Инь и Ян: Эпицентр

Аня остановилась в прихожей, держа Аю за ошейник. Белая доберманша не отходила от нее с того момента, как сорвалась с порога и ткнулась мордой ей в грудь у входа. Сейчас Ая стояла вплотную к ее ноге, почти прижимаясь боком к бедру, и смотрела на всех остальных с выражением холодной аристократки, которая была готова простить человечеству многое, но только не длительное отсутствие своей хозяйки. Кольцо на пальце ощущалось непривычно. Не больно уже. После самолета отек почти спал, и Чонгук снова надел его ей в гостиной, без колена, без швабр и без стадиона. Но металл всё равно чувствовался постоянно. Маленький холодный круг, который теперь будто имел собственный вес, собственное дыхание и собственную волю напоминать ей каждую минуту: это не сон, ты правда согласилась. Аня пошевелила пальцами. Камень поймал свет потолочных ламп и вспыхнул тонким белым огнем. Полина, проходившая мимо с телефоном, тут же заметила. — Не крути кольцо так нервно, — бросила она. — У меня от твоего пальца уже тревожность. — У тебя тревожность от всего, что не находится под твоим контролем. — Именно. Поэтому я и жива. Она зажала телефон плечом, свободной рукой потянула за ручку огромного чемодана, который застрял на переходе между прихожей и гостиной. — Да, господин Ким, я понимаю, что ремонтная бригада не может начать демонтаж до повторного осмотра управляющей компании. Нет, господин Ким, я не понимаю, почему управляющая компания не осмотрела квартиру за те шесть часов, пока вода текла по моей стене, как Ниагарский водопад для богатых идиотов. Да, я повышаю голос. Нет, это еще не крик. Крик начнется, если вы еще раз скажете «постараемся завтра». Хосок, стоявший рядом с двумя сумками через плечо и третьей в руке, мягко попытался забрать у нее телефон. — Поль, дай я поговорю. Она отстранилась. — Нет. — Ты только что назвала человека идиотом. — Я назвала соседа идиотом. Управляющий пока просто бесполезен. — Это тонкая разница. — Очень важная. Чонгук, всё еще стоявший у двери гостиной, повернул голову к Ане. — Ты уверена, что мы приняли правильное решение? Из-за двери снова раздался глухой удар. Бам, вероятно, подпрыгнул и ударил лапами по дереву. Аня посмотрела на Полину, на Хосока, на три чемодана, на Аю, на свою руку с кольцом, на Чонгука, который выглядел так, будто еще пять минут назад был готов строить дом, а теперь уже пытался вспомнить, где в нем запасной выход. — Абсолютно нет, — честно сказала она. — Но поздно. — Сделка закрыта? — устало спросил он. — Сделка закрыта. Полина, не отрываясь от телефона, подняла палец вверх: — Вот именно. И не надо делать вид, что вы не счастливы от моего присутствия. Я привнесу в этот музей жизни, еды и организованного хаоса. — У нас есть еда, — возразил Чонгук. — У вас есть протеиновые батончики, банановый йогурт и холодильник, в котором всё стоит по цветам. Это не еда. Это тревожный склад. Хосок, наконец поставив сумки на пол, тихо рассмеялся. — Она права. Чонгук посмотрел на него с предательской болью. — Хён. — Гук-а, я люблю тебя, но твой холодильник пугает даже меня. У тебя соусы стоят как бойз-бенд на построении. Аня не выдержала и рассмеялась. Смех получился внезапный, теплый, почти громкий. Ая тут же подняла морду и посмотрела на нее, будто проверяя, всё ли в порядке. Чонгук тоже посмотрел. Только внимательнее. С тех пор как они вышли из аэропорта, он постоянно проверял ее взглядом: не устала ли, не побледнела ли, не ушла ли мыслями туда, где она обычно начинала просчитывать катастрофы. Делал это почти незаметно, но Аня знала его слишком хорошо. И сейчас, когда она рассмеялась, его плечи едва заметно опустились. Будто он тоже выдохнул. Бам вылетел в холл так, будто все эти минуты его удерживали. Доберман пронесся мимо Чонгука, сделал круг вокруг Ани, почти врезался в чемодан Полины, резко затормозил, обнюхал Хосока, узнал его, радостно ткнулся носом ему в ладонь, потом снова рванул к Чонгуку и поставил лапы ему на