ума — то ускоряясь, то замедляясь, дразня и исследуя каждую реакцию.
Чимин прикусил костяшки пальцев, чтобы не закричать, когда волна наслаждения накрыла его с головой, оставляя дрожь в коленях. Младший поднялся, вытирая губы тыльной стороной ладони, и его улыбка была хищной, почти звериной.
— Ты слишком вкусный, когда мокрый, — шепнул Чонгук, прижимаясь губами к уху Чимина, и тот вздрогнул от низкого вибрирующего голоса. — Но я ещё не закончил.
Он развернул Чимина лицом к стене, прижавшись всем телом сзади, и прошептал горячо в самое ухо: — Я сделаю так, что ты забудешь все слова, кроме моего имени.
Чимин упёрся ладонями в прохладный кафель, чувствуя, как внутри разгорается огонь, который невозможно потушить. Чонгук мягко, но настойчиво надавил на плечи старшего, заставляя его прогнуться в пояснице, и провёл языком по мокрой шее, собирая солоноватую влагу.
В этом прикосновении было столько нежности и собственничества одновременно, что у Чимина подкосились ноги.
— Гук, я больше не выдержу, — прошептал старший, оборачиваясь и глядя в глаза младшего сквозь пелену пара и страсти. — Я хочу чувствовать тебя. Каждое движение. Каждый вдох. Пусть весь мир знает, что ты мой!
Чонгук не ответил словами — вместо этого он прикусил мочку уха Чимина, чувствуя, как тот вздрагивает всем телом. Его ладони скользнули по мокрым бёдрам старшего, сжимая ягодицы с той собственнической жадностью, которая просыпалась в нём только в такие моменты.
Младший потянулся за смазкой, которую предусмотрительно захватил с собой, прохладный гель скользнул на его пальцы, мягко блеснув в приглушённом свете. Кончиком пальца он едва коснулся пульсирующего входа, а затем медленно, с осторожной нежностью, ввёл палец до середины фаланги.
Чимин выдохнул сквозь зубы, вцепившись пальцами в край раковины, что стояла рядом с душевой кабиной. Плитка холодила ладони, но внутри всё горело от прикосновений Чонгука.
Второй палец вошёл легче, и старший уже не сдерживал тихий стон, срывающийся с губ. Чонгук двигался медленно, растягивая его с мучительной тщательностью, словно изучая каждую точку внутри. Горячая вода стекала по их телам, смешиваясь со смазкой, и Чимин чувствовал, как колени начинают дрожать от напряжения.
— Ещё, — выдохнул Чимин, почти умоляюще, и Чонгук усмехнулся ему в затылок, вводя третий палец.
Он нащупал ту самую точку, от которой ноги старшего подкосились окончательно, и Чимин впился короткими ногтями в свою ладонь, силясь не закричать. Он прикусил губу до крови, чувствуя металлический привкус на языке.
— Тш-ш, — прошептал Чонгук, убирая пальцы и прижимаясь всем телом к спине Чимина.
Он провёл головкой по скользкому входу, дразня, и Чимин застонал, почти всхлипывая от нетерпения.
— Скажи, что ты хочешь меня, — потребовал младший, его голос был низким и хриплым от желания. — Скажи это.
— Я хочу тебя, — выдохнул Чимин, поворачивая голову, чтобы встретиться с ним взглядом. — Каждую секунду. Каждую минуту. Возьми меня.
Чонгук вошёл одним плавным, глубоким толчком, и мир вокруг них исчез. Вода, пар, плитка — всё перестало существовать, осталось только это ощущение заполненности, которое заставило Чимина выгнуться дугой.
Чонгук замер на мгновение, давая старшему привыкнуть, и Чимин почувствовал, как дрожит его грудь, прижатая к спине. Затем младший начал двигаться — медленно, глубоко, каждый толчок отдавался в теле Чимина дрожью, что растекалась от поясницы до кончиков пальцев.
Они двигались в ритме, который диктовало их общее дыхание — сбивчивое, горячее, смешанное с шумом воды. Чонгук сжал бёдра Чимина, входя всё быстрее, и старший уже не мог сдерживать стоны, что срывались с губ.
