Dolce Peccato (Сладкий Грех)

5 июля 1985. Пятница. Вечер. День выдался странным. С утра небо было серым — впервые за всё лето. Море потеряло свою бирюзу, стало свинцовым, тяжёлым, и волны бились о камни с каким-то глухим, недовольным рокотом. Воздух пах озоном и тревогой. Карлос выглянул в окно пекарни и вздохнул. Клиентов почти не было — кто захочет есть сладкое, когда за окном собирается гроза? К обеду он принял решение: закрыться пораньше. Всё равно тесто сегодня не поднялось как надо. Наверное, из-за этого давления. Он снял фартук, повесил его на крючок, надел лёгкую куртку. Подумал — и взял с собой зонт. Старый, чёрный, с погнутой спицей. Марио посмеялся бы, но Марио уже ушёл. — Куда ты? — спросил синьор Грациано, который, как всегда, сидел за своим столиком, доедая последнюю бьоше. — Подышать, — ответил Карлос. — И может быть заодно зайти в церковь. Синьор Грациано ничего не сказал. Только хмыкнул в усы и покачал головой.

***

В церкви было тихо и прохладно. Падре Маттео готовился к вечерней службе, раскладывая молитвенники. Маркус сидел на скамье у витража — там, где всегда, — и перебирал струны невидимой гитары. Он не заметил, как Карлос вошёл. — Buonasera, — тихо сказал Карлос. Маркус вздрогнул. Обернулся. Его глаза сегодня казались темнее — может, из-за того, что на улице было пасмурно. — Ты рано, — заметил он. — Закрыл пекарню. Погода не для выпечки. — Карлос помолчал. — Пойдём к морю? Маркус удивлённо поднял бровь. — Сейчас? Может, дождь будет. — Возьмём зонт, — улыбнулся Карлос, показывая свой старый чёрный зонт. — На один вечер ты можешь забыть про церковь, Маркус Беллини. Маркус хотел отказаться. Честно. Но вместо этого он встал, поправил чёлку и сказал: — Ладно.

***

Пирс сегодня был пустым. Только в самом конце, на любимом месте, сидел синьор Бруно — в старом рыбацком дождевике, с удочкой, которая, казалось, даже не надеялась на улов. Он не махнул им. Только один раз — коротко, будто знал, что сегодня не до приветствий. Карлос помахал в ответ. Маркус просто кивнул. — Странный день, — сказал Маркус, садясь на нагретые за неделю, но уже остывающие доски. — Странный, — согласился Карлос, садясь рядом. Они свесили ноги. Море сегодня было злым — волны накатывали агрессивно, с шипением, обдавая их брызгами. Маркус не отдёрнул ноги. Карлос — тоже. Вода была прохладной. Не ледяной, но такой, что по коже бежали мурашки. — Любишь дождь? — спросил Карлос. — Не знаю, — честно ответил Маркус. — Я никогда не думал об этом. — А я люблю. Он смывает всё лишнее. Оставляет только то, что важно. Маркус посмотрел на него. На его русые кудри, которые ветер трепал и бросал. На очки, в которых отражалось серое небо. На веснушки, которые сегодня казались бледнее. — А ты... ты всегда думаешь красивыми мыслями? — спросил Маркус. — Нет, — Карлос усмехнулся. — Иногда я думаю о том, как замесить тесто, чтобы оно не упало. Это не красиво. — Но честно. — Но честно. Они замолчали. Говорить не хотелось. Хотелось слушать — море, ветер, далёкие крики чаек, которые тоже чувствовали перемену погоды. Потом, не сговариваясь, они начали говорить о пустяках. Карлос рассказывал о фильмах, которые любил: старые итальянские комедии, что-то с Софи Лорен, «Сладкую жизнь», которую смотрел пять раз. Маркус слушал, кивал, иногда улыбался — уголками губ, почти незаметно. — А ты? — спросил Карлос. — Что ты любишь? — Тишину, — сказал Маркус. — И голоса, которые поют в ней. — Поэтично. — Я не поэт. Я просто... Он не договорил. Карлос ждал. — Я просто боюсь громких звуков, — закончил Маркус тихо. — С детства. Карлос не стал спрашивать почему. Просто кивнул. Потом они говорили о местах, где хотели бы побывать. Карлос мечтал увидеть Норвегию — «там, где море встречается с горами, и можно смотреть на это вечно». Маркус — Исландию. «Там темно и холодно, как у меня внутри», — сказал он и сам удивился своей откровенности. Карлос не засмеялся. Не сказал «ты не холодный». Просто сжал пальцы в кулак, чтобы не протянуть руку.

***

Дождь начался незаметно. Сначала одна капля упала Маркусу на нос. Потом вторая — на очки Карлоса. А потом пошёл настоящий, мелкий, но упрямый дождь, который, казалось, падал не сверху, а со всех сторон сразу. — Я же говорил, — сказал Маркус. — А я говорил, что у меня есть зонт! — Карлос щёлкнул кнопкой, и старый чёрный зонт раскрылся с мягким «вжух». Он взял его в левую руку и наклонил так, чтобы прикрыть их обоих. Плечо к плечу. Ближе, чем когда-либо прежде. Закат разгорался где-то за тучами — серый, красный, оранжевый, как будто кто-то разбил палитру и не захотел убирать. Облака были тёмными, тяжёлыми, и в их разрывах иногда проглядывало небо — уставшее, но всё ещё красивое. — Смотри, — сказал Карлос. Он хотел показать на закат, но вместо этого его правая рука — та, что была свободна — легла на руку Маркуса. Случайно. Или нет. Маркус замер. Они сидели так несколько секунд. Потом минуту. Потом пять. Карлос не убрал руку. Маркус — тоже. Дождь шелестел по зонту, море шумело где-то внизу, а они молчали. И это молчание было громче любых слов.

***

Луна взошла незаметно. Сначала Маркус подумал, что это просто просвет в облаках — слишком бледный, слишком призрачный. Но нет. Это была луна. Едва заметная, полупрозрачная, но всё равно — луна. — Дождь кончился, — тихо сказал Карлос. Он убрал зонт, сложил его и положил рядом. Руку он убрал не сразу. Сначала сжал пальцы Маркуса — чуть-чуть, едва ощутимо, — и только потом отпустил. Море успокоилось. Волны больше не бились о камни — они просто дышали, медленно и устало, как человек после долгого дня. — Мне пора, — сказал Маркус. Голос его звучал хрипло. — Я провожу. Они шли молча. По мокрой мостовой, мимо цветочного магазина синьоры Бруно (уже закрытого), мимо старой оливы, под которой спала рыжая кошка — сейчас она сидела под крыльцом, свернувшись клубочком. У церкви они остановились. — Спасибо, — сказал Маркус, глядя куда-то в сторону. — За что? — За зонт. Карлос улыбнулся. Грустно, но тепло. — Завтра будет солнце, — сказал он. — Обещаю. Маркус кивнул и скрылся за дверью. Карлос постоял ещё минуту. Посмотрел на небо — луна уже спряталась за облака, но где-то там, за ними, она всё ещё светила. Он повернулся и пошёл к пекарне. Один. Но почему-то ему не было холодно.