Инь и Ян: Эпицентр

Служебная коморка за сценой Уэмбли пахла пылью, мокрыми полотенцами, пластиком от кофров, разогретым металлом прожекторов и чем-то химически-лимонным — видимо, средством, которым британский персонал пытался отмыть пол после концертного хаоса. Это было самое неромантичное место на планете. Ни цветов. Ни свечей. Ни красивого вида на ночной Лондон. Только узкий проход между стеллажами, коробки с запасными микрофонными батарейками, свернутые черные кабели, два пластиковых ведра в углу и табличка на двери: STAFF ONLY. И именно здесь Чон Чонгук, мокрый после трехчасового концерта, с хриплым дыханием, сорванным голосом, больной ногой и глазами человека, который только что пережил не финал тура, а маленькую смерть, сделал Ане предложение. — Тебя сейчас будут искать. Намджун уже стоит с лицом человека, который потерял макнэ и смысл жизни одновременно. — Пять минут, — бросил Чонгук через плечо. Голос был хриплым, почти сорванным. После финального блока он говорил так, будто каждое слово проходило через наждачную бумагу. — Какие пять минут? У тебя сейчас пресс-фото, потом общий брифинг, потом врачи должны посмотреть твою ногу… Шум стадиона, коридоров, криков персонала, грохота разбираемой сцены и восторженных голосов мемберов сразу стал глухим, словно их накрыли тяжелым одеялом. Аня моргнула, пытаясь привыкнуть к тусклому свету одинокой лампы под потолком. — Чон Чонгук, — медленно произнесла она, оглядываясь. — Ты притащил меня в кладовку. — Это не кладовка. — Здесь швабра. — Это техническое помещение. — Здесь две швабры. Он обернулся. И Аня замолчала. Потому что на его лице не было ни привычной дерзкой улыбки, ни сценического возбуждения, ни той хищной уверенности, с которой он последние месяцы выходил к стадионам, будто рождался заново под рев тысяч людей. Он был бледный. Вымотанный. Слишком живой. Капли пота стекали по вискам. Волосы прилипли ко лбу. Сценическая рубашка под расстегнутой курткой была мокрой насквозь. На шее пульсировала жилка. Правая рука дрожала — едва заметно, но Аня увидела, потому что всегда видела то, что он пытался спрятать. — Гук? — уже тише спросила она. — Что случилось? Он долго смотрел на нее. Так долго, что у Ани внутри неприятно похолодело. — Ты сейчас упадешь? — она шагнула к нему. — Тебе плохо? Нога? Голова? Господи, я же говорила, что тебе нельзя было прыгать на последнем номере, ты вообще понимаешь, что… — Аня. Он произнес ее имя так, что она снова замолчала. Не потому что он перебил. А потому что в этом одном слове было слишком много. Все полтора года ожидания. Весь тур. Все аэропорты. Все ссоры. Все страхи. Все ночи, когда они спали в разных странах и притворялись, что справляются. Все попытки HYBE сделать их жизнь управляемой. Все камеры. Все фанаты. Все моменты, когда она думала, что любовь — это слишком дорого, слишком опасно, слишком больно. Он сделал шаг к ней. Потом еще один. И вдруг опустился на одно колено. Не красиво. Не плавно. Его больная нога предательски дрогнула, колено глухо стукнуло о бетонный пол, и Чонгук поморщился так искренне, что Аня на секунду чуть не сказала ему встать немедленно, пока он окончательно себя не добил. Но потом увидела коробочку. Маленькую. Темную. Зажатую в его руке так крепко, будто он держал не кольцо, а собственное сердце. Воздух исчез. Аня смотрела на коробку. Потом на него. Потом снова на коробку. — Нет, — выдохнула она. Чонгук моргнул. — Что — нет? — Нет, нет, нет… — Она подняла ладони к лицу, не зная, смеяться ей, плакать или ударить его по плечу. — Ты не можешь делать это здесь. — Почему? — Потому что мы в коморке! — Техническом помещении. — Там ведро! — Оно чистое. — Чонгук! — Аня, — он тоже начал нервно улыбаться, но глаза оставались влажными. — Если ты сейчас продолжишь спорить с местом действия, я потеряю мысль, а я репетировал речь два дня. Она замерла. — Ты репетировал речь? — Да. — Для предложения в кладовке? — Я не планировал кладовку, — обиженно сказал он. — По плану была маленькая комната отдыха за сценой. С диваном. С нормальным светом. Без швабры. Но там сейчас Джин-хён кричит на кого-то из кейтеринга, потому что они перепутали его суп, Хосок делает растяжку на полу, Тэхён потерял камеру, а Намджун пытается всех собрать для фото. У меня было окно ровно семь минут. Теперь уже пять. Аня прикрыла рот ладонью. И рассмеялась. Тихо, нервно, почти беззвучно. Смех тут же перешел в слезы. — Ты сумасшедший. — Да. — Ты стоишь на больной ноге. — Сижу на больном колене. — Это не смешно. — Мне тоже уже не очень. Она сделала шаг к нему, но он быстро поднял руку. — Нет. Подожди. Я скажу. Аня остановилась. Он глубоко вдохнул. Рука с коробкой снова дрогнула. — Я знаю, что это не так, как ты заслуживаешь, — начал он, и голос у него сорвался на первом же предложении. Он поморщился, прокашлялся и продолжил: — Я знаю, что нормальные люди делают это красиво. На берегу моря. В ресторане. При свечах. Или хотя бы в комнате, где нет инвентаря для уборки. Аня всхлипнула и рассмеялась одновременно. — Но мы никогда не были нормальными, — тихо продолжил Чонгук. — Нас с самого начала как будто бросили в мясорубку. Секреты, камеры, HYBE, армия, расстояние, тур… Каждый раз, когда я думал, что вот теперь смогу просто быть с тобой, мир находил новый способ сказать: «Нет, подожди, сначала выживи». Он открыл коробочку. Кольцо поймало тусклый свет лампы. Аня перестала дышать. Оно было не огромным. Не показным. Не таким, чтобы кричать о деньгах. Тонкое, безупречное, с холодным камнем, который светился почти тихо. И почему-то именно это разбило ее окончательно. — То кольцо в Париже было