Банановый экстаз

***

Воздух на кухне был густым и сладким — карамельные ноты сплетались с маслянистым ароматом печёных бананов, создавая нечто совершенно неприличное для половины десятого утра. Я стоял у плиты, помешивая деревянной лопаткой янтарную массу, и чувствовал, как по позвоночнику разливается то самое предвкушение, которое обычно приходит за секунду до первого укуса. — Феликс, — раздалось за спиной хрипловатое, со сна, — что ты опять творишь? Я обернулся. Хван Хёнджин стоял в дверном проёме кухни, щурясь на свет. Его волосы торчали во все стороны, футболка сползла с плеча, а на лице застыло выражение человека, который не понимает, зачем его разбудил сам аромат рая. — Пудинг, — ответил я, как будто это всё объясняло. — Банановый. С карамельной корочкой и взбитыми сливками. Ты будешь дегустатором. — Я буду спать, — зевнул Хёнджин, но его ноги уже несли его к столу, повинуясь какому-то древнему инстинкту. — Это подкуп. — Это любовь, — поправил я, выключая конфорку. — Садись. Он сел. И тогда я понял, что совершаю ошибку. Потому что наблюдать за Хваном Хёнджином, когда он ест что-то по-настоящему хорошее, — занятие, опасное для душевного равновесия. Его лицо, обычно собранное в маску лёгкого безразличия, разглаживается, словно кто-то проводит по нему тёплой ладонью. Глаза темнеют. Ресницы дрожат. Я поставил перед ним небольшую стеклянную креманку. Пудинг — идеально гладкий, цвета топлёного молока с золотистыми прожилками карамели — вздрагивал, когда я опускал ложку. Сверху — шапка сливок и тонкая стружка мускатного ореха. — Давай, — сказал я и сам не узнал свой голос. Слишком тихий. Слишком ждущий. Хёнджин взял ложку. Помедлил секунду, разглядывая десерт с недоверием человека, который привык, что его кормят фастфудом, а тут вдруг — живопись на тарелке. А потом он попробовал. Я видел этот момент в замедленной съёмке, хотя ничего замедленного вокруг не происходило. Тикали часы над раковиной. Где-то за окном сигналила машина. Капал кран. Ложка вошла в пудинг. Поднялась, облепленная кремовой массой. Скрылась между его губ. И тогда Хёнджин закрыл глаза. Я замер. Сначала он просто жевал — механически, как делают все люди в первую секунду, когда вкус ещё не дошёл до мозга. А потом дошёл. Я увидел это по тому, как дёрнулись его пальцы, сжимающие ложку. Как дёрнулись уголки губ — сначала вниз, потом резко вверх. Как по шее побежала волна мурашек, и он даже не попытался их скрыть. — Феликс, — выдохнул он. — Что? — Это… — Он открыл глаза, и я увидел в них то, чего никогда не видел раньше. Какое-то звериное, почти испуганное блаженство. — Что это, чёрт возьми, такое? — Банановый пудинг, — повторил я, хотя понимал, что вопрос был не об этом. — Нет, — Хёнджин отодвинул креманку на сантиметр, потом вернул обратно. Посмотрел на неё так, будто она могла исчезнуть. — Это… у меня сейчас был экстаз. Не иначе. У меня губы онемели. Я забыл, как меня зовут. На секунду я забыл, что я — это я. Он поднял на меня взгляд. Влажный. Растерянный. Счастливый до ужаса. — Феликс, — сказал он очень серьёзно, — мне не нужна жена. — Что? — Я думал, ослышался. — Жена, — повторил он, словно пробуя слово на вкус и находя его пресным. — Мне не нужна жена в будущем. Никогда. Ни завтра, ни через десять лет. Мне не нужен дом с белым забором. Не нужны дети, которые будут орать по ночам. Не нужен никто. Он замолчал. Взял ещё одну ложку пудинга. Отправил в рот. Застонал — тихо, горлом, так стонут, когда прижимаются к горячей коже. — Мне нужен ты, — договорил он, облизывая ложку. — И твой пудинг. В таком порядке. Я опёрся руками о столешницу, потому что ноги вдруг перестали меня слушаться. Сердце билось где-то в горле. На кухне пахло карамелью и чем-то ещё — чем-то новым, опасным, тем, что не имело названия, но пахло так же сладко, как этот грёбаный банановый пудинг, который я теперь буду готовить каждый день до конца своей жизни. — Хёнджин, — сказал я. — Ты только что признался мне в любви через десерт. — Я признался тебе в любви через оргазм от десерта, — поправил он без капли стыда. — Разница огромная. Оргазм от десерта честнее. Я рассмеялся. Слишком громко, слишком нервно, но он не обратил внимания — он доедал пудинг, соскребая остатки со дна креманки, и на его лице было такое выражение… будто он нашёл дом. Не тот, в котором живут. А тот, в который возвращаются. — Будешь ещё? — спросил я. Он поднял на меня глаза. Мокрые. Улыбающиеся. Немного безумные. — Ты ещё спрашиваешь. Я достал из холодильника вторую порцию. И подумал: кажется, сегодня я тоже нашёл кое-что. Не пудинг. Даже не Хёнджина. А то самое «зачем», ради которого стоит просыпаться в половине десятого утра и стоять у плиты, пока карамель не станет янтарной. Ради этого взгляда. Ради этого тихого, неприличного, счастливого стона. Ради слов «мне не нужна жена. Мне нужен ты». Я поставил вторую креманку перед ним, и он улыбнулся мне так, будто я только что подарил ему всё, что он когда-либо хотел. Хотя, возможно, так оно и было. *** Бабл Я сидел на кровати, поджав под себя ноги, и тупо смотрел в телефон. Экран горел ровным белым светом, и на нём было то, что заставило моё сердце сначала остановиться, а потом забиться где-то в районе горла — быстро, панически, совершенно непригодно для жизни. Bubble. 11:47. «Дорогие STAY! Я понимаю, что многим из вас, возможно, странно это слышать, но в моей жизни появился человек. Вы его знаете. Вы даже нас шипперили. Я не планировал этого говорить. Честно. Я вообще не планировал никого заводить, если честно — я был уверен, что мне хватит музыки, хватит сцены, хватит вашей любви, которая и так заполняла всё внутри до краёв. Но потом случился банановый пудинг. И если вы сейчас засмеялись — зря. Потому что это не шутка. Это случилось именно за банановым пудингом. Я попробовал и понял: всё, что я знал о счастье до этого момента — это была какая-то дешёвая подделка. А настоящее — вот оно. В стеклянной креманке. С карамельной корочкой. И в человеке, который эту креманку поставил передо мной. Я не знаю, как это объяснить. Я никогда не умел говорить красиво — вы знаете. Я больше молчу или говорю глупости. Но сейчас я сяду и напишу это, даже если мои пальцы будут дрожать. Его зовут Феликс. Вы знаете его под этим именем. Я знаю его как человека, который в шесть утра уже на кухне, потому что знает, что я проснусь голодным. Который молчит рядом со мной так хорошо, что молчание перестаёт быть пустотой и становится разговором. Который вчера смотрел на меня, когда я ел пудинг, и у него было такое лицо, будто я — единственное, что имеет значение. Я не хотел жену. Никогда. Я думал, что со мной что-то не так, потому что все вокруг мечтали о семье, а я мечтал о том, чтобы кто-нибудь просто смотрел на меня так, как Феликс смотрел на меня вчера. Оказывается, я не сломанный. Я просто ждал его. Я не знаю, как вы отреагируете. Мне страшно. Очень страшно. Потому что вы — моя семья, и терять вас я не готов. Но терять его — тоже. Поэтому я просто скажу правду. Я люблю Феликса. Не как друга. Не как коллегу. Как человека, ради которого я готов научиться готовить, если он устанет. Как человека, без которого банановый пудинг — просто банановый пудинг, а не религия. Пожалуйста, не ненавидьте нас. Я всё так же ваш. Просто теперь ещё и его. — Хёнджин» Я прочитал это один раз. Потом второй. Потом встал с кровати, прошёлся по комнате, сел обратно, встал снова. Телефон выпал из рук — приземлился на одеяло экраном вверх, и этот белый свет всё ещё горел, всё ещё кричал на меня этими строчками. — Нет, — сказал я вслух. Голос прозвучал как чужой. — Нет, нет, нет. Потому что это было опубликовано. Я лихорадочно схватил телефон, проверил — да, опубликовано. Четыре минуты назад. Уже пять прочтений. Двадцать. Сто. Я перевёл взгляд на список контактов, нашёл «Хёнджин», нажал вызов. Гудок. Гудок. — Алло? — Его голос был спокойным. Слишком спокойным. Как у человека, который только что сбросил бомбу и теперь с интересом наблюдает за взрывом. — Ты охренел? — выдохнул я. — Доброе утро, Феликс. Я тоже рад тебя слышать. — Хёнджин. — Я зажмурился, потёр переносицу, потому что голова начинала раскалываться. — Ты… ты опубликовал это в Бабле. Для всех STAY. Ты написал… там было написано… — Я знаю, что там было написано, — перебил он мягко. — Я это писал. — Ты написал, что любишь меня! — Потому что это правда. — Ты написал про банановый пудинг! — Потому что это тоже правда. Я замолчал. В трубке слышно было его дыхание — ровное, спокойное. И вдруг я понял, что он не шутит. Он вообще никогда не шутит так. Хёнджин мог дурачиться, мог прикалываться, мог говорить глупости, но когда дело касалось важного — он становился прямым, как нож. — Сколько уже комментариев? — спросил я тихо. — Не смотрел, — ответил он. — Я вообще не смотрел. Я написал, нажал «опубликовать» и выключил телефон. — Ты выключил телефон?! — Да. Я подумал, что если я сейчас начну читать, то испугаюсь и сотру. А я не хочу стирать. Я хочу, чтобы это осталось. Даже если реакция будет плохой. Я сполз по стене на пол. Сидел, прижав колени к груди, прижимая телефон к уху, и чувствовал, как где-то глубоко внутри поднимается что-то огромное — не страх, нет, не страх уже, а что-то другое. Похожее на облегчение. — Ты мог хотя бы предупредить меня, — сказал я. — А ты бы разрешил? — Нет. — Вот видишь. — В его голосе проскользнула улыбка. — Я же знаю тебя. Ты бы начал переживать. Говорить, что «не время», «не место», «а что подумают люди». А я устал думать, что подумают люди. Я хочу, чтобы они знали. Потому что ты — лучшее, что со мной случилось, и мне надоело это прятать. Я закрыл глаза. Перед внутренним взором встала картина: утро, кухня, солнечный свет, падающий на столешницу. Хёнджин с ложкой в руке. Его лицо — такое открытое, такое беззащитное, каким я никогда его не видел. И его слова: «Мне не нужна жена. Мне нужен ты». — Ладно, — сказал я наконец. — Что «ладно»? — Ладно, ты прав. — Я провёл рукой по лицу, чувствуя, как уголки губ предательски ползут вверх. — Я рад. Что ты это сделал. Что ты не испугался. Потому что я… я тоже. Люблю тебя. Но ты уже знаешь. — Я знаю, — тихо сказал он. — Я знаю по тому, как ты смотришь на меня, когда я ем твой пудинг. Ты смотришь так, будто я — твоё самое лучшее произведение искусства. — Потому что так и есть, — ответил я. В трубке повисла пауза. Не неловкая. Такая — тёплая, как одеяло, в которое заворачиваешься зимой. — Включай телефон, — сказал я. — Посмотрим, что там. — Вместе? — Вместе. Я сбросил вызов и открыл Бабл. Под постом Хёнджина было уже почти три тысячи комментариев. И первые из них были: «ОМАЙГАД Я ЗНАЛА Я ЗНАЛА Я ЗНАЛА» «ПЛАЧУ ЭТО САМОЕ КРАСИВОЕ ЧТО Я ЧИТАЛА В ЭТОМ ГОДУ» «БАНАНОВЫЙ ПУДИНГ ТЕПЕРЬ МОЙ ЛЮБИМЫЙ ДЕСЕРТ» «Я НЕ МОГУ ДЫШАТЬ ЭТО ПРОСТО ВЗОРВАЛО МОЙ ТВИТТЕР» «ФЕЛИКС ТЫ ВИДИШЬ ЭТО? ФЕЛИКС ОТВЕТЬ» «РЕБЯТА ОНИ РЕАЛЬНО БЫЛИ ШИППЕРОМ НАС ВСЁ ЭТО ВРЕМЯ» «Я ТАК СЧАСТЛИВА ЧТО ПЛАЧУ НА РАБОТЕ НАЧАЛЬНИК СПРАШИВАЕТ ЧТО СЛУЧИЛОСЬ А Я НЕ МОГУ СКАЗАТЬ ЧТО МОЙ БИАС ПРИЗНАЛСЯ В ЛЮБВИ СВОЕМУ БИАСУ» Я усмехнулся. По щеке скатилась одна слеза, потом вторая. Я не вытирал. Пришло сообщение от Хёнджина. «Ну что там?» Я напечатал в ответ: «Кажется, они нас не ненавидят. Кажется, они нас ждали.» Он ответил почти сразу: «Я же говорил. Наши детишки — лучшие.» А потом добавил: «Я люблю тебя. Иди сюда. У тебя остался ещё пудинг?» Я засмеялся — громко, на всю пустую квартиру, и почувствовал, как что-то тяжёлое, что сидело в груди все эти месяцы, наконец отпустило. «Пудинг есть. И я есть. Выбирай.» «Ты. Пудинг потом. Ты — сначала.» Я встал с пола, сунул телефон в карман и пошёл к двери. В коридоре пахло бананами и началом чего-то нового.