грудь. — Эй! — Чонгук пошатнулся, но засмеялся. — Осторожно, мальчик, у меня нога! Бам издал низкий, вибрирующий звук, больше похожий на жалобу, чем на лай, и попытался лизнуть его в подбородок. — Да, да, я тоже скучал. Да, я виноват. Да, я ужасный хозяин, который бросил тебя ради мирового тура. Бам фыркнул. Полина присела на корточки рядом с чемоданом и протянула руку. — Бам, мальчик, иди сюда. Поддержи единственного адекватного человека в этом доме. Доберман тут же повернул голову, узнал ее и метнулся к ней с такой радостью, что Полина едва успела выставить ладони. — Ох, тихо! Тихо, конь корейский! Я тоже скучала, но у меня позвоночник один! Бам сунул морду ей в шею, а Полина, ругаясь вполголоса, всё равно обняла его за голову. — Вот, — пробормотала она. — Единственный мужчина, который умеет встречать женщину правильно. Без вопросов, без совещаний, сразу мордой в душу. Хосок поднял брови. — Я стою здесь с тремя твоими сумками. — Ты тоже молодец, но у тебя нет хвоста. — Я могу постараться. — Не надо, мне одной травмы на сегодня достаточно. Ая всё это время стояла рядом с Аней и смотрела на Бама с очевидным осуждением. Ее поведение было совершенно другим: без взрывов, без прыжков, без грохота лап. Она просто охраняла Аню. Тонкая белая линия между ней и всем миром. Когда Бам подбежал к Ане, Ая шагнула вперед и тихо рыкнула. Не зло. Предупреждающе. Бам замер, морда у него стала почти оскорбленной. Чонгук удивленно посмотрел на Аю. — Что это было? Аня опустила ладонь на голову белой доберманши. — Она решила, что я теперь ее собственность. — Она всегда так решала. — Нет. Сейчас как-то особенно. Ая подняла на Аню глаза. Светлые, внимательные, почти странные. Полина, всё еще сидевшая на корточках рядом с Бамом, прищурилась. — Слушайте, она реально ведет себя как телохранитель. — Она обиделась, — сказала Аня. — И теперь компенсирует. — Нет, обиженная собака ссыт в тапки или отворачивается на час, — возразила Полина. — Эта делает вид, что ты беременная императрица, которую нельзя трогать без пропуска. Аня застыла на полсекунды. Слишком коротко, чтобы кто-то заметил. Но она сама заметила. Слово ударило странно. Глупо. Нелепо. Никакого смысла. Просто Полина, как всегда, метафорически перегнула. Беременная императрица. Аня машинально убрала руку с живота, хотя и не держала ее там. Чонгук в этот момент наклонился к Баму и ничего не заметил. Полина уже переключилась на чемодан. Только Ая продолжала смотреть. Слишком внимательно. — Всё, — сказала Аня, отгоняя странное ощущение. — Давайте внутрь. Хватит стоять в прихожей, пока Бам не сбил всю систему безопасности. — Поздно, — откликнулся из коридора Тэмин. Он появился из бокового прохода с планшетом в руке, в черной футболке, с рацией на поясе и выражением человека, который последние две недели жил в доме с двумя доберманами и теперь понимал жизнь глубже. — Камера у входа уже зафиксировала попытку Бама снести господина Чона. Я сохраню запись для семейного архива. — Удалить, — сразу сказал Чонгук. — Поздно, — улыбнулся Тэмин. — Я отправил Полине. Полина достала телефон. — О, прекрасно. — Поль! — Это не компромат, это история семьи. Аня повернулась к Тэмину и впервые за вечер по-настоящему мягко улыбнулась. — Спасибо, что присматривал за ними. Тэмин чуть склонил голову. — Они вели себя лучше некоторых людей. — Это ты про кого? — подозрительно спросила Полина. — Про Бама, — невозмутимо ответил он. — Он однажды открыл кладовку с кормом. Чонгук посмотрел на пса. — Бам. Доберман сделал вид, что не понимает корейский. — Он научился лапой нажимать на ручку, — продолжил Тэмин. — Ая не участвовала. Она сидела рядом и смотрела так, будто осуждает преступление, но не собирается его предотвращать. Аня погладила Аю по голове. — Моя девочка. — То есть когда твоя собака пассивно соучаствует в ограблении кладовки, это «моя девочка», — сказал Чонгук. — А когда я… — А когда ты делаешь предложение в коморке, это тоже «мой мальчик», но с