Он ощущал, как внутри нарастает волна, и подался назад, встречая каждый толчок, желая продлить этот момент вечность. Чонгук накрыл его ладонь своей, переплетая пальцы, и прошептал на ухо:
— Посмотри на меня. Я хочу видеть твои глаза, когда ты кончишь.
Чимин обернулся, встречая его взгляд, и в этом мгновении не было ничего, кроме них — мокрых, дрожащих, отчаянно любящих друг друга. Оргазм настиг их одновременно — Чимин выкрикнул его имя, чувствуя, как тело сотрясает освобождение, а Чонгук прижался сильнее, уткнувшись лицом в его плечо, с глухим стоном изливаясь внутрь.
Когда пульс немного успокоился, Чонгук вышел, разворачивая Чимина лицом к себе. Он убрал мокрые пряди со лба старшего и поцеловал его — долгим, глубоким поцелуем, в котором смешались соль воды, сладость губ и горечь страсти. Чимин обмяк в его руках, устало улыбнувшись.
— Золотая глава, говоришь? — прошептал Чимин, касаясь губами щеки Чонгука. — Мы только начали её писать, Гук. И я не хочу, чтобы она заканчивалась. Люблю тебя.
— А я люблю тебя, детка, больше всего на свете, — прошептал Чонгук, и его голос дрожал.
Выключив воду, он бережно провёл полотенцем по телу Чимина, стирая капли воды, что переливались на коже, как роса на рассвете. Затем вытерся сам и, подхватив любимого на руки, понёс его обратно в комнату.
Чимин вздохнул, когда его опустили на мягкие простыни, и потянулся за тонким одеялом, укрывая обнажённые тела. Чонгук скользнул рядом, притягивая его к себе, и старший уткнулся носом в ямочку между ключиц, слушая, как бешено колотится сердце младшего.
Чимин закрыл глаза, чувствуя, как сон начинает окутывать его, и последнее, что он ощутил перед тем, как провалиться в темноту — это губы Чонгука, коснувшиеся его виска в безмолвном «спокойной ночи».
Утро ворвалось в комнату тонкими золотистыми лучами, пробивающимися сквозь неплотно задернутые шторы. Чимин пошевелился первым, ощущая тепло чужого тела, прижатого к его спине, и тяжёлую руку Чонгука, обнимающую его за талию.
В комнате пахло влажным бельем, выдохшейся страстью и чем-то родным — тем особым запахом, который появляется только после ночи, проведённой в объятиях любимого человека. Чимин улыбнулся, не открывая глаз, и чуть подался назад, чувствуя, как Чонгук во сне инстинктивно притягивает его ближе, утыкаясь носом в затылок.
— Проснулся? — раздался сонный, хриплый голос у самого уха, и Чимин почувствовал, как тёплые губы касаются его шеи лёгким, почти невесомым поцелуем.
— М-м, — промычал Чимин, лениво потягиваясь и переворачиваясь лицом к Чонгуку.
— Я чувствовал, что ты смотришь на меня, — прошептал младший.
— Не мог удержаться. Ты слишком красивый, когда спишь.
Чонгук фыркнул, но улыбка тронула его губы, и он потянулся вперёд, целуя Чимина в уголок рта. В поцелуе было столько нежности, что у старшего перехватило дыхание.
— Нам нужно вставать, иначе Намджун начнёт ломится в дверь, — выдохнул Чимин, хотя его руки продолжали гладить спину младшего, не желая отпускать.
— Можно мы просто останемся здесь? Навсегда? — Чонгук застонал, утыкаясь лицом в подушку.
Чимин усмехнулся, погладив его по затылку.
— Нельзя, Гук. Но у нас есть ещё полчаса.
Чонгук поднял голову, и в его глазах мелькнул знакомый озорной огонёк.
— Полчаса? — переспросил он, скользя ладонью по бедру Чимина. — Маловато, но я постараюсь уложиться.
Чимин закатил глаза, но не смог сдержать улыбку, когда младший накрыл его тело своим, утягивая в новый, медленный и тягучий, поцелуй. Из-за двери донеслись приглушённые голоса — Намджун кому-то объяснял расписание сегодняшнего дня, а Хосок звонко смеялся, судя по звуку, над очередной шуткой Тэхёна.