реквизитом, — сказал он. — Куском золота от корди. Я тогда надел его на тебя и понял, что ненавижу это. Ненавижу, что первый раз, когда мир увидел кольцо на твоей руке, оно было не моим. Не настоящим. Не выбранным мной. Не с тем смыслом. Аня судорожно вдохнула. — Гуки… — Подожди. Я почти дошел до главного. Не сбивай меня, пожалуйста, я сейчас и так умру от боли в колене. — Встань. — Нет. — Ты идиот. — Знаю, — он улыбнулся, и по его щеке скатилась одна-единственная слеза. — Но я твой идиот. Если ты согласишься. Она закрыла рот ладонью, потому что звук, который вырвался из горла, был уже совсем не смехом. Чонгук посмотрел на нее снизу вверх. Без сцены. Без микрофона. Без света. Без армии фанатов, кричащих его имя. Просто мужчина на бетонном полу в служебной коморке, уставший, мокрый, хромающий, смертельно серьезный. — Аня, — сказал он. — Я не хочу больше возвращаться к тебе как к секрету. Не хочу считать минуты до встречи. Не хочу прятать тебя в коридорах, гримерках, машинах и домах за трехметровыми заборами. Я знаю, что мир не станет добрее только потому, что я сейчас держу это кольцо. Я знаю, что будет страшно. Тебе будет страшно. Мне тоже. HYBE устроит совещание размером с конец света. Журналисты будут считать твои вдохи. Фанаты будут спорить, имеешь ли ты право стоять рядом со мной. Но я устал жить так, будто наше счастье — это ошибка, которую надо скрывать. Он протянул кольцо чуть выше. — Выходи за меня. Не за Чонгука из BTS. Не за бренд, не за контракт, не за стадион. За меня. За парня, который жарит тебе слишком много мяса на завтрак, бесит тебя гиперопекой, ревнует к твоему рабочему столу, боится потерять тебя до тошноты и всё равно каждый день выбирает тебя. Выходи за меня, потому что я хочу построить с тобой дом. Не бункер. Дом. Аня плакала уже открыто. Слезы текли по щекам, капали на ворот пальто, а она стояла и не могла произнести ни слова. Чонгук побледнел еще сильнее. — Это плохая пауза? — спросил он тихо. Она резко замотала головой. — Нет. — Это «нет» или «нет, не плохая пауза»? — Это… — она всхлипнула, засмеялась, шагнула к нему и почти рухнула на колени прямо перед ним. — Это «да», придурок. Конечно, да. Он выдохнул так, будто все это время не дышал. — Правда? — Нет, я просто решила посидеть с тобой на полу в кладовке для драматического эффекта. — Техническом помещении. — Чонгук. — Всё, молчу. Он попытался надеть кольцо, но пальцы дрожали так сильно, что с первого раза не попал. Со второго тоже. — Господи, — прошептал он по-русски с таким чудовищным акцентом, что Аня сквозь слезы снова рассмеялась. — Блядь. — Романтика умерла, — выдохнула она, протягивая ему руку ровнее. — Ничего подобного. Это аутентично. — Это ты сейчас материшься на русском, стоя на колене между шваброй и коробками с батарейками. — Сидя. — Не важно. Кольцо наконец скользнуло на палец. И село идеально. Аня посмотрела на руку. На камень. На Чонгука. И вдруг весь мир сжался до этого крошечного круга металла. Внутри кольца была гравировка. Она заметила ее только когда Чонгук чуть повернул ее руку и смущенно кашлянул. — Там… надпись. — Какая? Он виновато улыбнулся. — Только не бей. Аня прищурилась, поднесла кольцо ближе и прочитала крошечные русские буквы. Сделка закрыта. Несколько секунд она просто смотрела. Потом медленно подняла глаза. — Чон Чонгук. — Это романтично. — Это мафиозно. — Это мы. — Я сейчас передумаю. — Поздно. Сделка закрыта. Она ударила его по плечу, но тут же притянула к себе и поцеловала. Неловко, солено от слез, со смехом, с его тихим стоном из-за колена, с грохотом какого-то ведра, которое он задел ногой, пытаясь обнять ее крепче. И именно так Аня запомнила свое предложение. Не как идеальную сцену из фильма. А как узкое техническое помещение за Уэмбли, где пахло пылью и мокрыми полотенцами, где за дверью гремел огромный мир, а внутри Чонгук дрожащими руками надевал ей на палец кольцо с самой идиотской и самой родной гравировкой на свете.

***

Утро после финала тура было слишком тихим. Лондон за окном отеля просыпался серым, влажным и невозмутимым, как будто понятия не имел, что несколько часов назад за кулисами стадиона женщина согласилась выйти замуж в кладовке. Аня сидела на краю кровати в белой футболке Чонгука и смотрела на кольцо. Она уже успела проснуться три раза. Первый — когда Чонгук во сне прижал ее к себе так крепко, что она почти перестала чувствовать ребра. Второй — когда его телефон завибрировал от сообщений Донхёна, менеджеров и, судя по частоте, как минимум половины HYBE. Третий — когда Полина прислала ей одно короткое сообщение: «Рассказывай.» Аня не ответила сразу. Потому что сама еще не до конца знала, что именно произошло. Теперь она сидела, поджав ноги, и медленно поворачивала руку в утреннем свете. Камень на кольце вспыхивал холодным блеском. Тонкий металл обнимал палец так естественно, будто был там всегда. Рядом на кровати лежал Чонгук. После душа он уснул почти мгновенно, не дослушав даже собственную фразу о том, что утром они обязательно спокойно поговорят. Его волосы растрепались по подушке, губы были чуть приоткрыты, под глазами лежали темные тени. Одна рука всё еще лежала на ее бедре — тяжелая, теплая, собственническая даже во сне. Аня осторожно коснулась его пальцев. Он не проснулся, только нахмурился и чуть сжал ее кожу, будто проверяя, на месте ли она. Телефон снова завибрировал. Полина: Если ты сейчас не ответишь, я приду к вам в номер. Мне плевать, что у двери охрана. Я скажу, что у меня гуманитарная миссия. Аня улыбнулась. Аня: Что ты хочешь знать? Ответ пришел мгновенно. Полина: Хосок пришел ночью с лицом