замечанием, — перебила она. Тэмин замер. Очень медленно повернул голову к Чонгуку. — В коморке? Полина оживилась. — О, ты еще не знаешь? Садись, сейчас расскажем. — Не садись, — сказал Чонгук. — Все расходятся. Тэмин, спасибо, ты свободен. — Я никуда не свободен, — Тэмин поднял планшет. — На ночь усиленный периметр. После сегодняшнего аэропорта Донхён попросил оставить внутреннюю охрану до утра. Плюс с завтрашнего дня начнут приезжать люди Полины за вещами из квартиры, и нужно заранее согласовать список допуска. Полина тут же подобралась. — Мои люди — это не случайные люди. Это проверенные грузчики, личный ассистент и водитель, который однажды вывез из моего офиса три манекена, двенадцать коробок косметики и арт-объект в виде металлического таракана без единого вопроса. Чонгук медленно моргнул. — Зачем тебе был металлический таракан? — Это был реквизит для кампейна. — Конечно. — Не начинай. Ты выступал в костюме с перьями. — Это была концепция. — А у меня был таракан. Аня вздохнула и шагнула в гостиную. — Я сейчас сделаю чай. Все, кто хочет продолжить спор про таракана, делают это на кухне. Кухня действительно выглядела как дорогой музей. Аня заметила это только сейчас, когда Полина, поставив на стол сумку, прошлась взглядом по идеально чистым поверхностям, встроенным шкафам без ручек, подсветке, острову из светлого камня и холодильнику, где даже бутылки воды стояли с пугающей симметрией. — Я каждый раз забываю, что у вас кухня выглядит так, будто тут нельзя резать хлеб, — сказала Полина. — Тут можно резать хлеб, — возразил Чонгук, открывая холодильник. — Гуки, у тебя разделочные доски лежат по размеру. — Это удобно. — Это тревожно. Хосок аккуратно поставил на стол пакеты с едой, которые им передали из самолета. Полина уже успела заявить, что «после перелета человек должен есть горячее, а не грустный салат в контейнере», поэтому Чонгук вызвал повара, но тот должен был приехать только утром. Пока им предстояло выжить на остатках домашней еды, заказе из ресторана и стратегических запасах Полины. Аня включила чайник. Ая устроилась у ее ног. Бам попытался лечь рядом, но белая доберманша посмотрела на него так, что он отступил к Чонгуку и улегся возле его стула. — Вот это мне уже не нравится, — сказал Чонгук, глядя на Аю. — Она меня от тебя отодвигает. — Привыкай, — сказала Полина, доставая из своего чемодана банку сгущенки, упаковку гречки и что-то завернутое в полотенце. — Женщины в этом доме образуют союз. — Что это? — Аня кивнула на полотенце. Полина торжественно развернула сверток. На стол легла половина буханки бородинского хлеба. Чонгук посмотрел на него с уважением. — Ты везла хлеб из Лондона? — Я везла хлеб из Сеула в Лондон, потом из Лондона обратно в Сеул, потому что в вашей стерильной гастрономической среде нельзя доверять судьбе. И не смотри так. Это вы покупаете украшения в Бонд-стрит и делаете предложение рядом со шваброй. У каждого свои странности. Хосок сел на высокий стул и уронил голову на ладони. — Я просто хочу поесть и лечь. Полина мгновенно посмотрела на него. — Устал? В ее голосе что-то изменилось. Стало мягче. Хосок поднял глаза и улыбнулся. — Немного. — Ты весь день таскал мои сумки. — И слушал, как ты угрожаешь управляющему. — Это психологически тяжелее сумок. — Да. Полина подвинула к нему хлеб. — Ешь. — Это приказ? — Забота. — Звучит как приказ. — У меня так выглядит любовь. Хосок взял кусок хлеба и улыбнулся чуть шире. Аня смотрела на них, опершись бедром о кухонный остров. В их перепалках было что-то новое. Не просто привычное острое притяжение, не только сарказм Полины и мягкая солнечность Хосока. Там уже была усталость людей, которые жили вместе достаточно долго, чтобы знать, кто как пьет кофе, кто врет, что не устал, кто злится от страха, а кто молчит, когда надо просто сесть рядом. Чонгук тоже заметил. Он стоял у холодильника с бутылкой воды в руке и смотрел на Хосока с Полиной внимательнее, чем обычно. — Хён, — сказал он. — Вы правда