***

Я зашёл в танцевальный зал случайно. Дверь была приоткрыта, изнутри лился приглушённый свет — не резкий, не студийный, а какой-то вечерний, будто само солнце задержалось здесь на минуту, чтобы посмотреть. И я замер на пороге. Потому что там, у зеркальной стены, стоял Феликс. Он не слышал, как я вошёл — в наушниках играла музыка, которую я не различал, но чувствовал по тому, как двигалось его тело. Он был в розовом — нет, не просто в розовом. В розовом с чёрным. Свободный свитер цвета утренней зари сползал с одного плеча, открывая ключицу и тонкую цепочку, которую я подарил ему на день рождения. Чёрные широкие штаны мягко облегали бёдра, и каждый его шаг, каждый поворот рождал новую складку ткани — живую, дышащую. А под всем этим был он. Я не знаю, как долго я стоял там. Секунду. Вечность. Время — эта странная штука, которая обычно тащится так медленно, что хочется её подгонять — вдруг исчезло. Растворилось. Испарилось, как утренний пар над чашкой кофе. Остался только Феликс. Он двигался так, будто музыка текла по его венам вместо крови. Плавный взмах руки — и я почувствовал, как что-то сжалось у меня в груди. Резкий поворот корпуса — и я забыл, как дышать. Он наклонил голову, и розовый свет от свитера упал на его шею, и кожа там казалась почти прозрачной, почти светящейся. Зеркало отражало его целиком. Два Феликса — настоящий и отражённый — двигались в унисон, и это было похоже на молитву. На что-то такое, перед чем хочется встать на колени, даже если ты не знаешь, кому молиться. Я прислонился плечом к косяку. Руки сами собой сложились на груди — не от напряжения, а чтобы удержать внутри то, что рвалось наружу. Слишком много. Слишком красиво. Слишком. Его танец не был постановкой. Он не репетировал — я видел это по расслабленности его плеч, по тому, как иногда он останавливался на секунду, будто прислушиваясь к чему-то внутри себя, а потом продолжал. Он просто был. Он просто существовал в этом движении, и от этого зрелище становилось почти неприличным — как подсматривать за чьей-то молитвой, за чьим-то самым сокровенным разговором с самим собой. Он сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Рука поднялась вверх, пальцы раскрылись, будто он хотел поймать что-то невидимое. Чёрная полоса на розовом свитере изогнулась вместе с его спиной, и я увидел, как напряглись мышцы под тканью, и у меня пересохло во рту. Боже. Я же видел его тысячу раз. На сцене. На репетициях. В клипах. Я видел, как он танцует в поту и блёстках, под крики тысяч людей, под софиты, которые выжигают глаза. Но никогда — никогда — он не был таким красивым, как сейчас. В пустом зале. Для одного зеркала. И для меня, о котором он даже не знал. Розовый свет за окном менялся — солнце садилось, и закат пробивался сквозь жалюзи полосами, ложился на пол, на его ноги, на его лицо. И он улыбнулся. Сам себе. Отражению. Какой-то тихой, секретной улыбкой, от которой у меня внутри всё перевернулось. Я хотел окликнуть его. Но не смог. Потому что боялся, что если скажу хоть слово, то всё это исчезнет. Растает. Окажется сном, который я досматриваю стоя, с открытыми глазами. Он повернулся. Не ко мне — к окну. Встал так, что закатный свет ударил прямо в лицо, и на секунду его волосы стали огненными, а контуры тела — размытыми, будто он сам был частью этого света. И тогда я понял, что не могу больше молчать. Не потому, что хотел его прервать. А потому, что внутри меня разрывалось что-то такое огромное, что не помещалось в груди. И если я сейчас не скажу хоть что-нибудь — я тресну. Расколюсь. Рассыплюсь на тысячи осколков розового и чёрного. — Феликс, — сказал я. Тише, чем хотел. Хриплее, чем планировал. Он вздрогнул. Выдернул наушник из уха, резко обернулся. И когда наши глаза встретились — в его была растерянность. Лёгкое смущение человека, которого застали за чем-то очень личным. — Хёнджин? Ты чего… давно стоишь? Я не ответил. Не мог. Я просто смотрел на него — на розовый свитер, сползающий с плеча, на закат в его волосах, на его губы, приоткрытые от неожиданности. — Что? — спросил он, и в голосе проскользнула неуверенность. — У меня что-то не так? Плохо танцую? — Ты… — Я сделал шаг в зал. Потом второй. Ноги несли меня сами, пока я не оказался в двух шагах от него. — Ты невыносим. — В каком смысле? — Он нахмурился, но в глазах уже зажглись искорки — он знал, что я не ругаюсь. Я протянул руку и коснулся края его свитера. Розового. Мягкого. Тёплого от его тела. — В том смысле, что я только что забыл, как меня зовут. Где я. Который час. — Я поднял взгляд на его лицо. — Я стоял там и думал: боже, как можно быть таким красивым? Это вообще законно? Феликс моргнул. Потом улыбнулся — той самой улыбкой, которую я видел в зеркале. Секретной. Тихой. — Ты преувеличиваешь. — Ни на грамм. Я взял его за руку. Пальцы у него были прохладными — зал большой, кондиционер работает на полную, но он даже не заметил, потому что горел изнутри. — Танцуй для меня, — сказал я. — Я только что танцевал. — Для меня. Не для зеркала. Для меня. Он посмотрел на меня долгим взглядом. Что-то просчитывая, взвешивая, решая. А потом кивнул. — Только не смейся. — Я не смогу смеяться, — честно ответил я. — У меня дыхание остановилось километр назад. Он вставил наушник обратно, нашёл нужный трек. И закрыл глаза. Музыка началась — тихая, текучая, похожая на воду. И он пошёл. Я сел на пол. Прямо так, посреди зала, скрестив ноги. И смотрел. Он танцевал иначе, чем минуту назад. Без зеркала он стал свободнее — или наоборот, уязвимее. Его движения потеряли последнюю долю контроля, стали тем, чем должны быть: не техникой, не формой, а чувством, вылитым наружу. Розовый свитер развевался. Чёрные штаны шелестели. Его лицо — бледное в закатном свете, с родинками, которые я мог пересчитать с закрытыми глазами — было совершенно спокойным. Счастливым. Домашним. И я понял, что смотрю на человека, ради которого готов отдать всё. Не потому, что он просит. А потому, что он есть. Потому что он существует в этом мире, в розовом с чёрным, танцующий под свою музыку, и я имею глупость быть рядом с ним. Музыка стихла. Он открыл глаза. — Ну как? — спросил, чуть запыхавшись. Я сидел на полу и смотрел на него снизу вверх. У меня не было слов. Вообще. Ни одного. — Хёнджин? — Он наклонил голову. — Ты в порядке? Я покачал головой. — В полном порядке. — Голос сел, сорвался на шёпот. — Я в таком порядке, в котором никогда не был. Иди сюда. Он подошёл. Протянул мне руку. Я взял её, потянул его вниз, и он упал рядом со мной на пол, рассмеявшись — звонко, удивлённо. — С ума сошёл? Пол холодный! — А мне жарко, — сказал я. — От тебя жарко. Я обнял его. Прямо там, на холодном полу танцевального зала, под полосатым закатом и розовым свитером. Он пах потом, мятой и чем-то ещё — тем, что я называл «запахом дома». — Ты самое красивое, что я видел в своей жизни, — прошептал я ему в макушку. — И я видел много красивых вещей. — Ты говоришь это каждый день, — пробормотал он, утыкаясь носом мне в шею. — Потому что это правда каждый день. Он вздохнул. Расслабился. И я почувствовал, как его тело — всё целиком — доверчиво обмякло в моих руках. — А ты знаешь, — сказал он через минуту, — что я танцевал для тебя? Не для зеркала. С самого начала. Я просто не знал, что ты смотришь. — Знал бы — пришёл раньше, — ответил я. — Нет, — он поднял голову и посмотрел мне прямо в глаза. — Так было правильно. Я хотел, чтобы ты увидел меня настоящего. Не того Феликса, который на сцене. А того, который остаётся, когда никого нет. Я провёл пальцами по его щеке. По родинке под глазом. По краю губ. — Я увидел, — сказал я. — И я никуда не уйду. За окном догорал закат. Розовый свет умирал, уступая место сумеркам. Но мне было не холодно. Потому что в моих руках был человек в розовом свитере с чёрными полосами, и это было теплее любого солнца.Между строк Глава четвёртая, в которой тишина говорит громче слов Мы так и сидели на полу — я обнимал его со спины, подбородок у меня на плече, его пальцы переплетены с моими. В зале стало темнеть. Кто-то забыл выключить кондиционер, и холодный воздух медленно сползал по стенам, добирался до нас, но Феликс только крепче прижимался ко мне, и я чувствовал каждый его вдох. — Хёнджин, — сказал он тихо. — М-м? — Ты ничего не хочешь мне сказать? Я замер. В его голосе не было вопроса. Там было утверждение, приправленное чем-то неуловимым — ожиданием? Знанием? Я не мог разобрать. — О чём? — спросил я осторожно. Феликс повернул голову, и в полумраке я увидел блеск его глаз — влажный, внимательный, какой бывает у человека, который уже всё понял, но хочет услышать это от тебя. — О том, что ты не просто так зашёл в этот зал. И не просто так стоял в дверях целую вечность. И не просто так сел на пол, как подкошенный. — Я зашёл, потому что увидел свет, — ответил я честно. — И потому что скучал по тебе. Хотя мы расстались три часа назад. — Три часа двенадцать минут, — поправил он с лёгкой улыбкой. — Я считал. — Псих. — Твой псих. Он замолчал, но не отвёл взгляд. И в этой тишине было что-то тяжёлое — не между нами, нет, а где-то на границе, за которой лежало то, что он хотел, но не решался спросить. — Феликс, — позвал я. — Что? — Спрашивай. Я вижу, что ты хочешь. Он выдохнул — долго, шумно, как перед прыжком в воду. — Тот пост в Бабле, — начал он. — Ты его не просто так опубликовал. И не только потому, что устал прятаться. Там было что-то ещё. Я чувствую. Но не могу понять — что. Я не ответил сразу. Потому что он был прав. Потому что в тот момент, когда я писал те строчки — про жену, про пудинг, про него — в моей голове уже зрело то, о чём я боялся думать вслух. Боялся настолько, что даже самому себе не договаривал до конца. — Ты знаешь, — сказал я медленно, — я ведь никогда не думал о будущем. Совсем. Жил днём сегодняшним. Концерт — отконцертировал. Еда — поел. Сон — поспал. А что там, через год, через пять — мне было всё равно. — Я заметил, — кивнул Феликс. — А теперь… — Я сжал его пальцы сильнее. — Теперь я просыпаюсь и думаю: а что я буду делать через десять лет? И в этих мыслях всегда есть ты. Но есть кое-что ещё. Он затаил дыхание. Я чувствовал это по тому, как напряглась его спина, как перестали двигаться его пальцы в моих. — Что? — прошептал он. — Я не знаю, как сказать. Потому что это слишком рано. Потому что это безумие. Потому что мы даже не жили вместе толком, а я уже… Я замолчал. Слова застревали в горле, как комки ваты. — Хёнджин, — голос Феликса дрогнул. — Ты меня пугаешь. — Не бойся. Это не страшное. Это… — я зажмурился, набрал воздух и выдохнул вместе с тем, что прятал всё это время, — …я хочу, чтобы ты был моим домом. Не временным. Настоящим. Тем, куда я возвращаюсь не потому, что там мой диван и моя зубная щётка, а потому, что там ты. Феликс молчал. Так долго, что я открыл глаза и посмотрел на него. Он смотрел в стену. На его лице не было ничего — ни улыбки, ни удивления, ни страха. Пустота. И от этой пустоты у меня похолодело внутри. — Феликс? — Ты говоришь, — начал он очень тихо, — что хочешь, чтобы я был твоим домом. — Да. — А ты знаешь, что я уезжаю? Я замер. — Что? — Через три недели. В Лос-Анджелес. — Он наконец повернулся ко мне, и в его глазах была такая боль, что у меня перехватило дыхание. — Проект на полгода. Минимум. Мне сказали вчера. Я собирался сказать тебе сегодня вечером. За ужином. Но ты пришёл раньше. Полгода. Шесть месяцев. Восемь тысяч километров. — Ты шутишь, — сказал я, хотя знал, что нет. Феликс никогда не шутил такими вещами. — Я не шучу, — его голос сломался. — Я не знал, как тебе сказать. Я боялся. Потому что мы только нашли друг друга, только перестали прятаться, только опубликовали этот чёртов пост — и теперь… Он не договорил. А я сидел на холодном полу танцевального зала, обнимая человека в розовом свитере, и чувствовал, как мир подо мной уходит из-под ног. — Когда ты узнал? — спросил я. — Вчера утром. — И молчал. — Я пытался подобрать слова. — Он отвернулся. — И не смог. Как сейчас. В зале стало совсем темно. Кондиционер всё гудел, нагоняя холод, и я понял, что больше не чувствую тепла Феликса — только собственное тело, которое вдруг стало чужим и тяжёлым. — Хёнджин, — прошептал он. — Скажи что-нибудь. Пожалуйста. Я посмотрел на него. На его глаза — красные, готовые заплакать. На его губы — прикушенные, чтобы не дрожали. На его руки — сцепленные в замок так сильно, что побелели костяшки. И я понял одну вещь. Ту, которую не понимал до этого момента. — Ты поедешь, — сказал я. — Что? — Ты поедешь, — повторил я твёрже. — Это твой шанс. Твой проект. Ты не можешь от него отказаться. — Но я не хочу… — А я не хочу, чтобы ты отказывался. — Я взял его лицо в ладони. — Слушай меня. Ты поедешь. Будешь там работать. Звонить мне каждый день. Писать сто раз на дню. А я буду ждать. Потому что полгода — это не вечность. Это просто шесть месяцев. Мы справимся. Из его глаз покатились слёзы — молча, без всхлипов, просто потекли по щекам, и я вытирал их большими пальцами, но они не кончались. — Ты правда так думаешь? — спросил он шёпотом. — Я знаю, — ответил я. — Потому что я люблю тебя. А любовь — это не когда вы всегда рядом. Это когда вы далеко, но всё равно вместе. Он уткнулся лицом мне в грудь. Я обнял его — крепко, до хруста в собственных рёбрах — и закрыл глаза. В голове крутилась одна мысль. Та, которую я не сказал ему. Которую не скажу, наверное, ещё очень долго. Я хотел сделать ему предложение. Кольцо лежало в ящике моего стола уже две недели. Простое, без камней — серебряное, с гравировкой внутри: «Ты мой дом». Я ждал правильного момента. Думал, что он наступит скоро. Может, за ужином. Может, после концерта. А теперь он уезжает на полгода. И я не знаю, возьму ли это кольцо с собой — или оставлю здесь, в пустой квартире, ждать, когда он вернётся. — Хёнджин, — донёсся до меня его голос, приглушённый тканью моей футболки. — М-м? — Ты чего-то не договариваешь. Я усмехнулся. Даже сейчас, сквозь слёзы и страх, он чувствовал. Всегда чувствовал. — Расскажу, когда вернёшься, — сказал я. — Когда вернусь? — Обещаю. Он поднял голову. Посмотрел на меня долгим взглядом — ищущим, пронзительным, почти болезненным. А потом кивнул. — Хорошо. Я подожду. За окном окончательно стемнело. Где-то вдалеке зажёгся первый фонарь, и его свет пробился сквозь жалюзи тонкой полоской — прямо на наши сплетённые руки. Я смотрел на эту полоску и думал: полгода. Сто восемьдесят дней. Четыре тысячи триста двадцать часов. Справлюсь. Мы справимся. Потому что я уже знал — когда он вернётся, я встану на одно колено. И спрошу то, что хотел спросить уже сегодня. А пока — интрига. Пусть живёт. — Пойдём домой? — спросил Феликс, зевая. — Пойдём, — сказал я. — Хотя ты уже мой дом. И всегда им был. Он улыбнулся — впервые за этот вечер. Светлой, робкой улыбкой, от которой у меня внутри всё перевернулось. И я понял: всё будет хорошо. Не сейчас. Но будет. Обязательно.