человека, который знает тайну, но боится, что его убьют за разглашение. Потом Чимин случайно заплакал в коридоре. Потом Намджун сказал: «Мы должны дать им пространство». А когда мужчина говорит «дать пространство», значит, произошло что-то чудовищно личное и очень красивое. Сначала покажи кольцо. Аня подняла руку, сфотографировала кольцо на фоне скомканного белого одеяла и отправила. Три секунды тишины. Полина: Сука. Аня. АНЯ. Это очень красиво. А теперь рассказывай, как он это сделал. Только не говори, что на сцене. Я знаю, что не на сцене, иначе интернет уже бы умер. Аня посмотрела на спящего Чонгука и тихо написала: Аня: В коморке. На этот раз тишина длилась дольше. Потом пришел звонок. Аня едва успела нажать сброс, чтобы не разбудить Чонгука. Аня: Поль, он спит. Полина: В КАКОЙ КОМОРКЕ? Аня зажала рот ладонью, чтобы не рассмеяться вслух. Чонгук шевельнулся, недовольно пробормотал что-то на корейском и уткнулся лицом ей в бедро. Она замерла. Через пару секунд его дыхание снова выровнялось. Аня: В служебной. За сценой. Там были швабры. Полина: Господи. Это настолько вы, что мне даже нечего сказать. Ладно, есть что. Он гений. И идиот. Передай ему, что я благословляю этот брак, но при первой возможности проведу воспитательную беседу о стандартах романтических локаций. Аня тихо фыркнула. — Ты смеешься надо мной? — раздался сонный голос снизу. Она вздрогнула. Чонгук приоткрыл один глаз. Лицо у него было помятое, волосы торчали в разные стороны, и выглядел он совсем не как человек, который вчера собрал Уэмбли. — Я смеюсь над нами, — честно сказала Аня. — Полина? — Полина. Он закрыл глаз обратно. — Она уже знает? — Хосок спалился лицом. — Предатель. — Она хочет провести с тобой беседу о стандартах романтических локаций. Чонгук открыл оба глаза. — Это было не так плохо. Аня медленно подняла бровь. — Гуки, ты сделал мне предложение рядом со шваброй. — Чистой шваброй. — Ты не понимаешь, насколько это не аргумент. Он перевернулся на спину и устало потер лицо ладонями. — По плану была комната отдыха. — С диваном? — Да. — С нормальным светом? — Да. — Без ведра? — Я уже понял, что ведро стало третьим участником нашего предложения. Аня рассмеялась. Он повернул голову и посмотрел на нее. Улыбка на его губах появилась не сразу — сначала взгляд упал на кольцо, задержался на ее руке, потом поднялся к лицу. И эта улыбка была такой тихой, такой глубокой, что Ане вдруг стало не до шуток. — Ты не жалеешь? — спросил он. Она моргнула. — О чем? — Что это было так. Не красиво. Не… — Он поморщился, подбирая слово. — Не достойно тебя. Аня медленно опустила руку ему на грудь. Под ладонью ровно билось сердце. — Гуки, — сказала она мягко. — Я согласилась выйти за тебя не из-за интерьера. — Хорошо, потому что интерьер был спорный. — Я согласилась, потому что ты был настоящий. Более настоящий, чем на любой сцене, в любом костюме и в любой красивой комнате с видом на город. Он молчал. Она провела большим пальцем по его ключице. — И потому что ты сказал «дом». Не «давай покажем им». Не «я защищу тебя от всех». Не «я все решу». А «дом». Мне это было важнее свечей. Чонгук сглотнул. — Я правда хочу дом, — тихо сказал он. — Не бункер. Не штаб-квартиру выживания. Не место, где Донхён проверяет периметр каждые два часа. А дом. Аня улыбнулась. — Собаки, бардак, Полина, которая орет на кухне, твои хёны, которые приходят без предупреждения, мои документы на столе, твои носки в гостиной? — Мои носки очень организованные. — Они вчера лежали в мини-баре. — Это был эксперимент. — С чем? — С твоим терпением. Она хотела ответить, но в дверь тихо постучали. Один раз. Потом второй. Чонгук мгновенно напрягся. — Если это менеджер Чхве, я мертв. — Почему? — Потому что он вчера сказал, что после концерта мне нужно лечь, приложить лед к ноге и не исчезать из поля зрения врачей. А я исчез в техническое помещение и женился. — Ты еще не женился. — Юридические детали. За дверью раздался голос Хосока: — Мы не менеджер Чхве. Но если вы там не голые, откройте. Полина сейчас сломает мне руку. — Я ничего тебе не ломаю! — тут же донесся возмущенный русский голос. — Я оказываю мягкое психологическое давление. Аня закрыла лицо рукой. Чонгук сел на кровати, поморщившись от боли в ноге. — Началось. — Она шла со мной в комплекте, тебя все устраивало. — Я был эмоционально уязвим. — Поздно. Сделка закрыта. Он посмотрел на нее. Несколько секунд молчал. Потом расплылся в такой глупой счастливой улыбке, что Аня поняла: эту фразу она теперь будет использовать против него всю жизнь. Полина ворвалась в номер так, будто была не гостьей, а следственной группой. На ней были черные широкие брюки, белая рубашка, накинутый на плечи пиджак Хосока и солнцезащитные очки, хотя в номере было пасмурно. Волосы были собраны кое-как, губы — без привычной красной помады, что уже само по себе говорило о глубине эмоционального потрясения. Хосок вошел следом с двумя бумажными пакетами завтрака и выражением человека, который смирился со своей судьбой еще в лифте. — Покажи руку, — потребовала Полина. — Доброе утро, Поль. — Потом. Руку. Аня подняла левую ладонь. Полина взяла ее пальцы, развернула к свету и несколько секунд молча смотрела на кольцо. Ее лицо менялось. Сначала — профессиональная оценка. Потом — мягкость. Потом — такая болезненная нежность, что Аня сама едва не расплакалась. — Ну что, — тихо сказала Полина. — Теперь ты официально влипла. — Спасибо за поздравление. — Это оно и было. Полина наклонилась и крепко обняла ее. Не театрально. Не с визгом. Просто так крепко, что у Ани хрустнула спина. — Дура, — прошептала Полина ей в волосы. — Я