можете остаться столько, сколько нужно. Не только из-за ремонта. Хосок повернулся к нему. Полина сразу перестала резать хлеб. — Я серьезно, — продолжил Чонгук. — Гостевое крыло пустое. Там отдельный вход, вам не нужно проходить через основную часть дома, если хотите приватность. Охрана уже знает. Донхён внесет ваших людей в список. И… — он запнулся, бросил быстрый взгляд на Аню, — после сегодняшнего аэропорта мне спокойнее, если Аня не одна в доме, когда я буду ездить в HYBE. Аня подняла брови. — Я умею быть одна в доме. — Знаю. — Гуки. — Я не сказал, что тебе нужна нянька. — Почти сказал. Он медленно поставил бутылку на стол. — Я сказал, что мне спокойнее. Это не приказ. Это честно. Аня выдержала паузу. Полина очень вовремя сделала вид, что полностью сосредоточена на хлебе. Хосок — что изучает банку сгущенки. Ая подняла морду. Тишина стала тонкой. Аня выдохнула. — Так лучше, — сказала она. Чонгук кивнул. — Я учусь. — Вижу. Полина откашлялась. — Раз уж у нас вечер психологической зрелости, я добавлю: мне тоже спокойнее быть здесь. Аня посмотрела на нее. — Из-за ремонта? — Из-за ремонта тоже. Но не только. Полина положила нож, вытерла пальцы салфеткой и впервые за вечер перестала прятаться за язвительностью. — После предложения всё станет громче. Ты знаешь это. Я знаю это. Чон знает это, даже если очень хочет ударить всех камерой по голове. Завтра начнутся звонки, статьи, комментарии, «эксперты индустрии», советы от людей, которые не могут выбрать себе нормальный пароль, но точно знают, как тебе жить. И ты, Ань, сделаешь то, что делаешь всегда. — Что именно? — тихо спросила Аня, хотя уже знала. — Станешь функциональной. Очень спокойной. Очень рациональной. Очень удобной. Начнешь отвечать на письма в три часа ночи, улыбаться так, будто тебя не тошнит от тревоги, и говорить: «Я справлюсь». А потом мы найдем тебя на кухне с ледяными руками и взглядом человека, который мысленно уже оформил развод, переезд в Сибирь и смену имени, чтобы спасти всех от себя. Аня молчала. Чонгук медленно повернулся к ней. На его лице не было удивления. Было узнавание. — Я не настолько драматична, — сказала Аня. Полина фыркнула. — Ты однажды составила план, как продать агентство, исчезнуть из Кореи и оставить Чонгуку письмо, потому что решила, что так ему будет лучше. Не спорь со мной о драматизме, я была свидетелем. Хосок тихо добавил: — Она правда была очень убедительна в плане «я справлюсь». Аня посмотрела на него. — И ты туда же? Он мягко поднял руки. — Я на стороне правды. Это опасная, но достойная позиция. Чонгук подошел к Ане ближе. Не обнял сразу, и она оценила это. Просто встал рядом. — Ты можешь справляться, — сказал он тихо. — Но не одна. Она посмотрела на кольцо. Металл больше не давил, но всё равно ощущался. — Вы все говорите так, будто я уже на грани. — Нет, — ответила Полина. — Мы говорим так, потому что в этот раз хотим сесть рядом до того, как ты окажешься на грани. Профилактика, мать ее. На кухне стало тихо. Чайник щелкнул, выключаясь. Аня повернулась к нему, чтобы скрыть лицо, но Чонгук поймал ее руку. Не крепко. Просто удержал. — Я не собираюсь убегать, — сказала она. — Хорошо, — сказал он. — Но мне правда страшно. Он кивнул. — Я знаю. — Нет, не «я знаю» как «я уже всё понял за тебя». Просто… — Она сжала его пальцы. — Мне страшно не из-за тебя. Не из-за свадьбы. Не из-за кольца. Мне страшно, что я снова стану для тебя проблемой, которую нужно защищать, согласовывать, прикрывать, объяснять. Я не хочу, чтобы наша жизнь опять превратилась в операцию. Чонгук не ответил сразу. Вместо него вдруг сказала Полина: — Тогда не превращайте. Аня повернулась. — Очень просто, да? — Нет. Трудно. Но у вас теперь есть опыт. Раньше вы прятались, потому что не было выбора. Сейчас выбор есть. Не отдавайте его HYBE, журналистам, фанатам и страху. Ваша свадьба — не пресс-релиз. Ваш дом — не штаб. Твоя рука с кольцом — не поле битвы. Это просто твоя рука. С кольцом. Которое, кстати, очень