***

Утро было серым. Не пасмурным — нет, просто каким-то обесцвеченным, будто мир решил, что яркие краски сегодня не нужны. Я стоял у окна в своей квартире и смотрел на пустую парковку внизу. Чемодан Феликса — большой, чёрный, с потёртой биркой авиакомпании — сиротливо жался к стене в прихожей. Сам Феликс был на кухне. Допивал кофе. Медленно. Слишком медленно для человека, который через час должен быть в аэропорту. — Хёнджин, — позвал он. Я обернулся. Он стоял в дверях кухни — в той самой позе, в которой я заставал его сотни раз. Но сегодня что-то было иначе. Сегодня он был не в розовом. В простой белой футболке и чёрных джинсах. Волосы зачёсаны назад. Лицо бледное, под глазами тени — он не спал всю ночь. Я тоже. — Иди сюда, — сказал он. Я подошёл. Встал напротив. Между нами было полшага, и эти полшага казались тысячей километров. — Не плачь, — попросил он тихо. — Я и не плачу, — соврал я. Он провёл пальцами по моей щеке — там, где утро ещё не успело стереть следы бессонницы. — Врёшь. — Вру. Мы стояли так долгую минуту. Потом он вздохнул, отступил на шаг и нагнулся к своему рюкзаку — старому, выцветшему, который таскал за собой ещё с дебюта. — У меня кое-что есть для тебя, — сказал он, не глядя на меня. — Я думал, это я должен дарить тебе подарки на прощание. — Ты подаришь мне их, когда я вернусь. А это… — он порылся в рюкзаке и вытащил небольшую вещь, завёрнутую в серую ткань, — …это ты откроешь, когда самолёт взлетит. Не раньше. Я взял свёрток. Лёгкий. Тёплый — может, от его рук, может, мне только показалось. — Что это? — Сказал же — откроешь в самолёте. — Он поднял на меня глаза. В них было что-то твёрдое и одновременно бесконечно нежное. — Обещаешь? — Обещаю. — Слово? — Хван Хёнджина. Он улыбнулся — криво, через силу. И посмотрел на часы. — Такси через десять минут. Моё сердце пропустило удар. Десять минут. Десять минут, чтобы сказать всё, что я не сказал за эти три недели с того вечера в танцевальном зале. Десять минут, чтобы уместить шесть месяцев ожидания. — Феликс, — начал я и замолчал. Потому что слова кончились. Вообще. Все до одного. Осталось только то, что не говорят — то, что делают. Я шагнул к нему. Взял его лицо в ладони. В последний раз провёл большими пальцами по скулам — по родинке под левым глазом, по шраму на подбородке, который остался ещё с детства. Запомнил. Запечатлел. Вшил под кожу, чтобы не забыть, как он выглядит, когда смотрит на меня так — открыто, беззащитно, любяще до боли. — Я тебя люблю, — сказал я. — Я знаю, — ответил он шёпотом. А потом я поцеловал его. Не так, как целуют на прощание в фильмах — быстро, нервно, с оглядкой на часы. Я поцеловал его так, как целуют, когда боятся, что больше никогда не увидят. Глубоко. Медленно. Отдавая в этот поцелуй всё — страх, надежду, обещание, кольцо в ящике стола, розовый свитер, банановый пудинг, тысячу утраченных минут, которые мы могли бы провести вместе, и миллион тех, что ещё впереди. Его пальцы вцепились в мою футболку на спине. Мои — запутались в его волосах. Он пах кофе, мятой и чем-то ещё — тем, что я называл «Феликс». Этим запахом была пропитана вся моя квартира, вся моя жизнь, каждый мой вдох за последние месяцы. Когда мы оторвались друг от друга, у обоих перехватило дыхание. — Это было… — начал он. — Да, — перебил я. Не потому, что не хотел слышать. А потому, что знал — у нас нет времени на слова. Есть только последний поцелуй. И я поцеловал его снова. Коротко. В уголок губ. Туда, где он улыбался, когда думал, что я не вижу. — Приезжай, — сказал я ему в губы. — Приеду, — ответил он. За окном сигналило такси. Мы не помним, как вышли из квартиры. Как спустились в лифте — молча, держась за руки, не глядя друг на друга, потому что если бы посмотрели — оба разревелись бы. Как я закинул его чёрный чемодан в багажник. Как он сел на заднее сиденье и опустил стекло. — Хёнджин, — сказал он, когда такси уже начало отъезжать. — Что? — Открой, когда взлетит. Не раньше. Обещал. Машина свернула за угол и исчезла. А я остался стоять посреди пустой улицы с серым свёртком в руках, чувствуя на губах его вкус и не зная, что делать с тишиной, которую он оставил после себя. — Открою, — сказал я пустоте. — Обещал.

***

Я сидел на диване три часа. Телефон лежал рядом. Я обновил страницу с рейсом раз двадцать — «вылет задерживается», «идёт посадка», «самолёт в воздухе». Когда на экране высветилось «в пути», руки задрожали. Я развернул серую ткань. Внутри оказалась небольшая коробка — деревянная, тёмная, с выжженными инициалами: . Две буквы «ХФ». Наша общая. Я открыл крышку и замер. Там лежал ключ. Обычный ключ от входной двери. С брелоком в виде маленького банана — дурацким, пластиковым, явно купленным где-то на распродаже. Под ключом — записка. Сложенный вчетверо листок, вырванный из блокнота, который Феликс держал на кухне для списка покупок. Я развернул. Узнал его почерк — круглый, детский, с неровными строчками. «Хёнджин. Это ключ от моей квартиры. Не той, где мы сейчас живём вместе (потому что живём, давай честно, ты переехал ко мне ещё два месяца назад, просто не говорил об этом вслух). А той, которая была моей до тебя. Я оставляю его тебе, потому что хочу, чтобы у тебя было место, где ты можешь быть один, если захочешь. Где ты можешь плакать, если будет больно. Где можешь танцевать под свою музыку, и никто не увидит. Но главное — не в этом. Главное — я хочу, чтобы ты знал: когда ты войдёшь туда с этим ключом, ты войдёшь в мою жизнь. Не ту, которую я показываю на сцене. Не ту, в которой я улыбаюсь для камер. А ту, настоящую. Ту, где я боюсь темноты. Где я плачу над глупыми фильмами. Где я храню твою футболку под подушкой, потому что она пахнет тобой. Ты спросил меня в танцевальном зале, чего я боялся тебе сказать. Я не ответил тогда. Отвечаю сейчас. Я боялся, что ты уйдёшь. Не потому, что я уезжаю. А потому, что я слишком сильно тебя люблю. Так сильно, что это страшно. Так сильно, что иногда по ночам я лежу и слушаю, как ты дышишь, и думаю: а что, если однажды ты проснёшься и поймёшь, что я — не тот, кто тебе нужен? И тогда я решил: пусть у тебя будет ключ. Чтобы ты мог уйти, если захочешь. Или войти — если передумаешь. Но знаешь что? Я надеюсь, что ты выберешь второе. Я люблю тебя. Безумно. До бананового пудинга и после. Твой дом, Феликс. P.S. Банановый брелок — это не шутка. Это напоминание. О том, что самое лучшее в моей жизни случилось за десертом. Не забывай. P.P.S. Я спрятал в тумбочке у кровати ещё одну порцию пудинга. В холодильнике она испортится, а в тумбочке — нет. Не спрашивай логики. Просто съешь, когда будет грустно. Я там, в Лос-Анджелесе, буду есть мысленно вместе с тобой. P.P.P.S. Кольцо, которое ты прячешь в ящике стола — я знаю. Нашёл случайно, когда искал зарядку. Ты плохо прячешь. Я не буду говорить «да» сейчас, потому что ты хотел спросить сам, когда я вернусь. Но я скажу это заранее, чтобы ты не волновался. Да. Да. Да. Жди меня». Я не помню, когда начал плакать. Наверное, ещё на середине. Слёзы текли по щекам, капали на бумагу, размазывали чернила, но мне было всё равно. Я сжимал в руке ключ с дурацким бананом и деревянную коробку с двумя «Хи» и чувствовал, как что-то огромное, тёплое, невыносимое заполняет меня изнутри. Телефон завибрировал. Сообщение от Феликса: «Открыл?» Я набрал ответ дрожащими пальцами: «Да. Ты идиот. Я плачу.» «Я знаю. Поэтому и написал. Чтобы ты плакал от счастья, а не от грусти.» «Когда ты всё это придумал?» «В ту ночь, когда ты сказал, что хочешь, чтобы я был твоим домом. Я подумал — пусть у тебя будет мой.» Я посмотрел на ключ. На банан. На размокшую записку, которую буду хранить до конца жизни. И написал: «Я съем пудинг сегодня. И буду думать о тебе.» «Я тоже буду думать о тебе. Каждую секунду.» «Лети спокойно.» «Я уже прилетел. В смысле — я в воздухе. Но сердце моё осталось с тобой. В прихожей. Наверное, лежит рядом с твоими кроссовками.» Я засмеялся сквозь слёзы. Встал. Пошёл на кухню. Открыл тумбочку у кровати — и правда, там стояла креманка с пудингом, накрытая плёнкой, а сверху — ещё одна записка: «Разогревать 40 секунд. Не больше, а то будет сухой. Я же знаю, ты не умеешь готовить. Люблю тебя.» Я разогрел ровно сорок секунд. Сел на кровать. Съел первую ложку — сладкую, с карамелью, пахнущую домом. И заплакал снова. Но теперь — от счастья.

***

День седьмой без него. Я сижу на полу в гостиной — почему-то на полу, хотя диван в двух шагах. Может быть, потому что на полу холоднее. Может быть, потому что так я чувствую себя ближе к земле, а когда ты близко к земле, тебя сложнее сдуть ветром. Я не знаю. Я вообще перестал понимать, почему делаю то, что делаю. Телевизор включён на малой громкости. На экране — яркие, неестественно яркие цвета. Девушки в мини-юбках летают на крыльях, стреляют заклинаниями, смеются над чем-то. Я смотрю на них уже сорок минут и не могу вспомнить ни одного имени. Винкс. Феликс включил мне этот мультфильм в первый вечер, когда я заболел. Сказал: «Это глупо, но очень уютно. Смотри, не думай ни о чём». Я тогда засмеялся. Сказал, что в двадцать пять лет смотреть мультики про фей — это перебор. Он обиделся — понарошку, конечно — и отвернулся к стене. Я обнял его со спины и смотрел. Две серии. Потом три. Потом я уже не мог оторваться. Сейчас я смотрю один. Флора — кажется, её зовут Флора — говорит что-то про любовь и природу. У неё розовые волосы. У Феликса тоже были розовые. На прошлый концерт. Я тогда сказал ему, что это его цвет. Он покраснел и ударил меня подушкой. — Дурак, — прошептал я в пустоту. Телевизор не ответил.