так рада. Аня обняла ее в ответ. — Я тоже. — Ты плакала? — Да. — Он плакал? — Да. — Отлично. Значит, всё прошло правильно. Чонгук, сидевший на кровати, поднял руку. — Я тоже здесь. Полина отстранилась, медленно повернулась к нему и смерила взглядом с головы до ног. — Ты сделал предложение моей названной сестре в кладовке. — Техническом помещении. — Еще раз услышу это жалкое оправдание — и я начну называть тебя мужем швабры. Хосок тихо поперхнулся кофе. Чонгук нахмурился. — Там был ограниченный временной ресурс. — Гук, — Полина подошла ближе и ткнула пальцем в воздух. — Ты артист мирового уровня. У тебя есть доступ к стадионам, частным самолетам, крышам отелей, закрытым ресторанам и, я уверена, к вертолету, если правильно посмотреть на Донхёна. Но ты выбрал помещение, где хранят бытовую химию. — Я выбрал момент. Полина открыла рот, чтобы продолжить, но замолчала. Потому что Чонгук сказал это не защищаясь. А честно. Он посмотрел на Аню. — Я боялся, что если подожду до отеля, начнутся люди. Менеджеры, врачи, камеры, планы, поздравления. Я хотел, чтобы сначала это было только наше. Даже если с ведром. Полина несколько секунд молчала, потом вздохнула. — Черт. Это красиво. Бесит. Хосок улыбнулся и поставил пакеты с завтраком на стол. — Я говорил тебе в лифте, что не надо начинать с обвинений. — Не умничай, танцор. Ты вчера тоже знал и молчал. Хосок поднял руки. — Я не знал до самого момента. Чимин выбежал из коридора, плакал и сказал: «Он сделал это». Я спросил: «Что?» Чимин сказал: «В кладовке». После этого я сначала подумал, что Чонгук кого-то убил. Аня рассмеялась. Чонгук бросил в Хосока подушку. — Хён. — Что? После твоей операции с кольцом, побегом на Бонд-стрит, больной ногой и отвлекающим маневром Джина в розовом костюме я уже ничему не удивляюсь. Полина резко повернулась. — Стоп. Операция с кольцом? Аня тоже посмотрела на Чонгука. — Ты ей не рассказал? — невинно спросил Хосок. — Хён. — Какой именно частью ты собирался поделиться? — Аня медленно сложила руки на груди. — Операцией? Больной ногой? Бонд-стрит? Или розовым костюмом Джина? Полина опустилась в кресло. — Так. Всем сесть. Завтрак потом. Я хочу протокол преступления. Чонгук застонал и упал обратно на подушки. — Я сделал романтический поступок. Почему я чувствую себя обвиняемым? Аня села рядом с ним на кровать. — Потому что ты опять героически рисковал ногой, не сказав мне. Он повернул голову. — Я хотел купить тебе настоящее кольцо. — И поэтому поехал через Лондон с травмой? — Не через весь Лондон. Хосок кашлянул. — Почти через весь. — Хён! Полина медленно покачала головой. — Аня, поздравляю. Ты выходишь замуж за человека, у которого романтическая логика работает как у грабителя банка. — Спасибо, я уже заметила. Чонгук сел, взъерошив волосы. — То кольцо в Париже было реквизитом, — сказал он уже серьезно. — Я не мог оставить так. Все видели его на твоей руке, а оно было не мое. Не настоящее. Я хотел… — Он запнулся и посмотрел на ее пальцы. — Чтобы вот это было моим выбором. Нашим. Чтобы ты знала, что это не часть концепта, не костюм, не игра для камер. Аня почувствовала, как раздражение исчезает. Осталась только нежность. И немного желание прибить его за ногу. — Я знаю, — тихо сказала она. — Но в следующий раз, когда решишь провернуть операцию «Бриллиант», предупреди хотя бы мою нервную систему заранее. — В следующий раз? Полина мгновенно вскинулась. — Следующего предложения быть не должно. Я не переживу второго акта с инвентарем. Хосок поставил перед ней стакан кофе. — Дыши. — Не командуй мной. — Я принес тебе кофе. — Командуй дальше. Аня посмотрела на них и вдруг поняла, что улыбается. Не от нервов. Не потому что надо. А просто потому что они все были здесь: Чонгук, Полина, Хосок, утренний Лондон, бумажные пакеты с завтраком, кольцо на пальце, больная нога, шутки, хаос — и в этом хаосе впервые за долгое время не было ощущения катастрофы. — Кстати, — сказала Полина, отхлебнув кофе и мгновенно оживившись, — пока вы тут романтически разрушали стандарты предложений, у нас тоже новости. Аня насторожилась. — Какие? Хосок и Полина переглянулись. — Мы, вероятно, временно переезжаем к вам. Чонгук медленно повернул голову. — Что значит «к вам»? Полина подняла палец. — Не «к вам в спальню», не драматизируй. В гостевое крыло. То самое, где я уже однажды жила и где, надеюсь, вы с тех пор не устроили музей моего величия. — Почему? — спросила Аня. Полина откинулась на спинку кресла. — Потому что наш прекрасный, дорогущий, эстетичный апартамент в Сонсудоне решил умереть в мое отсутствие. Верхний сосед, чтоб ему всю жизнь пить растворимый кофе, устроил потоп. Трубу прорвало. Вода шла по стене, потом по потолку, потом по моим коробкам с обувью. Паркет вспучило, ванная пахнет болотом, дизайнерский диван Хосока теперь похож на мокрый рисовый пирожок, а мои архивные папки с проектами спасены только потому, что я, как умная женщина, храню важное в пластиковых контейнерах. Хосок мягко добавил: — Там уже работают ремонтники. Но Донхён сказал, что из-за временных подрядчиков и доступа к адресу нам лучше на пару недель уехать в более безопасное место. — На пару недель? — переспросил Чонгук. Полина улыбнулась слишком сладко. — Милый, в Корее «пара недель ремонта» означает от трех дней до конца цивилизации. Но я оптимист. Чонгук посмотрел на Хосока. — Хён? Хосок развел руками. — Я хотел снять отель. Полина сказала, что не будет жить в номере, где нельзя нормально хранить гречку. — Потому что это правда, — отрезала Полина. — И вообще, Аня сейчас невеста. Ей нужна сестра рядом. Психологическая поддержка, организационный