Dolce Peccato (Сладкий Грех)

29 июля 1985. Понедельник. Поздний вечер. Карлос не мог уснуть. Он лежал в своей маленькой комнате на втором этаже, смотрел в потолок и слушал, как море шумит за окном. Обычно этот звук успокаивал его, но сегодня — нет. Перед глазами всё стоял синьор Бруно: бледный, с тёмными кругами под глазами, с кашлем, который разрывал грудь. И его слова: «Я хочу дожить до того дня, когда вы поцелуетесь». Карлос повернулся на бок, натянул одеяло до подбородка. В комнате было душно, но ему почему-то было холодно ещё с вечера. Он потянулся к старому радиоприёмнику на тумбочке — чёрному, с круглой шкалой и потрескивающим динамиком. Повернул ручку. Нашёл волну, где играла музыка. И замер. Знакомый голос — хрипловатый, страстный — пел о времени, которое уходит. О любви, которую нельзя остановить. E intanto Il tempo se ne va... Карлос закрыл глаза. Вспомнил, как синьор Бруно махал им с Маркусом с пирса. Как улыбался, даже когда кашлял. Как сказал сегодня: «Я не хочу проводить последние дни в больнице. Хочу у моря». E non ti senti più bambina… — Я тоже думаю о тебе, — прошептал Карлос в пустоту. — О тебе, о нём, о том, как мало нам всем осталось. Si cresce in fretta alla tua età… Радио замолчало. Тишина стала громче. Карлос выключил приёмник, повернулся на другой бок и закрыл глаза. Сон не приходил долго.

***

30 июля 1985. Вторник. Утро. Карлос встал раньше обычного — в четыре утра, когда город ещё спал, а море было серым и спокойным. Он замесил тесто, поставил в печь фокаччу, приготовил панкальери. А потом — отдельно — испёк коробку бьоше. Самых лучших. С тёмным шоколадом и щепоткой морской соли. Такие, которые любил синьор Бруно. — Шеф, — сказал Марио, появившись в пекарне в шесть утра. — Вы чего такой хмурый? — Не выспался, — коротко ответил Карлос, упаковывая бьоше в красную коробку с золотистым бантом. — Это ему? — Марио кивнул на коробку. — Ему. — Можно я с вами? Карлос посмотрел на Марио. В глазах парня не было обычного озорства — только тихая тревога. — Можно, — сказал Карлос. — Но помалкивай. Он не любит, когда много народу.

***

Синьор Бруно открыл дверь не сразу. Карлос постучал три раза, прежде чем за дверью послышалось шарканье и глухой кашель. — Карло? — старик приоткрыл дверь, выглянул. Увидел Марио и нахмурился. — Ты не один. — Это Марио, — сказал Карлос. — Мой помощник. Он хотел... он хотел сказать вам спасибо. — За что? — удивился синьор Бруно. — За то, что вы всегда машете, — неожиданно сказал Марио. — Даже когда у вас нет сил. Это... это важно. Синьор Бруно помолчал. Потом отступил в сторону, пропуская их. — Заходите. Только ненадолго. У меня бардак. Внутри домик пах лекарствами и морем. На столе стояли пустые чашки, на кровати — смятая простыня. Но у окна, в старой банке из-под оливок, стояли цветы. Полевые ромашки. Кто-то принёс — может, соседи, может, сама синьора Бруно из цветочного магазина. Карлос поставил коробку с бьоше на стол. — Это вам, — сказал он. — Свежие. С тёмным шоколадом, как вы любите. Синьор Бруно посмотрел на коробку, потом на Карлоса. — Ты хороший мальчик, — сказал он. — Я уже говорил? — Говорили, — улыбнулся Карлос. — Но я не против повторов. — Тогда слушай ещё раз: ты хороший мальчик, Карло. И помощник у тебя хороший. — старик кивнул на Марио, который стоял у двери, переминаясь с ноги на ногу. — Только болтливый. — Это точно, — согласился Карлос. Марио обиженно надул губы, но ничего не сказал.

***

Они пробыли у старика недолго — минут двадцать. Синьор Бруно съел одну бьоше, выпил чаю (Карлос принёс с собой термос с ромаццо), пожаловался на погоду — «Жара, а кости болят — к дождю». О болезни он не говорил. И Карлос не спрашивал. Когда они вышли, Марио выдохнул: — Шеф, он... он плохо выглядит. — Знаю, — тихо сказал Карлос. — Знаю.

***

Вечером в пекарню пришёл Маркус.Карлос как раз закрывал ставни. — Садись, — сказал Карлос, кивая на скамью у окна. Сам сел рядом, не напротив, как обычно, а рядом — чтобы было ближе. Маркус взял чашку ромаццо и долго молчал. — Ты ходил к нему? — наконец спросил он. — Да. Утром. С Марио. — И как он? — Держится, — Карлос снял очки и потёр переносицу. — Но... он тает. Как прошлогодний снег. Маркус опустил глаза. — Франческа спросила сегодня, не умрёт ли он. — А ты что сказал? — Сказал, что все когда-нибудь умирают, но синьор Бруно — он как море. Он всегда будет здесь. Даже когда его не станет. Карлос посмотрел на Маркуса. В его голубых глазах стояла такая боль, что у Карлоса сжалось сердце. — Она мудрая девочка, — сказал он. — Мудрее нас с тобой, — согласился Маркус. Они замолчали. В пекарне было тихо — только часы тикали да за окном шумело море. — Карлос, — вдруг сказал Маркус. — Спой. — Что? — Ту песню. Которую ты напевал сегодня утром. Я слышал. Когда проходил мимо. Карлос покраснел. — Я не умею петь, — сказал он. — Я пекарь, а не... — Спой, — тихо повторил Маркус. — Пожалуйста. Карлос помолчал. Потом закрыл глаза и тихо запел: E intanto il tempo se ne va… E non ti senti più bambina… Si cresce in fretta alla tua età Non me ne sono accorto prima… Голос у него был негромкий, чуть хрипловатый, но в нём было столько чувства, что Маркус замер, боясь дышать. Когда Карлос замолчал, Маркус тихо сказал: — У тебя красивый голос. — Врёшь, — Карлос открыл глаза и слабо улыбнулся. — Не вру, — Маркус покачал головой. — Просто ты никогда не пробовал. А зря. Они сидели молча. Смотрели друг на друга. И в какой-то момент Маркус — вечно мёрзнущий, вечно бледный Маркус — положил голову на плечо Карлосу. Не сказал ни слова. Просто сделал. Карлос замер. Его сердце колотилось где-то в горле. — Можно? — прошептал Маркус. — Всегда, — так же тихо ответил Карлос и осторожно, боясь спугнуть, коснулся щекой его волос. Они сидели так долго. Может, минуту. Может, час. Море шумело за окном. Время уходило. Но сейчас это не имело значения.