***

День двенадцатый. Я включил Винкс снова. Уже без причины. Просто потому, что вечер наступил, а без этого звука — этих глупых, наивных диалогов, этой неестественно весёлой музыки — в квартире слишком тихо. Слишком тихо для одного человека. Я заказал еду. Доел половину. Остальное убрал в холодильник. Потом достал обратно, потому что забыл, что убрал. Потом понял, что не голоден, и выбросил. Он бы не дал мне выбросить. Он бы доел сам, причмокивая и говоря: «Хёнджин, это вкусно, ты просто привередливый». Я бы ответил, что это пересолено. Он бы пожал плечами и доел за меня. Сейчас некому. Я смотрю на экран. Техна — та, с фиолетовыми волосами, в очках — чинит что-то в своей лаборатории. Она напоминает мне Чонина. Я пишу Чонину сообщение: «Ты когда-нибудь смотрел Винкс?» Он отвечает через минуту: «Ты в порядке?» Я не отвечаю. Потому что если начну объяснять, что я в порядке — придётся врать. А врать Чонину я не умею. Лучше просто смотреть, как феи побеждают очередного монстра. Лучше не думать, что Лос-Анджелес — это девять часов разницы. Что когда я ложусь спать, он только начинает свой день. Что я пишу ему «спокойной ночи», а он отвечает «доброе утро», и эти слова никогда не встречаются, проходят мимо друг друга в сети, как два поезда в ночи. День восемнадцатый. Я лежу на диване. На телевизоре — Винкс. Третья или четвёртая серия? Я сбился со счёта. Наверное, пятая. Или шестая. Я включаю их подряд, как одну длинную историю, которая никогда не кончается. Сегодня я поймал себя на том, что говорю вслух. — Не ходи туда, дура, — сказал я Блум, когда она пошла в тёмный лес одна. — Там же дракон. Блум не послушалась. Конечно, не послушалась. В мультфильмах никто никого не слушает. Я заказал банановый пудинг в доставке. Привезли какой-то пластиковый, безвкусный, с химическим привкусом. Я съел три ложки и выбросил. Потом пожалел. Потом понял, что жалею не о пудинге. Я достал ключ — тот самый, с бананом. Покрутил в пальцах. Банан улыбался — у него были нарисованные глаза и глупая широкая улыбка. — Ты идиот, — сказал я банану. Банану было всё равно. Я набрал номер Феликса. Посмотрел на экран. Сбросил. Потому что он сказал, что сегодня важная запись. Потому что не хочу мешать. Потому что если услышу его голос сейчас — разревусь, а он расстроится, а у него там работа, и я не имею права вешать на него свои слёзы. Вместо этого я написал: «Как прошла запись?» Он ответил через три минуты: «Хорошо. Устал. Скучаю. А ты что делаешь?» Я посмотрел на экран. Блум только что победила дракона. Крылья за её спиной светились золотом. На секунду мне показалось, что это Феликс на сцене — в розовом, под софитами, когда он улыбается в камеру и весь мир замирает. «Смотрю Винкс», — написал я. «Плачешь?» Я замер. «Откуда ты знаешь?» «Потому что я тоже смотрел, когда тебя не было. И плакал.» Я не знал этого. Он никогда не говорил. «Феликс.» «Что?» «Приезжай обратно.» Пауза. Длинная. Я смотрел на три точки, которые появлялись и исчезали — он что-то печатал, стирал, печатал снова. «Я не могу. Ты знаешь.» «Знаю.» «Но я вернусь. Через пять месяцев и одиннадцать дней. Я считаю.» Я закрыл глаза. Прижал телефон к груди. На экране телевизора феи праздновали победу — смеялись, обнимались, летали под радугой. Они всегда побеждали. Потому что это мультфильм. — А я? — спросил я у потолка. Потолок промолчал. День двадцать пятый. Я перестал бриться. Не потому, что хочу выглядеть мужественно или что-то доказывать. Просто потому, что не вижу смысла. Кому какая разница, смотрю ли я Винкс с щетиной или без? Феликсу всё равно — он за девять тысяч километров. Остальным — тем более. Но сегодня вечером я смотрел особенно глупую серию. Там была фея, которая влюбилась в обычного парня, и они танцевали под дождём. И музыка была такая… такая, от которой хочется закрыть глаза и представить, что ты там. Что дождь — настоящий. Что парень — это ты. Что фея — это он. Я не выдержал. Слёзы пришли не сразу. Сначала просто ком в горле — твёрдый, колючий, как кусок стекла. Потом щипало в носу. Потом я моргнул, и первая слеза упала на футболку. За ней — вторая. Потом они потекли рекой, и я уже не пытался их остановить. Я плакал в голос. Не как мужчина — красиво, сдержанно, сжав челюсть. А как ребёнок. Всхлипывая, вытирая нос рукавом, размазывая слёзы по щекам. Я плакал потому, что он не здесь. Потому что мультфильм дурацкий, а я смотрю его уже четвёртую неделю. Потому что банановый брелок на ключах потёрся и теперь у банана стёрлась улыбка. Потому что я хочу обнять его, а могу только смотреть на его фотографию в телефоне. — Я скучаю, — сказал я вслух, и голос мой сорвался на хрип. — Ты слышишь? Я так скучаю, что не могу дышать. Телевизор молчал. Винкс танцевали под дождём. Где-то там, в Лос-Анджелесе, было утро, и Феликс, наверное, пил кофе и не знал, что я здесь — на полу, в пустой квартире — смотрю мультфильм и плачу. Телефон завибрировал. Я поднял его — экран был мокрым от слёз, пальцы скользили. Сообщение от Феликса: «Ты смотришь Винкс?» Я не знал, откуда он понял. Может быть, чувствует. Может быть, у нас уже такая связь — через океан, через девять часов разницы, через тысячи километров. «Да», — написал я. «Какая серия?» «Где они танцуют под дождём. Я не помню номер. Я вообще перестал что-либо помнить, кроме твоего номера телефона.» Он не ответил минуту. Две. Пять. Я уже решил, что он уснул, когда пришло новое сообщение. Не текст. Голосовое. Я нажал «воспроизведение» и прижал телефон к уху. «Хёнджин, я сейчас закрою глаза и представлю, что я рядом с тобой. Что мы лежим на диване — помнишь, на моём старом, который скрипит? — и смотрим этот дурацкий мультик. И ты смеёшься над феями, хотя на самом деле тебе нравится. И я кладу голову тебе на плечо. И ты гладишь меня по волосам. И нам не нужно ничего больше — ни Лос-Анджелеса, ни сцены, ни аплодисментов. Только этот диван. Только этот глупый мультик. Только мы. Я люблю тебя. Плачь, если хочется. Я всё равно знаю. И всё равно люблю. Даже с соплями. Даже с красными глазами. Даже когда ты смотришь Винкс в двадцать шесть лет. Особенно тогда. Спокойной ночи, мой дом». Я прослушал это сообщение шесть раз. Потом семь. Потом потерял счёт. Слёзы не кончались. Но теперь они были другими. Не горькими. Просто — солёными. Как море. Как разлука. Как любовь, которая не становится меньше от расстояния. Я лёг на диван, свернулся калачиком и включил следующую серию. На экране феи смеялись. Где-то там, за океаном, спал человек, который оставил мне ключ от своей жизни и дурацкий банан с потёртой улыбкой. Я улыбнулся в темноту. — Спокойной ночи, Феликс, — прошептал я. И закрыл глаза под тихий, глупый, такой родной голос мультфильма, который стал моей молитвой. Моей тишиной. Моим ожиданием. Вторник, 23:47. Я смотрел Винкс. Сто тридцать седьмая серия. Я уже знал все реплики наизусть, но всё равно включал — потому что тишина была громче любого мультфильма. Телефон зажужжал. Не так, как обычно — не короткое «дзынь» на сообщение. А долго, настойчиво, будто кто-то требовал немедленного внимания. Звонок. Видеозвонок. От Феликса. Я подскочил на диване. Провёл ладонью по лицу — щетина, мешки под глазами, волосы торчат во все стороны. Чёрт с ним. Нажал «принять». На экране появился он. Живой. Настоящий. В какой-то белой футболке, с мокрыми волосами — видимо, только из душа. Улыбался во весь рот, и от этой улыбки у меня внутри всё перевернулось. — Привет, засоня, — сказал он. — Ты чего не спишь? — А ты? У тебя там полдень. — А у меня новости. — Он откинулся на спинку стула, сложил руки на груди. И в его глазах горело что-то такое… опасное. Предвкушающее. — Я купил тебе билет. Я замер. — Что? — Билет. Твой. Сюда. В Лос-Анджелес. — Он произнёс это так, будто речь шла о чашке кофе, а не о восьми тысячах километров. — Собирайся. — Как куда? — Я сел прямо, чувствуя, как сердце начинает биться где-то в горле. — Феликс, какой билет? Когда? Зачем? — Зачем — чтобы увидеть меня. Когда — завтра утром. А куда — я сказал. В Лос-Анджелес. Ты оглох? — Я не оглох, я… — Я тряхнул головой, пытаясь проснуться. Может, это сон. Может, я уснул под Винкс, и мне снится что-то безумное. — Феликс, ты серьёзно? Он наклонился к камере, и его глаза стали серьёзными. Те самые глаза, которые я видел в танцевальном зале, когда просил его танцевать для меня. — Я никогда в жизни не был серьёзнее, Хёнджин. Я не могу больше так. Я считал дни — двадцать пять дней, восемь часов и… — он глянул куда-то в сторону, — …семнадцать минут. Я схожу с ума. Я разговариваю с твоей фотографией. Я сплю в твоей футболке, которую украл перед отъездом. Я купил тебе билет. Первым классом. Завтра в девять утра. Ты будешь здесь в восемь вечера по моему времени. Я встречу тебя. У меня пересохло во рту. — Но у меня работа… — У тебя выходные. Я звонил твоему менеджеру. Он в курсе. Всё согласовано. — Ты звонил моему менеджеру? — Я серьёзен, как никогда, Хван Хёнджин. — Он улыбнулся той своей улыбкой — хитрой, кошачьей, от которой у меня подкашивались колени даже на расстоянии в девять тысяч километров. — Так что давай. Собирайся. У тебя меньше девяти часов. Он сбросил звонок. Я сидел на диване с телефоном в руке и смотрел на потухший экран. Винкс что-то щебетала на фоне. В голове было пусто. А потом — взрыв. Я вскочил. Споткнулся о собственные ноги. Чуть не упал. Побежал в ванную. Душ. Самый быстрый в моей жизни. Я никогда не мылся с такой скоростью — вода, шампунь, гель, всё смешалось в один водоворот. Выскочил, наскоро вытерся, намотал полотенце на талию и замер перед зеркалом. Боже. На меня смотрел кто-то страшный. Щетина — недельная, не меньше. Волосы — длинные, отросшие за последние месяцы, но без формы, торчащие сосульками после душа. Под глазами — синяки бессонницы. Кожа бледная, как у вампира. — Нет, — сказал я своему отражению. — Так ты не полетишь. Я схватил телефон и набрал Феликса. — Алло? — Его голос был удивлённым. — Ты чего, уже собрался? — Нет. Слушай. — Я зажмурился, проглатывая гордость. — Ты говорил, что… ну… что знаешь, как делать макияж. И вообще… привести в порядок. Пауза. — Хёнджин, — медленно сказал Феликс, — ты просишь меня провести тебе бьюти-консультацию через видеозвонок? — Да. — Я почувствовал, как краснею. — У меня нет времени искать визажиста. А ты… ты всегда хорошо выглядишь. И ты говорил, что учился у сестры. Пожалуйста. Он рассмеялся. Громко, радостно, так, что у меня отлегло от сердца. — Ладно. Включай видео. И показывай своё хозяйство. Я поставил телефон на полку перед зеркалом. Феликс на экране сузил глаза, разглядывая меня. — Ужас, — сказал он. — Спасибо. — Я не про тебя. Я про то, что ты делаешь со своей жизнью. Ладно. Слушай сюда. У тебя есть косметичка? — Какая косметичка? — Хёнджин. — Он вздохнул с притворным страданием. — Иди в мою комнату. В ящик моего стола. Там всё. Я пошёл. Открыл ящик. И обомлел. Там было всё. Тональный крем, консилер, палетка теней — розовых, перламутровых, с блёстками — тушь, подводка, хайлайтер, помады. Целый визажистский арсенал. — Ты серьёзно? — спросил я. — Я люблю красивые вещи. И люблю, когда ты красиво выглядишь. Не путай. — Он усмехнулся. — Давай. Первое — бритьё. Медленно, аккуратно. Я смотрю. Я брился под его руководством. Он командовал: «Не так резко», «По росту волос», «Ещё раз по шее, там осталось». Я слушался, как солдат. Когда с бритьём было покончено, Феликс кивнул. — Теперь крем. Увлажняющий. Синий тюбик. Нанеси тонким слоем. Не жалей. Я мазал лицо и чувствовал себя глупо. Но почему-то это было… приятно. Будто он был рядом. Будто его руки — невидимые — касались моего лица. — Теперь тональный. Самый светлый оттенок. Наноси подушечками пальцев, похлопывающими движениями. Не растирай, а вбивай. — Откуда ты это знаешь? — спросил я, послушно вбивая крем в кожу. — У меня две старшие сестры. Я был их куклой с двенадцати лет. — Он улыбнулся воспоминанию. — Консилер под глаза. Зелёным не перекрывай, бери телесный. У тебя синяки — как у панды. Я замазал синяки. Феликс прищурился. — Лучше. Теперь глаза. Возьми палетку — розовую, с блёстками. Да-да, ту, которую ты назвал «слишком девчачьей» в прошлый раз. — Феликс… — Хёнджин, ты хочешь быть конфеткой или нет? Я вздохнул и взял палетку. Он объяснял, какой кистью пользоваться, куда наносить, как растушёвывать. Я следовал инструкциям, и под моими пальцами рождалось что-то неожиданное. Розовый — не яркий, а нежный, как лепестки сакуры — ложился на веки, мерцал, переливался. Феликс попросил добавить блёсток в уголки глаз — и я добавил. Получилось так, что я засмотрелся на собственное отражение. — Тушь, — скомандовал он. — Два слоя. Не спеши. И подводка — тонкая стрелка. Ты справишься. Я справился. Стрелка получилась ровной — первый раз в жизни. Я даже удивился. — Теперь хайлайтер. Скулы, переносица, над губой. — Он говорил, и его голос был таким спокойным, таким домашним, что я почти забыл, где нахожусь. — И губы. Блеск. Тоже розовый. Тот, который блестит. Я нанёс блеск. Посмотрел в зеркало. Из отражения на меня смотрел кто-то невероятный. Длинные волосы — влажные, ещё не уложенные — падали на плечи. Лицо светилось — не от хайлайтера, а от чего-то другого. Глаза стали больше, ярче. Розовый с блёстками на веках переливался при каждом движении. — Волосы, — сказал Феликс тише. — Не суши феном. Просто расчеши и оставь влажными. Они будут красиво лежать. Я расчесал. Волосы — длинные, ниже плеч — послушно легли волнами. Я смотрел на себя и не узнавал. — Кто это? — спросил я шёпотом. — Это ты, — ответил Феликс. — Тот, который всегда был. Просто ты никогда не давал себе разрешения быть таким красивым. А теперь — дал. Я моргнул. В глазах защипало — от слёз, от блёсток, от чего-то огромного, что поднималось изнутри. — Не плачь, — быстро сказал Феликс. — Ты испортишь макияж. И вообще — конфетки не плачут. Конфетки летят к своим мальчикам в Лос-Анджелес. Я засмеялся. Сквозь слёзы. Сквозь розовый блеск на губах. — Ты невыносим. — Я знаю. — Он улыбнулся. — А теперь собирай чемодан. Бери самое красивое. И не забудь мой ключ. Банан — с тобой. Чемодан я собрал за двадцать минут. Не глядя. Футболки, джинсы, свитер — тот, розовый, который я надевал в танцевальном зале. Его свитер. Наш свитер. Перед выходом я посмотрел в зеркало в прихожей. Длинные волосы волнами падали на плечи. Розовые блёстки на веках мерцали в тусклом свете лампы. Стрелки делали взгляд глубоким, почти кошачьим. Губы блестели. Щетины не было — гладкая кожа, подсвеченная хайлайтером, сияла. Я выглядел как конфетка. Именно так. Сладкой. Обёрнутой в розовый флёр. Нереальной. — Ну что, — сказал я своему отражению, — полетели? Отражение кивнуло.

