Dolce Peccato (Сладкий Грех)

11 июля 1985. Четверг. Жарко, как в печи. Карлос не спал третью ночь. Не потому, что было душно — хотя да, было душно. А потому, что синьор Бруно не появлялся уже третий день. Старик не сидел на пирсе со своей удочкой, не махал прохожим, не заходил в пекарню за бьоше. И это было... неправильно. — Может, уехал к родственникам? — предположил Марио, протирая стойку. — У него нет родственников, — тихо сказал Карлос. — Он говорил. Все умерли. Марио замолчал. Даже его вечная улыбка померкла. — Сходите к нему, шеф, — посоветовал он. — Ну, после обеда. А я здесь присмотрю. Карлос кивнул, но сходить не успел. Потому что в полдень, когда солнце стояло в зените и даже мухи летали лениво, дверь пекарни открылась. И на пороге стоял синьор Бруно.

***

Он был бледнее обычного. Кепка сидела на голове как-то криво, удочку он сегодня не взял, и даже его глаза — всегда весёлые, с хитрецой — казались уставшими. Но он улыбался. — Карло, — сказал старик, и голос его звучал хрипло, но тепло. — А у тебя найдётся что-нибудь холодное? А то жара... старая лошадь уже не тянет. Карлос выдохнул — так шумно, что Марио обернулся. — Синьор Бруно! — он выскочил из-за прилавка и чуть ли не под руки усадил старика за столик. — Где вы были?! Я волновался! Мы волновались! — Ох, Карло, — старик отмахнулся, но в его глазах мелькнуло что-то тёплое. — Старость, понимаешь. Не всегда есть силы на удочку. Иногда хочется просто... полежать. Послушать, как тишина поёт. — Вы могли бы предупредить, — тихо сказал Карлос, и в его голосе прозвучала такая боль, что Марио, стоящий у витрины, опустил глаза. — Не хотел вас тревожить, — просто ответил синьор Бруно. — Вы молодые, у вас своя жизнь. А старикам иногда нужно побыть одним. — Не надо, — Карлос покачал головой. — Не надо быть одним. У вас есть мы. Он отошёл к холодильнику и достал оттуда стакан. Розовый, прохладный, с крошкой панкальери и веточкой мяты. — Это моё новое творение, — сказал он, ставя стакан перед стариком. — Арбузный сорбет. Попробуйте. Синьор Бруно посмотрел на стакан, потом на Карлоса. — Ты меня подкупаешь, парень, — усмехнулся он. — Работает? — спросил Карлос. — Работает, — вздохнул старик и взял ложку. Он пробовал медленно, смакуя, закрыв глаза. И когда снова открыл их, в них уже не было усталости — только благодарность. — Вкусно, — сказал он. — Как молодость. Сладко и чуть-чуть горько. — Это мята, — пояснил Карлос. — Она всегда немного горчит. — Нет, — покачал головой синьор Бруно. — Это жизнь. А ты просто хороший пекарь, Карло. Не забывай об этом. Марио, который всё это время делал вид, что раскладывает панкальери, украдкой вытер глаза уголком фартука.

***

Вечером, когда солнце уже не жгло, а золотило, в пекарню зашёл Маркус. Сегодня он пришёл не за хлебом. И без Франчески. И без всякого предлога. — Я просто... проходил мимо, — сказал он, и его бледные щёки покрылись лёгким румянцем. Карлос, который сидел за столиком с чашкой остывшего ромаццо и смотрел в одну точку, поднял голову. — Маркус, — сказал он, и в его голосе прозвучало что-то такое, отчего Маркус сразу забыл все свои «просто проходил мимо». — Что случилось? — спросил он, садясь напротив. Карлос молчал несколько секунд. Потом снял очки, протёр их — привычный жест, который всегда означал, что он собирается сказать что-то важное. — Синьор Бруно... он приходил сегодня. Не появлялся несколько дней, и я... — Ты волновался, — закончил за него Маркус. — Я испугался, — честно признался Карлос. — Что он... что его больше нет. Знаешь, он стар, он один, и если с ним что-то случится, никто даже не узнает. — Но он пришёл, — мягко сказал Маркус. — Пришёл. И я угостил его сорбетом. Тем самым, который ты назвал «лучшим в жизни». Маркус почти улыбнулся. — И как? Понравилось ему? — Сказал, что это как молодость. Сладко и чуть-чуть горько. Они замолчали. В пекарне было тихо — только мухи жужжали да где-то на кухне тикали часы. Марио, который мыл посуду в подсобке, приоткрыл дверь и замер, прислушиваясь. — Ты хороший человек, Карлос, — сказал Маркус. — Ты переживаешь о тех, о ком никто не переживает. — Я просто... — Карлос надел очки обратно и посмотрел на Маркуса. — Я просто не хочу терять людей. Я уже терял. Не хочу снова. Маркус протянул руку — и остановился в сантиметре от пальцев Карлоса. Не коснулся. Но замер так близко, что Карлос чувствовал тепло его ладони. — Ты не потеряешь, — тихо сказал Маркус. — Не сегодня. Не завтра. Мы здесь. Они сидели так — рука рядом с рукой, дыхание рядом с дыханием — и не двигались. Марио, наблюдавший за этим из подсобки, задержал дыхание. «Ну же, — думал он. — Ну же! Коснись его!» Но никто ни до кого не дотронулся. Только вечер опустился на Лигурию, и море зашумело громче обычного.

***

Когда Маркус ушёл — поздно, почти в полночь, — Марио вышел из подсобки и сел напротив Карлоса. — Шеф, — сказал он. — Вы идиот. — Спасибо, — рассеянно ответил Карлос, всё ещё глядя на дверь, за которой скрылся Маркус. — Вы идиот, потому что не взяли его за руку. Он же хотел. Я видел. Карлос перевёл взгляд на Марио. — С чего ты взял? — Шеф, я не слепой. И не глупый. — Марио вздохнул. — Но я молчу. Потому что вы мой шеф и я вас уважаю. — Ты просто боишься, что я урежу тебе зарплату, — усмехнулся Карлос. — И это тоже, — согласился Марио. — Но в основном — уважаю. Он встал, потянулся и направился к выходу. — Спокойной ночи, шеф. — Спокойной ночи, Марио. И уже в дверях Марио обернулся: — Но вы всё равно идиот. Дверь закрылась. Карлос остался один. Он снова снял очки, потёр переносицу и тихо сказал в пустоту: — Знаю.