Dolce Peccato (Сладкий Грех)

21 июля 1985. Воскресенье. После утренней службы. Марио не хотел подслушивать. Честно. Он просто возвращался домой после смены и решил сократить путь через площадь. Солнце уже пекло вовсю, и он мечтал только об одном — о прохладном лимонаде и о том, чтобы снять ботинки, которые натирали ноги. Но когда он увидел Маркуса, выходящего из церкви, он замедлил шаг. Маркус выглядел... плохо. Бледнее обычного, с тёмными кругами под глазами, и чёлка падала на лоб как-то особенно тяжело. Он не заметил Марио — смотрел в землю и, казалось, хотел провалиться сквозь неё. А потом из церкви вышла женщина. Марио видел её раньше — высокая, худая, с острым лицом и глазами, которые, казалось, видели грех в каждом движении. Синьора Элена. Он слышал, как о ней говорили: «Она каждый день в церкви, молится за всех. Такая набожная». Марио всегда думал, что в этой набожности есть что-то... липкое. Неприятное. — Синьор Беллини, — голос у женщины был тонкий, как лезвие. — Можно вас на минуту? Маркус остановился. Не обернулся. Просто замер, как зверь, который почуял опасность. — Я хотела сказать вам, — продолжала синьора Элена, подходя ближе, — что ваше пение на службах... оно смущает прихожан. Слишком чувственное. Слишком... плотское. Вы не должны петь так, синьор Беллини. Вы должны петь скромно. Как подобает служителю церкви. Маркус молчал. — Вы слышите меня? — она повысила голос. — И ещё: эти ваши прогулки с той девочкой из приюта. Люди начинают говорить, что вы к ней приглядываетесь. А это грех, синьор Беллини. Большой грех. Марио сжал кулаки. Кровь бросилась в лицо. — Я не... — начал Маркус, но его голос сорвался. — Что? — перебила синьора Элена. — Что вы хотите сказать? Что я не права? Я молюсь за вас каждый день, синьор Беллини. Я прошу Бога очистить вашу душу от скверны. Маркус повернулся к ней. Его лицо было белым, как мел, но в глазах горело что-то — боль, гнев, отчаяние. — Молитесь, — сказал он тихо. — Молитесь за себя. И ушёл. Быстро, почти бегом, скрывшись в переулке. Синьора Элена осталась стоять на площади, с видом праведницы, выполнившей свой долг. Марио постоял ещё несколько секунд, а потом развернулся и почти побежал обратно в пекарню.

***

Карлос замешивал тесто для утренней фокаччи, когда в дверь влетел запыхавшийся Марио. — Шеф! — выдохнул он, хватая ртом воздух. — Шеф, вы не поверите, что я сейчас видел. — Если ты опять съел мою порцию панкальери, — начал Карлос, не оборачиваясь. — Какие панкальери! — Марио подбежал к нему и схватил за рукав. — Эта старая ведьма, синьора Элена... она на площади... она говорила с Маркусом... такие вещи... Карлос замер. Тесто застыло в его руках. — Какие вещи? — спросил он. Голос был спокойным, но Марио, знавший шефа уже несколько месяцев, услышал в этом спокойствии сталь. Марио выпалил всё. Слово за словом. Про «чувственное пение», про «скромность», про Франческу и «большой грех». Карлос слушал молча. Снял фартук, аккуратно повесил его на крючок. Вытер руки. — Шеф? — тихо спросил Марио. — Вы куда? — В церковь, — ответил Карлос. — Поговорить с одной святой женщиной. По-душам. — Шеф, — сказал Марио, когда Карлос уже был в дверях. — Вы только... не убивайте её. Пожалуйста. Карлос обернулся. Поправил очки. — Не убью, — тихо сказал он. - Обещаю. И вышел. Марио остался в пекарне один. Он постоял, подумал, а потом тихо рассмеялся и пошёл есть панкальери. «Чёртики в душе пляшут», — подумал он. — «Сегодня будет жарко».

