Dolce Peccato (Сладкий Грех)

6 июля 1985. Суббота. Вечер. День после дождя выдался тем самым летним днём, когда хочется ничего не делать. Солнце вернулось, но уже не жгло — оно мягко золотило крыши, стены, мостовую, делая мир похожим на старую фотографию. Воздух пах мокрой землёй, апельсиновыми цветами и чем-то ещё — тем, что бывает только после грозы: свежестью и обещанием. Маркус зашёл в пекарню ближе к вечеру. Он пришёл за хлебом. Честно. Падре Маттео попросил купить фокаччу к ужину. Но, оказавшись перед дверью Forno Del Vecchio, Маркус понял, что хлеб — это только предлог. Ему хотелось увидеть Карлоса. Убедиться, что вчерашнее прикосновение не было ошибкой. Что он не переступил какую-то невидимую черту. Карлос был за прилавком. Сегодня на нём была простая белая рубашка, закатанная по локоть, и джинсы. Волосы вились сильнее обычного — наверное, из-за вчерашней влажности. — Buonasera, — сказал Карлос, и в его голосе не было вчерашней неловкости. Только тепло. — Я ждал тебя. — Я за хлебом, — быстро сказал Маркус, чувствуя, как щёки заливает румянец. — Конечно, за хлебом, — улыбнулся Карлос. — А ещё я подумал… может, останешься сегодня? После закрытия. Я заварю чай с апельсином. И у меня есть один подсолнух. Специально для тебя припрятал. Маркус хотел сказать «нет». У него было много причин сказать «нет»: вечерняя молитва, падре Маттео, Франческа, которая могла зайти. Но вместо этого он услышал свой голос: — Хорошо.