***

Аэропорт встретил меня суетой. Я прошёл регистрацию — билет оказался настоящим, первым классом, до Лос-Анджелеса. Но когда я подошёл к выходу на посадку, меня встретил человек в форме с табличкой «Мистер Хван». — Следуйте за мной, — сказал он по-английски. Я последовал. Он привёл меня не к огромному аэробусу, а к маленькому самолёту. Частному. С трапом, покрытым красной ковровой дорожкой. У трапа стоял ещё один человек — в белых перчатках и с улыбкой, которая стоила дороже моего месячного заработка. — Добро пожаловать на борт, мистер Хван. Ваш полёт будет обслуживаться с особым комфортом. Я зашёл внутрь и остановился. Это был не самолёт. Это был дворец на крыльях. Кожаные кресла — не кресла, а троны. Белая обивка с золотыми швами. Столики из полированного дерева. На стенах — мониторы, на одном из которых горела надпись: «Добро пожаловать домой, Хёнджин». Я сел в кресло. Мягкое. Глубокое. Рядом на подлокотнике лежала карточка — рукописная, знакомым почерком: «Не эконом. Не первый класс. Это «Луи Витон» всех классов вместе взятых. Ты летишь как король. Потому что ты мой король. Люблю. Ф.» Я прижал карточку к губам. Помада оставила на белой бумаге розовый след. Самолёт вырулил на взлётную полосу. Я смотрел в иллюминатор на убегающую землю и улыбался. Блёстки на веках мерцали в утреннем солнце. — Я лечу к тебе, — прошептал я. Самолёт оторвался от земли. И мир снова стал цветным.На высоте десять тысяч метров Глава восьмая, в которой клубника становится оружием Самолёт набрал крейсерскую высоту, и мир за иллюминатором превратился в бесконечное одеяло из облаков. Белых, пушистых, таких недосягаемых — и таких правильных. Словно кто-то на небесах решил постлать мне мягкую перину, чтобы я чувствовал себя в безопасности. Но в безопасности я себя не чувствовал. Я чувствовал себя так, будто сижу на пороховой бочке, и бочка эта — моё собственное тело, которое после двух часов полёта начало подавать странные сигналы. Стюардесса — высокая, с идеальной укладкой и улыбкой, от которой хочется заказать ещё что-нибудь, просто чтобы она не уходила — поставила передо мной тарелку. Клубника. Крупная, бордовая, с капельками воды на глянцевой кожице. И шоколадный фондан в маленькой чашке — тёплый, тягучий, пахнущий так, будто его готовили специально для того, чтобы свести меня с ума. — Что-нибудь ещё, мистер Хван? — спросила она. — Нет, спасибо, — ответил я. Она ушла. Я остался один на один с клубникой, шоколадом и мыслями о человеке, который ждёт меня на другом конце океана. Телефон. Интернет на борту работал — конечно, работал, в этом летающем дворце работало всё. Я открыл чат с Феликсом. Написал: «Я в воздухе. Кормят клубникой.» Ответ пришёл через десять секунд: «Фотографируй.» Я сделал снимок. Крупный план — клубника на белой тарелке, капля шоколада рядом, край иллюминатора с облаками на фоне. Отправил. «Красиво, — ответил Феликс. — Но ты красивее.» «Ты не видишь меня.» «Вижу. Мысленно. Ты в розовых блёстках, с длинными волосами, сидишь в кожаном кресле и смотришь в облака. Я прав?» Я усмехнулся. Он знал. Всегда знал. «Прав.» «Скучаю. Ужасно. Невыносимо.» «Я через восемь часов буду.» «Восемь часов — это вечность.» Я положил телефон на стол. Взял клубнику за хвостик. Поднёс к губам. И вдруг мне в голову пришла мысль. Нехорошая мысль. Озорная. Такая, от которой у меня потеплело в животе и участился пульс. Я посмотрел на телефон. Потом на клубнику. Потом на камеру в телефоне. — Феликс, — сказал я вслух, — ты сам напросился. Я взял телефон, открыл камеру, переключился на видео. Сделал глубокий вдох. И нажал «запись».