контроль, человек, который будет говорить ей, что она не обязана отвечать на каждую статью взглядом мученицы. Аня прищурилась. — То есть ты переезжаешь не потому, что у тебя потоп, а потому что хочешь контролировать мою подготовку к нервному срыву? — Мультизадачность — мой дар. Чонгук потер лицо ладонями. — Я только сделал предложение. — И сразу получил расширение семьи, — бодро сказала Полина. — Добро пожаловать во взрослую жизнь. Хосок виновато посмотрел на Чонгука. — Гук-а, если вам неудобно, мы правда можем… — Нет, — перебила Аня. Все посмотрели на нее. Она сама удивилась, как быстро ответила. Но решение было мгновенным. — Нет, — повторила она уже мягче. — Вы поедете с нами. В гостевом крыле давно пусто. Там отдельный вход, кухня, ванная. И если Донхён считает, что так безопаснее, значит так безопаснее. Чонгук посмотрел на нее. Не возражая. Просто внимательно. — Ты уверена? — спросил он. Аня поняла, о чем он на самом деле. Не о Полине. Не о Хосоке. О том, что после предложения им, возможно, хотелось бы остаться вдвоем. Запереться дома. Не делить утро, кухню, пространство. Просто быть женихом и невестой, пока мир еще не успел вломиться. Но мир уже вломился. И, если честно, Аня боялась оставаться с этим новым статусом один на один. Слишком много воздуха. Слишком много кольца. Слишком много будущего. Полина была шумом, который иногда спасал от паники. — Уверена, — сказала Аня. — К тому же, если она будет жить в отеле, то будет приезжать к нам каждый день и орать, почему мы неправильно завтракаем. Так хотя бы логистика проще. — Вот, — Полина довольно подняла кофе. — Женщина с интеллектом. Чонгук вздохнул, но уголок его губ дрогнул. — Хорошо. Но мой банановый йогурт никто не трогает. Полина посмотрела на Хосока. — Запиши. У мальчика травма. Хосок кивнул. — Банановый йогурт — священный объект. — И еще, — Чонгук поднял палец. — В гостиной я иногда хожу без футболки. Полина даже не моргнула. — Гук, я видела тебя на сцене в сетчатых майках, через которые можно изучать анатомию. Переживу. Аня закрыла лицо руками. — Господи. Хосок, смеясь, сел рядом с Полиной. — Мне уже нравится этот план. — Тебе нравится любой план, где тебе не надо спорить с ремонтниками, — сказала она. — Это тоже правда. Чонгук посмотрел на Аню. В его взгляде было что-то теплое, почти благодарное. — Значит, домой все вместе? Аня посмотрела на кольцо. Потом на Полину, которая уже рылась в пакете с завтраком. На Хосока, который отбирал у нее острый соус, потому что утром ей от него будет плохо. На Чонгука, мокрого после душа, помятого, с больным коленом, но такого счастливого, что у нее снова заныло под ребрами. — Домой все вместе, — сказала она.

***

Перелет до Сеула был долгим и странно домашним. Усталость после финала тура накрыла всех почти сразу. В салоне частного самолета мемберы расселись кто как мог: Джин спал, укрывшись пледом до подбородка; Чимин уронил голову ему на плечо и каждый раз получал сонный толчок локтем; Намджун открыл книгу и не перевернул ни одной страницы; Юнги надел наушники и демонстративно отключился от мира; Тэхён листал фотографии с Уэмбли, задерживаясь на кадрах так долго, будто уже мысленно собирал выставку. Полина расположилась через проход от Ани, с ноутбуком на коленях. Она одновременно переписывалась с ремонтной компанией, ругалась с управляющим апартаментов, составляла список вещей, которые нужно срочно забрать из затопленной квартиры, и комментировала каждое третье сообщение так громко, что даже Юнги пару раз приоткрывал один глаз. — «Уважаемая госпожа Полина, восстановление деревянного покрытия может занять от десяти до четырнадцати рабочих дней», — прочитала она вслух на английском с выражением абсолютного презрения. — «Деревянного покрытия». Паркет, суки. Паркет. Он умер как герой, приняв на себя поток соседской воды. А они называют его покрытием. Хосок сидел рядом и пытался массировать ей плечо. — Поль, дыши. — Я дышу яростью. — Это не совсем полезный тип дыхания. — Зато бодрит. Аня слушала их вполуха, устроившись у иллюминатора. Чонгук сидел рядом и держал ее левую руку под пледом, большим пальцем медленно поглаживая кольцо. Иногда казалось, что он делает это неосознанно. Иногда — что специально проверяет, на месте ли оно. Она не убирала руку. Пока. За окном была бесконечная облачная белизна. Где-то под ними оставалась Европа, Уэмбли, коморка, ведро, мокрые полотенца, финальный поклон. Впереди — Сеул, аэропорт, камеры, HYBE, дом, собаки, ремонтные коробки Полины, новая жизнь. Телефон Ани завибрировал. Донхён: В Инчхоне уже есть журналисты. Официально — встречают группу после завершения тура. Неофициально — ждут подтверждения помолвки. Фото кольца с Уэмбли уже расходится по фанатским аккаунтам. Аня прочитала сообщение дважды. Чонгук сразу наклонился. — Что? Она молча показала ему экран. Его лицо изменилось. Мягкость исчезла, челюсть напряглась. — Я держу тебя за руку, — сказал он. Аня посмотрела на него. Он замер. Потом выдохнул и поправился: — Я хочу держать тебя за руку. Ты согласна? Она чуть улыбнулась. — Согласна. — Но? — Почему сразу «но»? — Потому что я уже знаю твое лицо. Аня отвернулась к иллюминатору. — Если будет слишком много камер, если мне станет тяжело, если я почувствую, что не вывожу, я могу уйти через боковой коридор с Мистером Ли. — Конечно. — И ты не воспримешь это как то, что я прячусь от тебя. Он молчал чуть дольше, чем ей хотелось бы. Потом сжал ее пальцы. — Я постараюсь. — Не стараться быть идеальным? Он скривился. — Низко использовать мои же слова. — Эффективно. Чонгук поднял ее руку и поцеловал кольцо. — Если станет тяжело, ты