Dolce Peccato (Сладкий Грех)

1 августа 1985. Четверг. Первый день последнего месяца лета. Утро началось с сюрприза. Карлос, открывая пекарню, выглянул на площадь и замер. На пирсе, на своём обычном месте, сидел синьор Бруно. С удочкой. В кепке. И — о чудо! — он махал рукой. Не одной рукой, не вяло, а двумя — широко, по-детски радостно. — Шеф, вы это видите? — спросил Марио, выглядывая из-за его плеча. — Вижу, — Карлос выдохнул, и только сейчас понял, что последние несколько дней дышал как-то поверхностно. Будто боялся, что выдох — и старика не станет. — Он машет, — сказал Марио. — Значит, ему лучше. — Значит, ему лучше, — повторил Карлос, и в его голосе прозвучало что-то похожее на надежду.

***

Через час в пекарню зашёл Маркус. Он тоже видел синьора Бруно на пирсе. И тоже — выдохнул. — Ты заметил? — спросил он, садясь за столик. — Он махал, — кивнул Карлос, ставя перед ним чашку ромаццо. — Я видел. — Маркус взял чашку, сжал её в ладонях. — Может, ему правда лучше. — Может быть, — сказал Карлос, но в его голосе не было уверенности. Марио, протиравший стойку, украдкой наблюдал за ними. И думал о своём. «Лето летит так незаметно, — подумал он. — Особенно это. Август уже. Скоро учёба, учебники, учителя... А пекарня? Пекарню же никто не отменит. И шефа никто не отменит. И этого... этого церковного парня, который смотрит на шефа так, будто тот — его личное солнце». Марио вздохнул и полез за новой порцией панкальери. «Эх, — подумал он. — Лишь бы у них всё получилось. А я уж как-нибудь... сам».

***

Вечером пекарня опустела рано. Синьор Грациано ушёл после эспрессо, синьора Роза забрала панкальери для внуков, Марио, бросив многозначительный взгляд на Карлоса, растворился в кладовой — так тихо, что ни Карлос, ни Маркус даже не заметили. Или заметили, но сделали вид, что не заметили. Они сидели на скамье у окна — рядом, плечом к плечу, как вчера. За окном темнело море, и где-то далеко играли уличные музыканты. Сегодня они исполняли что-то медленное, почти грустно. — Маркус, — тихо сказал Карлос. — Мм? — Маркус повернул голову. В свете лампы его лицо казалось ещё бледнее обычного, но глаза — эти удивительные голубые глаза — горели. — Я не хочу торопить тебя, — сказал Карлос, глядя не на Маркуса, а на свои руки, которые лежали на столе. — Я хочу... я хочу знать, что у нас есть будущее. Маркус замер. — Не прямо сейчас, — быстро добавил Карлос. — Не завтра. Но... когда-нибудь. Ты и я. Мы. В пекарне стало очень тихо. Даже часы, казалось, замерли. — Я боюсь, — наконец сказал Маркус. Голос его дрожал, но он не отвёл взгляд. — Боюсь Бога. Боюсь людей. Боюсь себя. Что я не смогу, что сломаюсь, что... Он замолчал, сглотнул. — Но с тобой, — продолжил он тише, — с тобой я боюсь меньше. Карлос медленно, осторожно, давая Маркусу время отстраниться, поднял руку и коснулся его щеки. Пальцы — мягкие, тёплые, пахнущие мукой — легли на бледную кожу. — Можно? — спросил он. Маркус не ответил. Только закрыл глаза. И Карлос поцеловал его в лоб. Долгий, нежный, почти неслышный поцелуй. Без губ, без страсти — только обещание. Только «я здесь. Я рядом. Я не уйду». Маркус вздохнул — так глубоко, будто выдохнул всю боль, которая копилась в нём годами. — Я, кажется... — сказал он, открывая глаза, и в них стояли слёзы. — Я, кажется, начинаю надеяться. Карлос улыбнулся. Улыбнулся со всем своим тёплым, пекарским сердцем. — Это хорошо, — сказал он. — Надежда — это тоже хлеб. Её нельзя съесть, но без неё — пусто. Они сидели на ступеньках пекарни — вышли на воздух, потому что в помещении вдруг стало слишком жарко. Смотрели на звёзды, слушали море. И молчали. Марио, который всё это время сидел в кладовой на мешке с мукой (потому что ему было страшно оставлять шефа одного с этим бледным парнем, который то ли плачет, то ли молится), тихо выскользнул из пекарни. Маркус и Карлос сидели на ступеньках, плечом к плечу, и смотрели на звёзды. Они не обернулись. Не подняли голов. Им не было дела до того, кто проходит мимо — они были заняты друг другом. Марио проскользнул мимо них — и никто его не заметил. «Лето летит, — думал он, ускоряя шаг. — Но пекарня никуда не денется. И они никуда не денутся. Главное — чтобы хватило времени. Всем». Он свернул за угол и растворился в летней ночи.