***

Первые три секунды я просто смотрел в объектив. Длинные волосы падали на плечи, розовые блёстки мерцали при каждом движении ресниц. Я облизнул губы — медленно, нарочито, так, чтобы блеск растёкся ровным слоем. — Феликс, — сказал я в камеру. Голос был ниже обычного. Тягучее. Как тот шоколад на столике. — Ты говорил, что скучаешь. А знаешь, как я скучаю по тебе? Я взял клубнику. Крупную. Сочную. Повертел её перед камерой, показывая, как свет играет на бордовой кожице. — Смотри. Я поднёс ягоду к губам. Не откусил. Просто провёл ею по нижней губе — медленно, от уголка до уголка. Клубника оставила влажный след. Я прикусил губу — чуть-чуть, на секунду — и провёл языком по тому месту, где только что прошлась ягода. — Она сладкая, — сказал я шёпотом. — Но не такая сладкая, как ты помнишь? Я откусил половинку. Сок брызнул — капля попала на подбородок. Я не вытер. Я наклонил голову, позволяя этой капле медленно стечь по шее, вниз, к ключице, которая виднелась из-за широкого ворота свитера. — Знаешь, что я сейчас сделаю? — спросил я у камеры. Я обмакнул вторую половинку клубники в тёплый шоколад. Белый фондан облепил ягоду густым слоем. Я поднёс её ко рту, но снова не откусил. Вместо этого я провёл клубникой по своей нижней губе, потом по верхней, размазывая шоколад, делая свои губы блестящими, коричнево-сладкими. — Я представляю, что это не клубника, — сказал я, слизывая шоколад с уголка губ. — Я представляю, что это ты. Твои пальцы. Твои губы. Твои руки, которые знают, куда нажимать, чтобы я застонал. Я отправил ягоду в рот целиком. Закрыл глаза. Наслаждался — нарочито, театрально, запрокинув голову назад, чтобы камера видела линию моей шеи, кадык, который двигается, когда я глотаю, родинку под ухом, которую Феликс целовал всегда, когда хотел заставить меня дрожать. Я открыл глаза. Посмотрел в объектив. Улыбнулся — той улыбкой, которая была опаснее любого оружия. — Я хочу, чтобы ты знал, — сказал я очень тихо. — Когда я прилечу, я не дам тебе спать. Всю ночь. Ты меня слышишь? Всю. Ночь. Я хочу чувствовать твой вкус. Не клубники. Не шоколада. Твой. Я хочу, чтобы ты стонал моё имя так громко, чтобы соседи вызывали полицию. Я хочу проснуться завтра утром с твоими следами на своей шее и не помнить, где мои трусы. Я взял последнюю клубнику. Обмакнул в остатки шоколада. Поднёс к губам — и замер. — А пока… — Я улыбнулся в камеру, медленно облизал ягоду, проводя языком по всей длине, от хвостика до кончика, снимая шоколад слоями. — А пока у меня есть эта клубника. И мои пальцы. И полёт ещё семь часов. Я отправил ягоду в рот. Прожевал. Проглотил. Провёл пальцем по тарелке, собирая остатки шоколада, и облизала палец — медленно, чувственно, глядя прямо в объектив. — Приготовься, Феликс. Твой Хёнджин летит к тебе. И он очень, очень голоден. Я нажал «стоп». Пересмотрел видео. Сердце колотилось где-то в горле. Щёки горели — под тональным кремом, под блёстками, под слоем румян. Это было… это было безумно. Это было грязно. Это было абсолютно неприлично. Это было лучшее, что я когда-либо снимал. Я отправил видео Феликсу. С одним коротким сообщением: «Дразнилка. Не смотри на людях.» Три минуты тишины. Потом пришло голосовое. Я нажал «воспроизведение» и чуть не выронил телефон. — Хван Хёнджин, — голос Феликса был низким, сорванным, таким, каким он бывал только глубокой ночью, когда мы уже выключали свет и оставалось только дыхание и кожа. — Ты… ты сейчас серьёзно? Ты снял это в самолёте? Где летят другие люди? Ты… — Он замолчал. Я услышал, как он сглотнул. — Я сейчас в гримёрке. Один. Спасибо, что предупредил про «не смотреть на людях». Потому что я… я не могу. У меня руки трясутся. Я хочу тебя. Прямо сейчас. Так сильно, что готов сесть на встречный рейс, лишь бы сократить эти чёртовы часы. Ты меня слышишь? Ты ответишь за это. Когда прилетишь. Я не дам тебе даже разуться. Понял? Я улыбнулся. По коже побежали мурашки. — Понял, — прошептал я в пустоту самолёта. Я откинулся в кресле, закрыл глаза. Представил его лицо — когда он смотрел видео. Как расширились зрачки. Как сжались челюсти. Как побелели костяшки пальцев, сжимающих телефон. — Семь часов, — сказал я облакам за окном. — Семь часов, и я буду в твоих руках. Я взял телефон и написал ему ещё одно сообщение. Короткое. Всего два слова. «Приготовь постель.» Он ответил через пять секунд. «Она уже готова. С прошлой ночи. Я в ней не спал. Ждал тебя.» Я прижал телефон к груди. Сердце билось так сильно, что, казалось, его стук слышат стюардессы. Блёстки на веках мерцали в такт дыханию. В иллюминаторе плыли облака. Белые. Пушистые. Такие же, как простыни, которые ждали меня там, на другом конце океана. Я закрыл глаза и улыбнулся. Семь часов. Я справлюсь.

***

Феликс не спал. Я знал это, потому что он писал мне каждые двадцать минут. Сначала — коротко: «Как там клубника?», потом — длинно: «Ты даже не представляешь, что я с тобой сделаю, когда ты приземлишься», потом — уже без слов, просто эмодзи: 🔥🍓👅. Я отвечал тем же. Фотографией своих пальцев, облипших шоколадом. Себя в зеркало заднего сидения — растрёпанный, с размазанными блёстками, сонный и возбуждённый одновременно. Коротким видео дыхания — просто звук, без картинки, чтобы он слышал, как часто оно сбивается. Он прислал голосовое. Я слушал его в наушниках, закрыв глаза, чувствуя, как низкий голос Феликса проникает под кожу. — Хёнджин, я сейчас поеду в аэропорт. За четыре часа. Просто сяду в машину и буду ждать. Потому что если я останусь в номере, я разнесу его. Я не могу сидеть на месте. Я хочу тебя так, что это физически больно. Ты понимаешь? У меня ломит кости. Я не ел сегодня. Я не пил. Я только смотрел на твоё видео и… — Он замолчал. Я услышал, как он выдохнул — долго, с дрожью. — Знаешь, что я сделал после того, как ты отправил мне эту клубничную провокацию? — Что? — прошептал я в пустоту, хотя он не мог меня слышать. — Я пошёл в душ. Холодный. Потому что горячий не помог. А холодный — тоже не помог, но хотя бы я не сгорел заживо. Ты монстр, Хван Хёнджин. Ты знаешь, что ты монстр? Я улыбнулся. Счастливый. Виновный. Взбудораженный до кончиков волос. — Твой монстр, — написал я. — Мой, — ответил он. — И ничей больше. Не забудь. Я не забыл. Я никогда не забывал, кому принадлежу.

***

Самолёт начал снижение через три часа. Я смотрел в иллюминатор на огни Лос-Анджелеса — они рассыпались внизу золотой паутиной, такой красивой, что перехватывало дыхание. Я привёл себя в порядок. Поправил волосы. Освежил блеск на губах — розовый, тот самый. Поправил воротник свитера, открывая ключицы. Добавил каплю духов — тех, которые Феликс подарил мне на день рождения. Цитрус и кедр. Он говорил, что от этого запаха у него кружится голова. Перед посадкой я написал ему последнее сообщение: «Иду на посадку. Через полчаса я твой.» Он ответил: «Ты мой уже четыре года. Просто ты только сейчас об этом узнал. Выходи из самолёта. Я у трапа. Бегу, наверное, быстрее, чем разрешено правилами аэропорта.» Я засмеялся. Громко, на весь салон первого класса. Стюардесса улыбнулась мне — наверное, подумала, что я просто счастливый человек. Она была права. Я был самым счастливым человеком на этой земле. Потому что через тридцать минут я буду в руках того, кто смотрит на меня так, будто я — целая вселенная. И потому что сегодня ночью эта вселенная взорвётся розовыми блёстками, клубничным соком и шёпотом, от которого плавятся предохранители. Самолёт коснулся земли. Я расстегнул ремень. И улыбнулся в темноту иллюминатора. — Я дома, — сказал я.Банановый пудинг, версия для взрослых Глава девятая, в которой десерт подаётся горячим Он ждал у выхода из зоны прилёта. Я увидел его за сто метров — высокого, в чёрной футболке с глубоким вырезом, в джинсах, которые сидели так, будто были нарисованы на нём. Волосы Феликс зачесал назад, открывая лоб и скулы, и на его лице застыло выражение голодное. Не то чтобы он не ел. Голодное по-другому. По-звериному. Я шёл к нему. Длинные волосы развевались от сквозняка. Розовые блёстки на веках мерцали в люминесцентном свете аэропорта. Я не нёс чемодан — его забрал встречающий. Я нёс только себя. И улыбку. Опасную. Обещающую. Мы встретились на середине зала. Никто не закричал «Феликс!», никто не бросился за автографом — ночь, усталые люди, нам повезло. Он смотрел на меня так, будто я был единственным человеком на земле. И, наверное, в эту секунду так и было. — Привет, — сказал он. Голос сел. Словно он не говорил несколько часов. Только ждал. — Привет, — ответила я. И тогда он сделал то, чего я ждал весь полёт. Он шагнул вперёд, взял моё лицо в ладони и поцеловал. Не в щёку. Не в лоб. В губы. Глубоко. Влажно. Так, что я забыл, где мы находимся — в аэропорту Лос-Анджелеса, посреди сотен незнакомых людей, под камерами наблюдения, которые, наверное, писали всё это на плёнку. Мне было всё равно. Я запустил пальцы в его волосы — жёсткие, пахнущие морем и его гелем для душа — и ответил на поцелуй. Язык скользнул по его нижней губе, требуя большего. Он застонал — тихо, в самую глубь моего рта — и я почувствовал этот стон каждой клеткой. — Машина ждёт, — выдохнул он мне в губы. — Пусть подождёт. Я поцеловал его снова. Коротко. Остро. Укусил за нижнюю губу — не больно, чувствительно — и отстранился, глядя в его потемневшие глаза. — Теперь можно, — сказал я. Он схватил меня за руку — крепко, почти до боли — и повёл к выходу. --- Машина была чёрной. Большой. С тонированными стёклами. Феликс открыл дверь, я скользнул на заднее сиденье, и он зашёл следом. Водитель — мужчина в чёрном костюме, с лицом, не выражающим ничего — даже не обернулся. — В номер, — коротко бросил Феликс. Машина тронулась. И в ту же секунду его рука легла на моё бедро. Не сверху. Изнутри. Пальцы скользнули по джинсовой ткани, сжали, массируя, требуя. — Ты с ума меня свёл, — сказал он шёпотом. Наклонился к моему уху, и его дыхание — горячее, прерывистое — обожгло шею. — Это видео. Клубника. Шоколад. Твой язык. Я не мог уснуть. Я не мог есть. Я не мог… — Он сжал бедро сильнее, и я выдохнул громче, чем планировал. — Я кончил дважды. В душ. Представляя, что это твои пальцы. Твои губы. Ты. У меня пересохло во рту. — Феликс… — Не говори ничего. — Он отстранился, посмотрел на меня. В темноте салона его глаза блестели — чёрные, бездонные, голодные. — Я всю ночь буду говорить. А ты — слушать. И кричать. Договорились? Я кивнул. Сердце билось где-то в горле. Между ног стало тесно. Машина ехала. Город проплывал за окном — огни, рекламы, пальмы. Я не видел ничего. Только его профиль. Его руки на руле — нет, он не вёл, руки были на мне. Одна на бедре, вторая — на затылке, пальцы перебирают мои волосы, тянут, заставляя запрокинуть голову. — Я хочу тебя раздеть, — сказал он спокойно, будто обсуждал погоду. — Медленно. Сначала сниму свитер. Потом джинсы. Оставлю только трусы. И буду смотреть. Долго. Пока ты не начнёшь просить. — Я не буду просить, — выдохнул я. — Будешь. — Он улыбнулся. Жестоко. Сладко. — Ты всегда просишь. Только делаешь вид, что нет. Он был прав. Он всегда был прав.