уйдешь. Я не буду злиться на тебя. — А на кого будешь? — На всех остальных. — Честно. — Я работаю над собой. С другого ряда раздался голос Полины: — Я всё слышу и горжусь вашим семейным ростом. Еще полгода — и вы сможете обсуждать чувства без угроз корпоративной войной. — Поль, — не поворачиваясь, сказала Аня, — займись паркетом. — Паркет мертв. Я оплакиваю. Хосок тихо добавил: — Она уже отправила подрядчику письмо на три страницы. — На пяти языках, — уточнила Полина. — Чтобы боль была международной. Чонгук покачал головой. — Я уже жалею, что согласился на ваше проживание. — Поздно, — Полина подняла стакан с водой. — Сделка закрыта. Аня расхохоталась первой. Чонгук посмотрел на нее с таким видом, будто понял, что фраза, выгравированная на кольце, очень быстро станет семейным оружием массового поражения. Инчхон встретил их вспышками. Даже через затемненное стекло машины, которая везла их от частного терминала к закрытому проходу, Аня увидела движение за ограждениями. Люди. Камеры. Длинные объективы. Телефоны, поднятые над головами. Охрана в черном. Полицейские. Сотрудники аэропорта, делающие вид, что это обычный рабочий день. Шум пока был приглушенным. Но тело уже узнавало его. Толпа. Она всегда звучала одинаково, даже если находилась за стеклом. Гул ожидания. Голодный ритм чужого внимания. Та самая вибрация, от которой спина сама становилась ровнее, а лицо — спокойнее. Аня посмотрела на свою руку. Кольцо блестело слишком ярко. Палец после перелета немного отек. Металл давил ощутимее, чем утром, но терпимо. Она пошевелила пальцами и заставила себя не морщиться. Чонгук заметил. Конечно. — Болит? — Нет. — Аня. Она вздохнула. — Немного давит. Ничего страшного. — Сними. — Нет. Он нахмурился. — Почему? — Потому что через тридцать секунд я выйду перед сотней камер. Если я сниму его сейчас, ты будешь думать, что я испугалась. Если я сниму его потом, ты тоже будешь думать, что я испугалась. Поэтому я пока потерплю. Его лицо дернулось. — Я не хочу, чтобы тебе было больно из-за того, что я могу что-то неправильно подумать. — А я не хочу, чтобы ты увидел старый страх там, где его нет. Он наклонился ближе. — Тогда давай договоримся. Ты выходишь с кольцом. Если после прохода будет давить — снимаешь в машине. И сразу говоришь мне: «палец отек, не драматизируй, Чон». Аня посмотрела на него. — Именно так? — Можешь добавить мат на русском, чтобы я понял серьезность. Она улыбнулась. — Договорились. Дверь открылась. Шум ударил сразу. — Jungkook! — Чонгук-ши! — Анна-ши! — Покажите кольцо! — Это правда? — Когда свадьба? — HYBE подтвердили? Аня вышла. На секунду ноги стали ватными. Перелет, бессонная ночь, эмоциональный обвал, предложение в коморке, кольцо, десятки камер — всё одновременно ударило по телу. Чонгук оказался рядом. Не впереди. Рядом. Это было важно. Раньше он почти всегда закрывал ее собой. Инстинктивно, грубо, иногда слишком резко. Его тело становилось стеной, его плечо — барьером, его рука — замком на ее запястье. Теперь он держал ее ладонь открыто. И шел рядом так, чтобы мир видел: она не тень за его спиной. Она — рядом. Вспышки посыпались чаще. Кольцо ловило свет. Аня почувствовала, как журналисты почти физически вцепились объективами в ее руку. — Анна-ши! Вы счастливы? Вопрос прорезал шум неожиданно четко. Не злой. Не ядовитый. Простой. Аня сделала еще шаг. Потом остановилась. Чонгук остановился вместе с ней. Донхён резко повернулся, уже готовый дать команду продолжать движение, но Аня чуть подняла свободную руку. Всего на секунду. Она повернулась к камерам. Вспышки ударили в лицо. Где-то сбоку Полина тихо выдохнула: — Давай, девочка. Аня улыбнулась. Не идеально. Не широко. Не как человек, который ничего не боится. А как человек, который боится — и всё равно стоит. — Да, — сказала она по-корейски. — Очень. И снова пошла вперед. Чонгук смотрел на нее так, будто она только что не ответила журналистке, а вынесла их обоих из огня. В машине стало тихо. Глухая тишина после толпы всегда казалась Ане почти болезненной. Уши еще помнили крики, кожа — вспышки, спина — напряжение, но двери уже закрылись, стекла отделили их от мира, и тело не знало, можно ли расслабляться. Она села у окна. Чонгук рядом. Напротив — Мистер Ли, сосредоточенно смотрящий в планшет с видом человека, который мечтает ничего не слышать, но слышит абсолютно всё. Аня посмотрела на палец. Кольцо давило сильнее. Она осторожно повернула его. Неприятно. Еще раз. — Палец отек, не драматизируй, Чон, — сказала она заранее. Чонгук повернул голову. Она уже снимала кольцо. Металл соскользнул с трудом, оставив на коже красную тонкую полосу. Аня выдохнула с облегчением и тут же протянула руку ему. — Смотри. След. Он посмотрел. В его глазах всё равно мелькнула тень. Быстрая. Почти незаметная. Но была. Аня поймала ее. — Нет, — сказала она. — Я ничего не сказал. — Зато подумал. Он устало закрыл глаза. — Да. — Что? — На секунду подумал. Она ждала. Чонгук открыл глаза и посмотрел на кольцо в ее ладони. — Что ты сняла его слишком быстро. Что тебе стало тяжело. Что ты сейчас начнешь отступать по миллиметру, чтобы меня защитить. Что я снова буду держать тебя за руку, а ты будешь искать способ стать невидимой. Аня молчала. Он усмехнулся без радости. — Звучит ужасно, когда говоришь вслух. — Зато честно. — Прости. — Я понимаю. — Нет, — он покачал головой. — Не надо сразу меня понимать. Я должен был сначала увидеть красный след, а не свой страх. Мистер Ли очень внимательно листнул пустую страницу планшета. Аня заметила и почти улыбнулась. — Спасибо, — тихо сказала она. Чонгук поднял взгляд. — За что? — За то, что