***

Церковь была пуста. Только несколько старушек сидели на скамьях, шепча молитвы, и падре Маттео раскладывал свечи у алтаря. Синьора Элена стояла у статуи Мадонны, зажигая свою свечу — толстую, дорогую, не такую, как у всех. Карлос вошёл тихо. Без стука. Без приветствий. Он подошёл к ней почти вплотную, и только тогда она подняла голову. — Вы кто? — спросила она, и в её голосе прозвучало что-то похожее на испуг — хотя она старалась этого не показывать. — Я тот, кто знает, что вы сказали Маркусу Беллини сегодня утром, — тихо сказал Карлос. — И я пришёл сказать вам кое-что. — Как вы смеете! — она попыталась выпрямиться, но Карлос был выше, и ей пришлось запрокинуть голову. — В церкви! Вы не имеете права... — Я имею право, потому что я человек, — перебил Карлос. — А вы, синьора, забыли, что такое быть человеком. Она открыла рот, чтобы ответить, но Карлос продолжил. Голос его был тихим, ровным, но каждое слово падало как камень. — Маркус — лучший из тех, кого я знаю. Он поёт так, что плачут даже камни. Он заботится о девочке, у которой никого нет. Он верит в Бога, который учит любви, а не ненависти. А вы? Что вы делаете? Вы сеете зло. Вы прикрываетесь верой, чтобы унижать тех, кто слабее. Вы — позор для этой церкви. И я не знаю, как вы смотрите в глаза Мадонне, которую называете своей заступницей. Синьора Элена побледнела. Её губы дрожали. — Как вы... как вы смеете... — Я смею, потому что кто-то должен это сказать, — Карлос сделал шаг назад. — Я не прошу вас любить Маркуса. Я прошу вас закрыть свой рот. Если вы ещё раз скажете ему хоть одно грубое слово — я приду снова. И я не буду таким вежливым. Он развернулся и пошёл к выходу, но на полпути остановился. — И ещё, — сказал он, не оборачиваясь. — Вы говорите, что молитесь за него. Не надо. Ваши молитвы — как ваш язык: ядовитые. Бог, в которого верит Маркус, и без вас знает, что он чист. Дверь церкви закрылась. Синьора Элена осталась стоять у статуи Мадонны, сжимая в руках догоревшую свечу. Падре Маттео, который всё это время делал вид, что раскладывает молитвенники, поднял голову и посмотрел ей в спину. — Синьора Элена, — сказал он тихо. — Может быть, сегодня вы помолитесь не о чужих грехах, а о своих? Она не ответила. Вышла, даже не перекрестившись.

***

Вечером Маркус пришёл в пекарню. Он ничего не знал о визите Карлоса в церковь. Он пришёл, как обычно — за хлебом. Но когда он увидел Карлоса, стоящего за прилавком, что-то в его глазах заставило Маркуса замереть. — Что случилось? — спросил Маркус. — Ты выглядишь... по-другому. — Всё хорошо, — Карлос улыбнулся, и это была его настоящая улыбка — тёплая, с морщинками в уголках глаз. — Просто сегодня хороший день. — Ты странный, — заметил Маркус. — Я всегда странный, — Карлос протянул ему чашку ромаццо. — Пей. Ты выглядишь уставшим. Маркус хотел рассказать о синьоре Элене. О том, что она сказала сегодня утром. О том, как ему было больно и стыдно. Но почему-то не смог. Слова застряли в горле. Он просто пил чай и смотрел на Карлоса, который возился с тестом, напевая под нос что-то из старых пластинок. «С ним спокойно», — подумал Маркус. — «С ним не страшно». Марио, протиравший стойку, украдкой наблюдал за ними и улыбался. «Он не знает, — думал Марио про Маркуса. — Он не знает, что его рыцарь уже сходил в церковь и поставил эту старую каргу на место». Марио вздохнул и полез за новой порцией панкальери. «Шеф, вы идиот, — подумал он. — Но вы — самый лучший идиот на свете».