Реальность медленно возвращалась в своё русло, но внутри этих четырёх стен, под белоснежной простыней, время текло иначе — медленно, тягуче, как утренний мёд. Чимин поднял голову и встретил взгляд Чонгука, полный чего-то такого бездонного и искреннего, что сердце пропустило удар.
В дверь постучали, и не дожидаясь ответа она распахнулась, в проеме возникла фигура Намджуна, который даже не потрудился скрыть своё крайнее недовольство. Он скрестил руки на груди, глядя на сплетение тел на кровати с выражением человека, который уже не в первый раз становится свидетелем этой картины.
Чонгук лишь натянул простынь повыше, пряча улыбку в плече Чимина, на что старший вздохнул.
— Я понимаю, что у вас тут медовый месяц длится уже пятый год, — голос лидера звучал сухо, но в уголках его губ дрогнула едва заметная улыбка. — Но у нас вылет в Мехико и интервью в национальном дворце, и Хосок уже трижды писал в общий чат. Если вы не появитесь за завтраком, он лично придёт вас выковыривать из кровати. Я предупредил.
Чимин приподнялся на локте, бросив взгляд на тумбочку, где завибрировал телефон. Действительно, семь пропущенных сообщений от Хосока и одно от Юнги с лаконичным:
«Не злите утреннего Хосока, он страшен в гневе».
Чимин фыркнул, провёл рукой по спутанным светлым волосам и уже хотел ответить, но Чонгук, не разжимая объятий, вдруг дёрнул его обратно на подушку, заставляя тихо ахнуть. Младший выглянул из-под одеяла, глядя на Намджуна с прищуром, и его голос прозвучал на удивление серьёзно для человека, который только что прятался от реальности:
— Двадцать минут, хён. Честно. Дай нам собраться. Если мы выйдем раньше — я не отвечаю за то, что твой любимый график рухнет окончательно, потому что мы всё равно не успеем настроиться на перелёт, интервью и концерт.
Намджун закатил глаза так выразительно, что это могло бы войти в историю K-pop, но он лишь покачал головой и закрыл дверь, бросив напоследок:
— Ровно через полчаса жду вас в общей комнате. Опоздаете — сам взбодрю ледяной водой.
Шаги стихли в коридоре, оставив их вновь вдвоём в уютной тишине, нарушаемой лишь отдалённым шумом воды из душа — очевидно, кого-то точно так же разбудил Намджун.
Чимин перевернулся на бок, лицом к Чонгуку, и провёл пальцем по линии его скулы, рассматривая младшего так, будто видел впервые. Утренний свет путался в ресницах Чонгука, делая его взгляд мягче, почти детским.
Он знал, что через полчаса этот человек снова станет глобальной звездой, собранной и сосредоточенной, но здесь и сейчас, в этом беспорядке из взлохмаченных волос и сбившегося одеяла, Чонгук принадлежал только ему. И Чимин позволял себе эту роскошь — смотреть и запоминать каждую чёрточку.
— Двадцать минут, — повторил Чимин, касаясь губами уголка рта Чонгука. — Но они уже начались.
Чонгук ответил поцелуем, но уже без той игривой медлительности. Его движения стали практичными, целеустремлёнными: он провёл рукой по спине Чимина, собирая остатки сна, и мягко отстранился.
Телефон Чимина зажужжал снова — на этот раз от Хосока, приславшего голосовое сообщение, которое они оба проигнорировали. Старший вздохнув, и, чмокнув Чонгука в нос, ловко спрыгнул с кровати, подхватив с пола свою футболку.
— Идём, — сказал он обернувшись, и свет из окна сделал его нагой силуэт почти нереальным, золотым на фоне утренней комнаты. — У нас есть двадцать минут на душ и десять — на то, чтобы украсть у Хосока кофе до того, как он начнёт читать нам лекцию о здоровом образе жизни.
Чонгук театрально застонал, падая обратно на подушку, но спустя секунду уже подскочил, нависая над Чимином и сверкая глазами: — Только при одном условии. Он выдержал паузу, наслаждаясь недоумением на лице старшего.
— Ты первым идёшь в душ. И я с тобой. Экономим воду, знаешь ли.
Чимин рассмеялся — звонко, искренне, запрокидывая голову, и этот смех разлился по комнате тёплой волной, смывая остатки утренней сонливости. Чонгук не удержался и, подхватив Чимина на руки, направился в ванную.