сам это сказал. Он взял кольцо из ее ладони. — Можно пока я? — Не забирай навсегда. — Не заберу. Он достал из кармана маленький бархатный мешочек. Аня прищурилась. — У тебя что, ювелирный набор на все случаи жизни? — После предложения в техническом помещении я решил повысить уровень подготовки. — Разумно. Он аккуратно убрал кольцо в мешочек, затянул шнурок и положил во внутренний карман куртки. — Дома надену обратно, если не будет больно, — сказал он. — Я сама могу. — Знаю. — Но хочешь ты. — Очень. Аня посмотрела на него. В его голосе не было требования. Только просьба, которую он пытался сделать максимально безопасной. — Хорошо, — сказала она. — Дома ты. Он улыбнулся. — Спасибо. — Но без колена. Твоя нога после Уэмбли и кладовки заслужила пенсию. — Технического помещения. — Я буду называть его кладовкой до конца жизни. — Жестоко. — Сделка закрыта. Он застонал и уронил голову на спинку сиденья. Аня впервые после аэропорта рассмеялась легко. Кортеж въехал в закрытый сектор Итэвона ближе к вечеру. Сеул встретил их влажным воздухом, осенней прохладой и тем особым светом, который бывает только в городе после долгого перелета: всё знакомое кажется чуть нереальным, как будто дом еще надо заново узнать. Итэвонский особняк возник за поворотом темным силуэтом из бетона, стекла и дерева. Их дом, который слишком долго строился для того, чтобы прятаться. За их машиной следовал еще один автомобиль — с Полиной и Хосоком. Еще позади ехала машина охраны с частью их багажа и двумя огромными чемоданами Полины, которые она успела забрать из временного хранилища еще до вылета. Остальные вещи должны были привезти позже, когда ремонтная бригада закончит спасать ее затопленную квартиру от последствий «соседского водопада», как она уже успела назвать аварию. — Я до сих пор не понимаю, зачем Полина везет с собой три чемодана, если они к нам на пару недель, — сказал Чонгук, глядя в зеркало заднего вида на вторую машину. Аня устало улыбнулась. — В одном из них наверняка гречка. — Мы в Корее. Здесь есть магазины. — Ты уже однажды пытался объяснить это Полине. Закончилось тем, что ты ел бородинский хлеб с колбасой и уважал ее чемодан. Он помолчал. — Это был хороший хлеб. — Вот. Машина остановилась у ворот. И почти сразу из глубины дома раздался лай. Глухой, радостный, огромный. Бам. Аня даже не успела выйти, как лай стал громче, к нему присоединился более высокий, возмущенный голос Аи, а потом за дверью начался такой топот, будто внутри дома бегал не доберман, а небольшой конный полк. Чонгук улыбнулся впервые за весь последний час по-настоящему широко. — Готова? — К собакам или к тому, что Полина снова будет жить в гостевом крыле? — Сначала к собакам. Полина — испытание второго уровня. Они вышли из машины. Донхён уже давал указания охране. Мистер Ли проверял периметр. Хосок помогал Полине выбраться из соседней машины, пока та одновременно ругалась с ремонтником по телефону. — Нет, — говорила она ледяным голосом по-английски. — «Возможно, завтра» меня не устраивает. Завтра я хочу фото сухой стены, список поврежденного имущества и подтверждение, что человек, который сказал мне «не волнуйтесь», больше никогда не будет общаться с клиентами. Да, я угрожаю. Нет, это еще не грубость. Грубость начнется через пять минут. Хосок мягко забрал у нее телефон. — Поль. — Отдай. — Ты уже стоишь у дома. Вдохни. — Я вдыхаю запах чужого богатства и своей утраченной недвижимости. — Это временно. — Как и мое терпение. Дверь дома распахнулась. Бам вылетел первым. Он несся к Чонгуку так, будто тот отсутствовал не несколько недель, а лет десять. Огромный доберман буквально врезался в него, подпрыгнул, поставил лапы ему на грудь и начал облизывать лицо с такой яростью любви, что Чонгук, смеясь, едва удержался на ногах. — Бам! Эй, мальчик, тихо, тихо… Да, я тоже скучал. Да, я знаю. Да, я ужасный человек, бросил тебя ради стадионов… Бам издал звук, похожий на обвинительный стон. — Не начинай. У тебя был Тэмин, три прогулки в день и говядина. Полина, проходя мимо, кивнула: — Собака права. Эмоциональное отсутствие мясом не компенсируется. Чонгук поднял на нее взгляд. — Ты уже вошла в дом? — Ментально — да. Ая появилась в дверях второй. Белая, длиннолапая, почти призрачная в вечернем свете. Она не бросилась сразу. Остановилась на пороге, посмотрела на Аню и отвернулась. Демонстративно. Аня почувствовала укол вины. — Аюш, — тихо позвала она по-русски. — Ну иди сюда. Я знаю, что долго. Ая сделала вид, что рассматривает стену. Хвост, правда, предательски дернулся. Полина сняла очки. — О, вот это моя девочка. Обида должна быть эстетичной. Аня опустилась на корточки прямо на каменную дорожку. — Прости, маленькая, — сказала она. — Я дома. Ая держалась еще ровно три секунды. Потом не выдержала, сорвалась с места и ткнулась мордой Ане в грудь так резко, что та чуть не села на землю. Собака скулила, толкала ее носом, пыталась одновременно обнюхать лицо, руки, пальто и, кажется, убедиться, что Аня вернулась целиком. Аня обняла ее крепко. Пальцы утонули в короткой светлой шерсти. — Я дома, — повторила она уже совсем тихо. Чонгук подошел к ним, Бам тут же пошел рядом, прижимаясь к его ноге. Хосок нес два пакета, Полина спорила с чемоданом, который отказывался ехать по каменной дорожке. — Ты уверена, что там не кирпичи? — спросил Хосок. — Там мои вещи первой необходимости. — Он весит как подросток. — Красота требует жертв. Чонгук посмотрел на Аню. — Дома надеть? Она поняла. Кольцо. Оно всё еще лежало у него в кармане. Аня посмотрела на свой палец. Красный след стал бледнее. Отек почти спал. — Дома, — сказала она. Они