Dolce Peccato (Сладкий Грех)

30 августа 1985. Пятница. Утро. Солнце встало такое же, как всегда — золотое, жаркое, будто ничего не случилось. Море было спокойным, чайки кружили над пирсом, и только пустой стул говорил о том, что кого-то не хватает. Церковь Сан-Лоренцо сегодня была открыта для немногих. Не для службы — для прощания. Падре Маттео надел белую ризу — цвет надежды, цвет Воскресения — и ждал, когда соберутся те, кому синьор Бруно был дорог. Первой пришла синьора Бруно из цветочного магазина. Она несла белые лилии — столько, что их хватило бы на целый сад. Глаза её покраснели, но она не плакала. — Он любил цветы, — сказала она, ставя их у алтаря. — Особенно белые. Говорил, что они пахнут надеждой. Следом появилась синьора Роза. Сегодня она была не в своём обычном цветастом платье, а в строгом чёрном, и это делало её старше на десять лет. — Старый дурак, — сказала она, глядя на гроб, который стоял на возвышении. — Не дожил до сентября. Обещал помочь мне с оливками. Она отвернулась и долго смотрела в окно, на море. В углу церкви сидел синьор Грациано. Один. Он не подходил к гробу, не говорил ни слова. Просто сидел, сжимая в руках старую кепку синьора Бруно — ту самую, которую тот никогда не снимал. — Я принёс её, — сказал он, когда падре Маттео подошёл к нему. — Он просил… он просил положить её с ним. — Положим, — кивнул падре Маттео.

***

Вскоре пришла Франческа. Она была в своём единственном приличном платье — синем, выцветшем, но чистом. В руках она держала букет полевых цветов — ромашек, васильков, колокольчиков. Тех, что росли за приютом. Она подошла к гробу, положила букет на крышку и прошептала: — Я не буду махать вам, синьор Бруно. Потому что вы ушли, а я осталась. Но я буду смотреть на море. И думать о вас. Она отошла в сторону, села на скамью и замерла, глядя на витражи.

***

Карлос и Маркус пришли последними. Они вошли вместе — плечом к плечу, не держась за руки, но так близко, что между ними не мог бы пройти даже ветер. Карлос нёс коробку бьоше — красную, с золотистым бантом, такую же, какую он всегда дарил синьору Бруно при жизни. Маркус был без книги — он пришёл с пустыми руками. Только с памятью, которая не помещалась ни в один карман. Падре Маттео взглянул на них — и ничего не сказал. Только кивнул. Карлос поставил коробку на ступени перед гробом. Не на крышку — на ступени. Чтобы старик, если он сейчас где-то там, на пирсе, мог видеть, что его не забыли. — Это вам, — сказал он тихо. — Свежие. С шоколадом, как вы любили. Они отошли в сторону, сели на скамью позади Франчески. Девочка обернулась, посмотрела на них долгим, серьёзным взглядом, потом кивнула — и снова уставилась на алтарь.

***

Падре Маттео начал службу. Он говорил о жизни, о смерти, о том, что Бог забирает лучших, но не для того, чтобы наказать, а для того, чтобы они отдохнули. Синьора Роза плакала тихонько, вытирая слёзы платком. Синьора Бруно стояла с прямой спиной, как солдат на посту. Синьор Грациано сжимал в руках кепку и не поднимал глаз. Франческа сидела не двигаясь. Только когда падре Маттео сказал: «И да будет свет вечен для него», — она закрыла лицо руками и заплакала — беззвучно, по-детски, всем телом. Маркус подвинулся, обнял её за плечи, прижал к себе. — Он в хорошем месте, — прошептал он. — Вы правда так думаете? — всхлипнула девочка. — Он у моря, — тихо сказал Карлос. — Всегда у моря. Там, где хотел. Франческа кивнула и уткнулась носом в плечо Маркуса.

***

После службы все вышли на улицу. Солнце стояло высоко, море сияло, и чайки кружили над пирсом. — Я хочу попрощаться с ним у моря, — сказала синьора Бруно. — Он любил это место. Они подошли к пирсу. Карлос и Маркус помогли положить цветы на воду — белые лилии, полевые ромашки, ещё какие-то — так, чтобы волны унесли их в открытое море. — Прощай, — сказала синьора Бруно. — Спи спокойно, — добавила синьора Роза. Синьор Грациано молчал. Он смотрел на воду, на чаек, на горизонт. Потом снял кепку — ту самую — и подержал её в руках. — Я оставлю её себе, — сказал он. — На память. Никто не возразил.

***

Карлос отошёл в сторону, сел на стул синьора Бруно — в последний раз. Маркус сел рядом, на доски. — Ты как? — спросил Маркус. — Я не знаю, — ответил Карлос. — Пусто. И в то же время… не пусто. — Это оттого, что он здесь, — Маркус коснулся рукой своей груди. — Внутри. У всех нас. Карлос посмотрел на него долгим взглядом. — Ты стал мудрее, — сказал он. — Это оттого, что я рядом с тобой, — ответил Маркус. — Ты меня учишь. — Чему? — Не бояться. Говорить. Прощаться. Карлос взял его за руку. Маркус сжал в ответ. Они сидели на пирсе, глядя на море, и никто не мешал им прощаться по-своему.

***

Когда солнце начало клониться к закату, все разошлись. Франческа ушла с синьорой Бруно — та обещала научить её поливать цветы. Синьора Роза и синьор Грациано ушли вместе, тихо переговариваясь о чём-то своём. Карлос и Маркус остались на пирсе одни. — Он сказал махать, — вспомнил Карлос. — Мы не забыли? — Не забыли, — Маркус поднял руку и помахал морю. — Прощай, синьор Бруно. Карлос помахал следом. И в этот раз им точно не показалось — волна, самая большая, самая высокая, набежала на камни и отхлынула, будто кивнула им в ответ. — Он видел, — сказал Маркус. — Видел, — согласился Карлос.

***

Они ушли с пирса, когда зажглись первые фонари. Море уже не шумело — оно тихо дышало, как старик, который наконец-то уснул после долгой болезни. Карлос обернулся у самого выхода. — Спи спокойно, — сказал он. И они пошли в пекарню — вдвоём, плечом к плечу, держась за руки.