***

Отель оказался высотным. Стекло, бетон, свет. Мы проехали подземный паркинг, лифт поднял нас на последний этаж. Дверь номера открылась с тихим щелчком. Я вошёл первым. Феликс — следом. Задвинул щеколду. Включил свет — приглушённый, тёплый, падающий на огромную кровать с белыми простынями, на панорамное окно, за которым сверкал ночной Лос-Анджелес. — Раздевайся, — сказал он. Не попросил. Сказал. Я повернулся к нему. Начал медленно стягивать свитер — тот самый, розовый с чёрным. Ткань ползла вверх, открывая живот, потом грудь. Феликс смотрел, не моргая. Я снял свитер через голову, бросил на пол. Остался в одних джинсах. И трусах. Чёрных. Тесных. — Теперь джинсы, — его голос стал ниже. Грудью. Он прислонился к стене, скрестил руки на груди. Смотрел. Я расстегнул пуговицу. Молнию. Медленно — специально медленно — стянул джинсы вниз. Переступил через них. Остался в трусах и блёстках на глазах. И в розовых губах. И в длинных волосах, рассыпавшихся по голым плечам. — Иди сюда, — позвал он. Я подошёл. Остановился в шаге. Он провёл пальцем по моей ключице, спустился ниже, до соска. Коснулся. Легко. Едва ощутимо. Я вздрогнул. — Ты дрожишь, — заметил он. — А ты нет? Он взял мою руку и прижал к своей груди. Сердце колотилось — быстро, сильно, так, что я чувствовал каждый удар ладонью. — Тоже дрожу, — признался он. — Просто лучше скрываю. Он поцеловал меня. Теперь нежно. Почти целомудренно. И от этой нежности у меня подкосились колени. — Я приготовил кое-что, — прошептал он мне в губы. — Пока ты летел. Пойдём. Он взял меня за руку и повёл не в спальню — на маленькую кухню, которая была частью номера. На столе стояло блюдо, накрытое стеклянным колпаком. — Закрой глаза, — сказал он. Я закрыл. Он снял колпак. Я услышал звон стекла. И потом — запах. Сладкий. Маслянистый. До боли знакомый. — Открывай. Я открыл. На столе стоял банановый пудинг. Не один. Четыре креманки. С карамельной корочкой, с ломтиками свежего банана сверху, с шапкой взбитых сливок, посыпанных корицей. Рядом — бутылка шампанского в ведёрке со льдом. Два бокала. — Ты… — Я не нашёл слов. — Я хочу, чтобы эта ночь была идеальной, — сказал Феликс. — Не только секс. Не только похоть. А всё. Наше. Сначала — пудинг. Потом — ты. В любом порядке. Он пододвинул ко мне стул. Я сел. Он сел напротив. Взял ложку, зачерпнул пудинг из своей креманки и протянул мне. — Открой рот. Я открыл. Он кормил меня. Медленно. Ложка за ложкой. Горячий, тягучий, сладкий пудинг таял на языке. Карамель обжигала. Банан рассыпался нежностью. Я смотрел в его глаза и чувствовал, как возбуждение пульсирует где-то глубоко в животе, в такт каждому глотку. — Теперь ты меня, — сказал он. Я взял свою ложку. Зачерпнул. Протянул ему. Он взял губами — медленно, облизывая ложку, глядя на меня так, будто это был не пудинг, а я. У меня перехватило дыхание. — Феликс, — сказал я. — Я хочу тебя. Прямо сейчас. Не могу больше ждать. Он отставил креманку. Встал. Обогнул стол. Остановился за моей спиной, положил руки на плечи, наклонился к уху. — А я хочу тебя на этой кухне, — прошептал он. — На этом столе. Среди пудинга и шампанского. Чтобы ты пах карамелью, когда я буду целовать твою шею. Чтобы я слизывал сливки с твоей груди. Ты этого хочешь? Я не мог говорить. Я только кивнул. Он развернул меня на стуле. Встал между моих колен. Взял моё лицо в ладони — в тех местах, где ещё остались блёстки, не стёртые за день. Поцеловал. Глубоко. Сладко. Я почувствовал на его губах вкус пудинга — значит, он тоже ел, пока я не видел. — Раздевайся до конца, — сказал он, отстраняясь. Я снял трусы. Они упали на пол. Я остался полностью голым — в одних блёстках на веках, в длинных волосах, рассыпавшихся по плечам, в розовом блеске на губах. Феликс смотрел. Долго. Так, что я почувствовал себя на сцене. Только это была лучшая сцена в моей жизни. — Красивее, чем в моих снах, — сказал он. — А я много спал. Он опустился на колени. Передо мной. И я понял, что сейчас произойдёт, и мои пальцы вцепились в край стола, потому что ноги перестали слушаться. Он поцеловал меня там. Нежно. Медленно. Я запрокинул голову и застонал — громко, не сдерживаясь. Пальцы его рук легли на мои бёдра, сжали, фиксируя на месте. Я не мог двигаться. Я мог только дышать — часто, прерывисто — и смотреть в потолок, где кружились золотые искры от уличных огней. — Феликс… — выдохнул я. — Феликс, пожалуйста… Он отстранился. Встал. Снял свою футболку — одним движением, открывая живот, грудь, татуировки, которые я знал наизусть. Потом джинсы. Потом трусы. Я смотрел на его тело — такое же голодное, как и моё — и чувствовал, как сжимается всё внутри от нетерпения. — Ложись на стол, — сказал он. Я лёг. Стеклянная столешница была прохладной — контраст с моей горячей кожей заставил меня выгнуть спину. Он наклонился надо мной, взял креманку с пудингом, зачерпнул пальцем сливки и провёл ими по моей груди. Белая, сладкая, прохладная полоса от соска до соска. — Сладко, — прошептал он. И наклонился, чтобы слизать. Я застонал, когда его язык коснулся моего соска — медленно, по кругу, смывая сливки, оставляя влажный след. Он делал это так, будто десерт был только предлогом. Будто настоящим десертом был я. Он слизывал пудинг с моей груди, с моего живота, с ключиц, с шеи. Он обмакнул палец в карамель и провёл им по моим губам, и я облизал его палец, чувствуя, как смешиваются вкусы — карамель, банан, Феликс. — Я люблю тебя, — сказал он, глядя мне в глаза. — Ты знаешь это? — Знаю, — ответил я. — Я тоже. А теперь перестань говорить и сделай что-нибудь с этим. Он усмехнулся. Открыл ящик стола — на кухне, да — достал презерватив и смазку. Подготовленный. Всё продумал. — Ты невыносим, — сказал я. — Ты уже говорил. Он вошёл в меня медленно. Так медленно, что я чувствовал каждое движение, каждое сокращение мышц, каждый миллиметр. Я вцепился в край стола, выгибаясь навстречу, и из горла вырвался звук — не то стон, не то всхлип. — Тише, — прошептал он, наклоняясь к моему уху. — Весь отель услышит. — Мне плевать, — выдохнул я. — Пусть слышат. Пусть знают, кому я принадлежу. Он начал двигаться. Ритмично. Глубоко. Каждое движение отдавалось во всём моём теле — от кончиков пальцев на ногах до макушки, где волосы разметались по стеклянному столу. Розовые блёстки осыпались с моих век, падали на плечи, на грудь, смешивались с потом и сливками, которые ещё не успели высохнуть. — Ты так красиво стонешь, — сказал он, ускоряясь. — Я записывал твои стоны в голосовой, когда тебя не было. Слушал по ночам. Представлял, что ты рядом. — Теперь я рядом, — прошептала я. — Теперь ты рядом. Он поцеловал меня. Грубо. Властно. Я впустил его язык, кусая губы, оставляя розовые следы от блеска на его рту. Он пах пудингом, потом и мной. Я вдыхал этот запах и чувствовал, как приближается разрядка — тёплая волна, которая поднималась откуда-то из живота, заливала грудь, горло, глаза. — Я сейчас… — начал я. — Знаю. Я тоже. Вместе. Он ускорился. Я перестал контролировать звуки — стонал, кричал, выгибался на этом дурацком кухонном столе, среди банановых креманок и шампанского, которое так и осталось нетронутым. Плевать. Всё плевать. Есть только он. Его руки. Его губы. Его тело, входящее в моё, как ключ в замок. — Сейчас, — выдохнул он. И мир взорвался. Белый свет. Тепло. Судорога, прошедшая от позвоночника до кончиков пальцев. Я закричал — его имя, кажется, или просто звук, не важно. Он кончил следом, уткнувшись лицом мне в шею, и я чувствовал его горячее дыхание и дрожь, которая сотрясала его тело. Мы лежали так долго. Стол был липким от пудинга, пота, смазки. Блёстки прилипли к щекам, к плечам, к его лбу. Волосы мои превратились в спутанный ворох. Я был грязным. Я был идеальным. — Это был лучший банановый пудинг в моей жизни, — сказал Феликс, не поднимая головы. — Ты даже не ел его нормально, — усмехнулся я. — Я ел тебя. А ты лучше любого пудинга. Он поднял голову. Посмотрел на меня — затуманенными, счастливыми глазами. Провёл пальцем по моей щеке, собирая блёстки, и лизнул палец. — Сладкий, — сказал он. — Розовый, — ответил я. Он улыбнулся. Помог мне сесть. Стол жалобно скрипнул под нашим весом. — В душ? — предложил он. — А потом? — А потом — кровать. И повтор. Я не закончил. У меня ещё три креманки пудинга и вся ночь впереди. Я встал. Ноги дрожали. Я сделал шаг, поскользнулся на разлитых сливках, и он поймал меня за талию. — Осторожно, — прошептал он. — Ты моё сокровище. Нельзя разбивать. — Уже разбил, — ответил я. — В тот день, когда попробовал твой пудинг впервые. Он рассмеялся. Подхватил меня на руки — легко, будто я ничего не весил — и понёс в ванную. Вода была горячей. Блёстки смывались с кожи и кружились в водовороте, утекая в слив. Феликс мыл меня бережно, как самую дорогую вещь в своей жизни. А я стоял и думал: это и есть любовь. Не только секс. Не только страсть. А то, как он смотрит на меня, когда думает, что я не вижу. Как его руки задерживаются на моей спине дольше, чем нужно. Как он целует мои мокрые волосы. — Я хочу жениться на тебе, — сказал он вдруг. Я замер. — Что? — Я сказал, что хочу жениться на тебе. Не завтра. Не через месяц. Но когда-нибудь. Когда мы будем готовы. Я хочу, чтобы ты был моим мужем. А я — твоим. И чтобы каждый вечер мы ели банановый пудинг и занимались любовью на кухонном столе, пока соседи не вызовут полицию. Я смотрел на него. Вода лилась нам на плечи. Блёстки давно смылись, но его глаза всё равно сияли. — Ты серьёзно? — спросил я. — Я никогда в жизни не был серьёзнее, Хван Хёнджин. Я поцеловал его. Под душем. Мокрый, счастливый, опустошённый и переполненный одновременно. — Да, — сказал я ему в губы. — Когда-нибудь. Обязательно да. Он улыбнулся. Выключил воду. Завернул меня в пушистое полотенце — белое, огромное, пахнущее лавандой. И повёл в спальню, где нас ждала кровать и три нетронутые креманки бананового пудинга. Ночь только начиналась.