красивое, и я все еще хочу знать, сколько он за него отдал, но делаю вид, что я выше этого. Чонгук вздохнул. — Ты была почти трогательной. — Я не могу долго. У меня репутация. Хосок налил чай в четыре кружки. — Тогда предлагаю за дом. Полина подняла свою кружку. — За дом, который теперь временно терпит нас. Чонгук взял кружку. — За паркет, погибший ради нашей семейной близости. Полина посмотрела на него с уважением. — Неплохо. Аня взяла свою кружку последней. Чай обжег пальцы через керамику. Ая снова ткнулась мордой ей в бедро. — За то, чтобы это был дом, — сказала Аня. — Не бункер. Чонгук посмотрел на нее. Очень тихо добавил: — Дом. Они чокнулись кружками. Бам, не поняв смысла обряда, гавкнул. Полина кивнула: — Собака согласна. Значит, юридически закреплено. Гостевое крыло находилось в правой части дома, за коротким коридором с отдельным входом во внутренний двор. Когда-то, в первые месяцы после возвращения Чонгука, эта часть дома почти не использовалась. Слишком большая, слишком пустая, слишком похожая на запасной отсек бункера, построенного человеком, который хотел предусмотреть любой сценарий, кроме простого человеческого быта. Там жила Полина, когда только переехала в Сеул и с ходу внесла в стерильную корейскую архитектуру чемоданы гречки, русские лекарства, красную помаду и привычку орать на московском акценте в шесть утра. После ее переезда к Хосоку гостевое крыло снова стало пустым. Аня думала, что оно успело стать просто комнатами. Но когда Полина открыла шкаф и победно достала оттуда кружку с надписью «Я не ору, я мотивирую», стало понятно: некоторые люди оставляют следы не только в памяти. Аня стояла в дверях, наблюдая, как гостевое крыло за десять минут превращается из идеально убранного пространства в территорию Полины. На кресле уже лежал ее пиджак. На столе — ноутбук. На прикроватной тумбе — крем для рук, зарядка, две упаковки каких-то таблеток и маленькая иконка, которую она возила с собой с Москвы, но никогда не комментировала. Хосок аккуратно поставил рядом свой чехол с наушниками и свернутую худи. Это было странно интимно. Вещи двух людей рядом. Не случайно. Не на одну ночь. Не в гастрольном номере. Домашне. Полина заметила взгляд Ани. — Что? — Ничего. — У тебя лицо «я сейчас сделаю эмоциональный вывод». — Я просто смотрю. — Не смотри. Я еще не разложила белье. Там будет менее поэтично. Хосок улыбнулся, открывая второй чемодан. — Аня, не переживай. Мы не будем мешать вам с Гуком. Полина резко обернулась. — Вообще-то будем. — Поль. — Что? Мы будем мешать в разумных пределах. Это и есть семья. Люди, которые мешают тебе умереть в красивой позе. Аня прислонилась плечом к косяку. — Красиво сказано. — Запиши. Потом вставишь в свадебную речь. — В свою? — В мою, конечно. Я буду говорить речь. Хосок медленно повернулся. — На их свадьбе? — Разумеется. — Ты уже решила? — Хосок, я названная сестра невесты, операционный директор хаоса и единственный человек, который знает, где в этом доме нормальная соль. Конечно, я буду говорить речь. — Там будет мат? — Это зависит от поведения жениха. Из коридора донесся голос Чонгука: — Я всё слышу! — Отлично! — крикнула Полина. — Начинай вести себя хорошо заранее! Аня рассмеялась. Смех легко отразился от стен гостевого крыла и вдруг сделал пространство живым. Хосок сел на край кровати, устало потер шею. Аня заметила. — Ты правда вымотался. Он поднял на нее глаза. — Немного. Последние недели тура были тяжелыми. — А теперь вместо отдыха — переезд. — Не самый худший вариант, — он улыбнулся. — Здесь спокойно. Полина фыркнула. — Спокойно? Ты точно в тот дом приехал? Здесь Чонгук, Аня, две доберманши… вернее, один доберман и одна снежная королева, охрана, Донхён, я, ремонтный апокалипсис и, вероятно, завтра HYBE сгорит от идеи свадьбы. — Именно, — сказал Хосок. — Всё знакомое. Эти слова прозвучали мягко, почти незаметно. Аня задержала на нем взгляд. Хосок редко говорил о себе прямо. Даже когда устал, даже когда