вошли внутрь. Дом встретил их теплым светом, запахом дерева, легким ароматом кондиционера для белья и чем-то мясным — видимо, Тэмин или повар оставили ужин в холодильнике, зная, что после перелета Чонгук будет голоден даже в состоянии полутрупа. В гостиной всё было идеально чисто. Слишком чисто. До тех пор, пока Бам не пронесся по ковру, Ая не потащила к Ане свою любимую игрушку, Полина не поставила чемодан посреди холла, а Хосок не уронил на пол пакет с аптечкой, из которого высыпались пластыри, витамины и почему-то банка сгущенки. Чонгук посмотрел на банку. — Почему сгущенка? Полина даже не обернулась. — Потому что ремонт — это стресс. Стресс лечится сахаром. Не задавай глупых вопросов, жених. Слово повисло в воздухе. Жених. Аня замерла у лестницы. Чонгук тоже. Полина, заметив, что они оба притихли, смягчилась. — Ну что? Надо привыкать. Ты теперь жених. Она невеста. Я — человек, который будет следить, чтобы вы не превратили свадьбу в корпоративный брифинг HYBE. Хосок улыбнулся. — А я? Полина посмотрела на него. — Ты будешь носить коробки и говорить, что я права. — Я уже отлично справляюсь. — Именно поэтому ты пока жив. Аня тихо рассмеялась. Чонгук достал из кармана бархатный мешочек. Шум в гостиной будто стал дальше. Он подошел к ней. Не торжественно. Без колена. Просто в их доме, среди собак, чемоданов Полины, сгущенки на полу и Хосока, который пытался незаметно собрать рассыпавшиеся пластыри. — Можно? — спросил он. Аня протянула руку. — Можно. Он достал кольцо и очень осторожно надел его ей на палец. На этот раз оно скользнуло легче. Не больно. Только холодно. Только очень, очень по-настоящему. Чонгук поднял ее руку к губам и поцеловал кольцо. — Добро пожаловать домой, будущая госпожа Чон, — сказал он тихо. Аня почувствовала, как у нее перехватило дыхание. Полина вскинула голову. — Так. Фамильный вопрос мы еще обсудим. Не надо тут самозахвата. Чонгук, не отпуская руки Ани, повернулся к ней. — Полина. — Что? — Ты живешь в моем гостевом крыле. — Временно. — Тогда дай мне хотя бы пять минут быть романтичным в моем собственном доме. Полина открыла рот. Закрыла. Потом великодушно махнула рукой. — Ладно. Пять минут. Но потом я хочу вино, ужин и обсудить, почему твой дом опять выглядит как дорогой музей, а не место, где живут люди. — Теперь вы здесь, — сказал Чонгук. — Через час он перестанет выглядеть как музей. — Через двадцать минут, — поправила Полина и потащила чемодан к гостевому крылу. Хосок пошел следом, обернулся к Ане и Чонгуку и мягко улыбнулся: — Поздравляю вас уже официально. Даже если место предложения было… специфическим. — Хён, — устало сказал Чонгук. — Техническим, — с невинным видом добавил Хосок. Аня рассмеялась. Бам гавкнул, будто тоже поздравлял. Ая прижалась к ногам Ани и положила морду ей на колено. Дом наполнился голосами. Русским матом Полины из гостевого коридора. Мягким смехом Хосока. Тяжелыми лапами Бама. Тихим поскуливанием Аи. Шорохом чемоданов. Звонком телефона Донхёна. И ровным дыханием Чонгука рядом. Аня посмотрела на кольцо. Еще утром оно казалось ей слишком большим смыслом для одного пальца. В аэропорту — мишенью. В машине — поводом для новой трещины. А теперь, среди всего этого хаоса, оно вдруг стало проще. Не символом для мира. Не заголовком. Не доказательством. А маленьким холодным кругом, который Чонгук надел ей на руку в доме, куда они вернулись не одни, а со своей шумной, странной, невозможной семьей. — О чем думаешь? — спросил он. Аня посмотрела на Полину, которая уже кричала из гостевого крыла: — Аня! Тут кто-то убрал мою старую кружку с надписью «Я не ору, я мотивирую»! Я требую расследования! Хосок спокойно ответил ей: — Она стоит на верхней полке. — Почему ты знаешь, где моя кружка? — Потому что я тебя люблю и боюсь. Чонгук тихо рассмеялся. Аня улыбнулась. — Думаю, что ты хотел дом, — сказала она. — Получай. Он обнял ее сзади, осторожно, не сжимая слишком крепко, и уткнулся носом ей в висок. — Я не жалуюсь. — Пока. — Даже потом не буду. — Не давай обещаний, которые не сможешь сдержать. Он поцеловал ее в висок. — Хорошо. Тогда другое обещание. — Какое? — Если тебе станет страшно быть моей невестой, ты скажешь мне. Не Полине. Не Ае. Не своему рабочему блокноту. Мне. Аня молчала. Он не торопил. В гостевом крыле что-то грохнуло. — Всё нормально! — крикнула Полина. — Это был не дорогой предмет! Хосок тут же добавил: — Кажется, дорогой. Чонгук закрыл глаза. — Я уже немного жалею. Аня рассмеялась, но потом все-таки повернулась в его руках и посмотрела ему в лицо. — Обещаю, — сказала она. — Я буду говорить тебе, когда мне страшно. — До того, как начнешь убегать? — Постараюсь. Он прищурился. — Это мое слово. — У нас теперь общий дом. Будут общие слова. Чонгук улыбнулся. — И общие швабры? — Не напоминай. Он наклонился и поцеловал ее. Мягко. Дома. Без камер. Без стадиона. Без технического помещения и ведра в углу. Но со всем тем же смыслом. Когда он отстранился, Аня положила ладонь ему на грудь. Кольцо тихо стукнуло о молнию его худи. Очень маленький звук. Почти неслышный. Но Чонгук услышал. И улыбнулся так, будто это был лучший звук на свете. — Пошли, будущая госпожа Чон, — сказал он. — Надо спасать мой дом от твоей названной сестры. Из гостевого крыла донесся возмущенный голос Полины: — Я всё слышу! И я не угроза дому, я его эмоциональное наполнение! Аня посмотрела на Чонгука. — Она права. Он вздохнул. — Я знаю. И впервые за очень долгое время Аня вошла в гостиную не с ощущением, что за дверью их ждет новая война. А с ощущением, что война, может быть, никуда не исчезла. Но теперь у них было куда возвращаться после нее.