***

Пекарня опустела к девяти. Синьор Грациано ушёл последним, забрав коробку бьоше и бросив на Карлоса многозначительный взгляд. Марио протёр стойку, зевнул и ушёл, пожелав спокойной ночи. Карлос закрыл дверь на щеколду, повернулся к Маркусу и сказал: — Теперь мы одни. Маркус сидел за столиком у окна — за тем самым, где впервые попробовал чай с апельсином. Сейчас на улице уже смеркалось, фонари зажигались один за другим, и море за их спинами шумело спокойно, умиротворённо. Карлос поставил на стол две чашки, заварочный чайник и маленькую тарелку с подсолнухом. Единственным. Золотистым, с хрустящими лепестками и персиковой сердцевиной. — Ты сказал «специально для меня», — тихо заметил Маркус. — Я не вру, — ответил Карлос, садясь напротив. — Я испёк его сегодня утром. Думал о тебе. Маркус не нашёл, что ответить. Он взял чашку, вдохнул запах апельсиновой цедры и сделал глоток. Чай был сладким — Карлос, наверное, добавил мёд. Они пили молча. Не потому, что нечего было сказать, а потому, что слова казались слишком грубыми для этого вечера. Но Карлос — более смелый из них двоих — решил нарушить тишину. — Маркус, — сказал он, глядя не на собеседника, а куда-то в сторону, на свои руки, лежащие на столе. — Я хочу тебе кое-что рассказать. Если ты готов слушать. Маркус кивнул. Карлос снял очки, протёр их краем рубашки и снова надел. Этот жест — привычный, почти нервный — делал его уязвимым. — У меня была девушка, — начал он. — Кьяра. Мы встречались два года. Я думал, что мы поженимся. Что всё будет… как в старых фильмах. А потом она изменила мне. С парнем, у которого был «феррари» и папины деньги. Голос Карлоса звучал ровно, но Маркус заметил, как дрогнули его пальцы. — Я не злюсь на неё. Честно. Она просто выбрала то, что казалось ей лучше. Но после этого я… перестал верить. В людей. В себя. В то, что могу быть кому-то нужен. Он замолчал. Маркус молчал тоже. — Я уехал в Италию, потому что здесь никто меня не знал, — продолжил Карлос. — Здесь я мог стать кем-то новым. Пекарем, который печёт подсолнухи и делает людей чуть-чуть счастливее. Но внутри… внутри я всё ещё тот парень, которого бросили. И который боится, что его бросят снова. Маркус слушал. Сердце его колотилось где-то в горле. — Спасибо, что рассказал, — тихо произнёс он. — Я не хотел, чтобы ты думал, что я… идеальный, — Карлос улыбнулся, но улыбка была грустной. — Я просто человек. Маркус сжал чашку в руках. Ему было страшно. Страшнее, чем когда он впервые пел перед прихожанами. Страшнее, чем когда смотрел на Карлоса через окно церкви. Но он тоже хотел быть честным. — Я… я не совсем натурал, — сказал он, глядя в стол. Слова давались с трудом, как будто он выталкивал их из самой глубины. — У меня была девушка. Эмилия. Она была красивая, добрая, заботливая. Я правда любил её. Но не так, как надо. Он замолчал, собираясь с мыслями. — Она поняла это раньше меня. Сказала, что я смотрю на парней дольше, чем на неё. Что мои поцелуи — как у друга, а не как у мужчины. — Маркус вздохнул, и этот вздох был похож на всхлип. — Мы расстались. Не со скандалом. Тихо. Но я до сих пор не знаю, как жить с этим знанием. Что я… что я не такой, как все. — А какой — «как все»? — тихо спросил Карлос. Маркус поднял на него глаза. В них стояли слёзы — не пролитые, но готовые сорваться в любую секунду. — Такой, за кого молятся в церкви. Карлос смотрел на него долго, внимательно. И в его зелёных глазах не было осуждения — только что-то очень тёплое, очень человеческое. — Ты не сломанный, Маркус, — сказал он. — Ты просто другой. И это не грех — быть собой. — Откуда ты знаешь? — прошептал Маркус. — Я не знаю, — честно ответил Карлос. — Но я знаю, что Бог, в которого ты веришь, не стал бы создавать тебя таким, чтобы потом наказывать за это. Это было бы жестоко. А ты говорил, что Бог — это любовь. Маркус сглотнул. Слёзы всё-таки скатились по щекам — две маленькие прозрачные капли. Карлос не протянул руку. Не вытер их. Он просто сидел напротив и смотрел, давая Маркусу право самому решить — плакать или нет, говорить или молчать. Чай остыл. Подсолнух так и лежал нетронутым. — Поешь, — мягко сказал Карлос, кивая на тарелку. — Сладость помогает. Проверено на себе. Маркус почти улыбнулся. Отломил лепесток. Попробовал. Персик, как всегда, таял на языке, смешиваясь с горечью слёз. — Спасибо, — сказал он, когда смог говорить. — За то, что поделился. И за то, что выслушал. — Мы друзья, — просто ответил Карлос. — Или я надеюсь, что мы друзья. — Друзья, — тихо подтвердил Маркус, и это слово прозвучало как клятва. Они допили чай, разделили подсолнух пополам, как тогда, на ступеньках пекарни. И молчали. Но это молчание было тёплым, спасительным. Когда Маркус встал, чтобы уходить, Карлос проводил его до двери. — Ты молодец, — сказал Карлос. — Что сказал. Я знаю, как это трудно. — Ты тоже молодец, — ответил Маркус. — Твой черёд был первым. Они стояли на пороге. Луна уже взошла, и её свет падал на мостовую, делая её похожей на серебряную реку. — До завтра? — спросил Карлос. — До завтра, — кивнул Маркус. Он пошёл к церкви один. Но почему-то ему не было страшно.

***

На следующий день синьор Бруно зашёл в пекарню за бьоше. Карлос улыбался — чаще, чем обычно, и даже напевал что-то под нос. — Чего это ты такой весёлый? — спросил старик, жуя пирожное. — Просто хороший день, — ответил Карлос. Синьор Бруно посмотрел на него, потом на дверь, за которой только что исчез Маркус, унося хлеб и коробку панкальери для Франчески. — Ага, — сказал старик. — Просто хороший день. Он подмигнул Карлосу и, махнув на прощание рукой, вышел на солнечную площадь.