тревожился, даже когда ему было больно, он умел сделать лицо солнечным, поставить голос ровно и увести разговор туда, где всем станет легче. Но сейчас, в этой простой фразе, было больше правды, чем в его улыбках за весь день. Знакомое. Их дом действительно стал для них всех знакомым местом. Не просто убежищем Ани и Чонгука. Не просто объектом с охраной, камерами и закрытыми воротами. А местом, куда можно приехать с мокрыми коробками, с разбитой усталостью, с чужим ремонтом, с невысказанным страхом — и тебя не спросят, зачем ты мешаешь. Аня вдруг почувствовала странное тепло. — Оставайтесь, сколько нужно, — сказала она. — Правда. Полина перестала перекладывать вещи. — Ань… — Нет, я серьезно. Сколько нужно. Мне… — Она запнулась, потому что это было сложнее произнести, чем казалось. — Мне хорошо, что вы здесь. Полина смотрела на нее несколько секунд. Потом медленно кивнула. — Ну всё. Теперь я официально имею право критиковать ваш интерьер. — Ты делала это и без права. — Теперь с благословением. Хосок улыбнулся. — Спасибо. Аня кивнула. А потом Ая, которая всё это время сидела рядом с ее ногой, вдруг поднялась, прошла в комнату и улеглась возле кровати Полины. Полина опустила взгляд. — О. Аня удивилась. — Ая? Белая доберманша положила морду на лапы и посмотрела на Полину так, будто приняла решение. Бам, заглянувший в комнату следом, тихо гавкнул. Ая не сдвинулась. — Кажется, она выделила вам охрану, — сказал Хосок. Полина села на корточки рядом с собакой. — Ты серьезно? Я тебе нравлюсь? Ая моргнула. — Это да? — Полина посмотрела на Аню. — В ее системе — почти признание в любви. Полина осторожно протянула руку и погладила Аю по голове. Та не отстранилась. — Ну что, белая леди, — тихо сказала Полина. — Будем жить вместе. Только сразу договоримся: если я ночью пойду за водой, не надо смотреть на меня как на преступника. Ая тяжело вздохнула. — Она не обещает, — перевела Аня. Хосок рассмеялся. Из коридора снова появился Чонгук. — Ая здесь? — Да. Он посмотрел на белую собаку, потом на Бама, который сидел позади него с видом отвергнутого ребенка. — Она предала нас обоих. Аня подошла к нему. — Она просто расширила периметр семьи. Чонгук посмотрел на нее. Слово семья будто легло между ними, теплое и опасное. Он осторожно коснулся ее кольца большим пальцем. — Расширила, — повторил он. Полина поднялась. — Ладно, семейные люди. Я сейчас в душ. Потом требую ужин. И вино. Аня прищурилась. — Ты только что говорила, что у тебя стресс. — Именно поэтому вино. Хосок мягко сказал: — Полбокала. Полина повернулась к нему. — Ты сейчас ограничил меня в вине? — Я попытался выжить. — Слабая попытка. — Я принесу тебе бокал воды рядом. — Ты умеешь портить диктатуру заботой. — Это моя стратегия. Аня с Чонгуком вышли из гостевого крыла под их привычную перепалку. В коридоре было полутемно. Мягкая подсветка вдоль пола отражалась в стекле, ведущем во внутренний двор. За окном Сеул был уже почти ночным — черный, влажный, усыпанный огнями. Чонгук шел рядом молча. Аня чувствовала, что он хочет что-то сказать. — Что? — спросила она. Он посмотрел на нее. — Тебе правда хорошо, что они здесь? — Да. — Не потому что ты боишься остаться со мной наедине после предложения? Аня остановилась. Вот оно. Он сказал это тихо. Без обвинения. Но страх всё равно был там, под словами. Она могла бы отшутиться. Могла бы закатить глаза. Могла бы сказать: «Не начинай». Но утром в самолете они договорились говорить до того, как станет нечем дышать. Аня прислонилась к стене. — Немного и поэтому тоже. Чонгук застыл. Она подняла руку. — Не так, как ты подумал. — Я еще не подумал. — Врешь. Он криво усмехнулся. — Уже немного. — Я не боюсь быть с тобой. Я боюсь тишины после всего. Когда слишком тихо, у меня в голове начинает шуметь сильнее. Полина… — Аня посмотрела в сторону гостевого крыла. — Она шумная. Иногда невыносимая. Но рядом с ней реальность не дает мне провалиться в мысли. Чонгук молчал. — И Хосок тебе нужен, — добавила она. Он нахмурился. — Мне? — Да. Ты после тура тоже не железный. Ты просто делаешь вид лучше меня. Тебе нужен кто-то, кто понимает сцену, тело после концертов, пустоту после финала. Хосок понимает. Чонгук отвел взгляд к стеклу. За ним отражались они оба: Аня в его футболке под пальто, с кольцом на руке; он — в черной худи, уставший, чуть сгорбленный, но всё равно слишком красивый для простой домашней темноты. — После финального поклона всегда странно, — сказал он наконец. — Пока тур идет, ты знаешь, что делать. Проснуться, тренировка, саунд-чек, грим, сцена, самолет, снова. Тело живет по расписанию. Голова не успевает думать. А потом всё заканчивается. — И? — И становится слишком тихо. Ты слышишь себя. Это не всегда приятно. Аня коснулась его руки. — Вот. Он посмотрел на нее. — Значит, мы оба используем Полину и Хосока как эмоциональную мебель? — Как подушки безопасности. — Полина ударила бы тебя за сравнение с подушкой. — Поэтому не говори ей. Он улыбнулся. Маленько. Устало. — Я рад, что они здесь, — признался он. — Просто я хотел… не знаю. Увезти тебя домой и закрыть дверь. Чтобы хотя бы одну ночь никто нас не трогал. — Мы можем закрыть дверь спальни. — Полина всё равно будет за стеной. — В другом крыле. — Ее слышно через поколения. Аня засмеялась и шагнула ближе. — Гуки. — М-м? — Ты сделал мне предложение в кладовке после концерта. Наш романтический стандарт уже пережил худшее. Он опустил голову ей на плечо. — Техническом помещении. — Техническом помещении со шваброй. — Я начинаю ненавидеть эту швабру. — Она часть истории. — Я куплю ей отдельный шкаф. Аня обняла его за талию. Осторожно, потому что знала: тело болит после тура, нога болит после финала, а душа — после слишком большого счастья, которое еще не успело стать привычным. Чонгук прижал ее к себе. Несколько минут они просто стояли в коридоре, пока в доме за их спинами гремела Полина, где-то на кухне Тэмин обсуждал с охраной ночной график, Бам тихо поскуливал от ревности, а Ая, похоже, уже назначила себя смотрителем гостевого крыла. — Дом пахнет собаками, — вдруг сказала Аня. Чонгук чуть отстранился. — Что? Под дорогими ароматами дерева, чистого белья, камня, кофе и кондиционера был он — настоящий запах дома. Собачья шерсть, теплые лапы, кожа ошейников, корм, улица, немного мокрый нос, немного хаос. Раньше дом пах охраной. Стеклом. Закрытыми дверями. Сейчас — собаками. И людьми. — Дом пахнет собаками, — повторила она. — Значит, он живой. Чонгук посмотрел на нее так, будто хотел запомнить эту фразу. — Ты хочешь, чтобы он был живым? — Да. — Даже если живой дом шумит, пачкается, ломает порядок и в нем Полина хранит хлеб в чемодане? — Особенно тогда. Он медленно улыбнулся. — Тогда пусть пахнет собаками. Ужин получился не запланированным, а собранным из всего, что было. Чонгук разогрел рис, мясо и суп, который, по словам Тэмина, приготовил повар перед их приездом. Полина торжественно нарезала бородинский хлеб, достала сгущенку, какие-то русские конфеты и банку соленых огурцов, которую, как выяснилось, она тоже зачем-то возила в чемодане. — Я даже не буду спрашивать, — сказал Чонгук, глядя на огурцы. — И правильно, — ответила Полина. — Есть вопросы, к которым корейская психика не готова. Хосок сел рядом с ней, наконец переодевшись в мягкую домашнюю футболку. Усталость на его лице стала заметнее без сценического света и привычной улыбки. Полина заметила это тоже. Она подвинула к нему тарелку, потом молча положила сверху кусок мяса. Он посмотрел на нее. — Спасибо. — Ешь, пока я добрая. — Ты добрая? — Ситуативно. Аня сидела напротив Чонгука, завернувшись в мягкий серый плед. Ая лежала у ее ног, Бам — между Чонгуком и Хосоком, стратегически выбрав место, откуда можно было контролировать всех и при необходимости выпрашивать еду у самого слабого звена. Слабым звеном оказался Хосок. — Не давай ему, — сказал Чонгук, даже не поднимая глаз. Хосок замер с кусочком мяса в пальцах. — Я не давал. Бам смотрел на него так, будто от этого кусочка зависел мир. Полина хмыкнула. — Дашь. — Не дам. — Дашь. У тебя лицо человека, который уже эмоционально проиграл собаке. Хосок продержался еще три секунды. Потом тихо опустил кусочек под стол. Чонгук поднял голову. — Хён. — Он грустно смотрел. — Он актер. Бам довольно улегся обратно. Аня смеялась, пока не заболел живот. На столе звенели ложки, стучали тарелки, Полина рассказывала про затопленную квартиру, Хосок объяснял, что часть его вещей удалось спасти, потому что он, в отличие от Полины, не хранит документы рядом с обувью, Полина возмущалась, что обувь — это тоже документы эпохи, Чонгук пытался понять, сколько чемоданов еще приедет завтра, и постепенно его лицо становилось всё более обреченным. — Сколько? — спросил он. Полина сделала вид, что не услышала. — Поль. — Ну… Хосок осторожно сказал: — Шесть. Чонгук замер. — Шесть чемоданов? — И четыре коробки, — добавила Полина. — Четыре коробки чего? — Жизни. — Конкретнее. — Одежда, документы, косметика, книги, обувь, запасная гречка, утюг, два пледа, один очень важный светильник. Аня закрыла глаза. — Все вы ненормальные. Полина подняла бокал с вином. — Зато теперь ты наш родственник. Почти. Слово снова прозвучало. Почти. Почти родственник. Почти муж. Почти новая жизнь. Аня посмотрела на Чонгука. Он тоже услышал. И не отвел взгляда. На секунду в кухне будто стало тише, хотя Полина уже снова спорила с Хосоком. Чонгук потянулся под столом и нашел руку Ани. Его пальцы накрыли кольцо. Не проверяя. Просто касаясь. Аня сжала его руку в ответ. Поздно ночью дом наконец начал стихать. Тэмин ушел в комнату охраны, оставив на столе планшет с графиком на утро. Хосок утащил последние сумки в гостевое крыло. Полина еще двадцать минут спорила с ним, куда поставить чемодан с важными вещами, потом внезапно затихла, и стало ясно: организм взял верх над характером. Бам обошел дом два раза, проверил гостиную, кухню, входную дверь, лестницу, потом поднялся к спальне Чонгука и Ани и улегся поперек коридора. Ая пришла позже. Она бесшумно поднялась по лестнице, вошла в спальню и сразу легла у Аниной стороны кровати. Чонгук вышел из ванной в черной футболке и спортивных штанах, с влажными волосами и полотенцем на плечах. Усталость окончательно догнала его: движения стали медленнее, взгляд мягче, плечи тяжелее. Он остановился, увидев Аю. — Она сегодня будет спать здесь? Аня уже сидела на кровати, сняв макияж и переодевшись в его старую футболку. — Похоже. — А Бам в коридоре. — Отлично. У нас внешняя и внутренняя охрана. — Я хотел романтическую ночь после возвращения домой, — пробормотал он. Ая подняла голову. Чонгук посмотрел на нее. — Я ничего не сказал. Аня рассмеялась и потянулась к кольцу, чтобы снять его на ночь. Потом замерла. Чонгук заметил. — Что? — Думаю, снимать или нет. Он сел на край кровати рядом с ней. — Болит? — Нет. — Тогда как хочешь. — А ты? Он понял вопрос. — А я буду учиться не делать из этого тест на любовь. Аня посмотрела на него. — Сильно умный стал. — У меня стресс. Я развиваюсь. Она всё-таки сняла кольцо. Аккуратно положила на прикроватную тумбочку, рядом со стаканом воды и его браслетом, который он бросил туда еще до душа. Чонгук посмотрел. Тень в глазах появилась, но осталась маленькой. Не выросла. Не захватила лицо. Он просто взял ее руку и поцеловал пустой палец. — Спокойной ночи, будущая жена. Слова ударили мягко. Аня легла на бок, лицом к нему. — Скажи еще раз. Он улыбнулся. — Будущая жена. — Странно. — Хорошо странно? Она подумала. — Очень страшно странно. Чонгук лег рядом, осторожно притянул ее к себе. — Мне тоже. — Правда? — Угу. Я весь день делаю вид, что у меня есть план. Но на самом деле у меня есть только ты, кольцо, больное колено, дом, две собаки, Полина с хлебом, Хосок с чемоданами и ощущение, что завтра HYBE захочет устроить совещание, на котором все будут говорить слово репутационные риски. Аня уткнулась лбом ему в грудь. — Ненавижу это словосочетание. — Я тоже. — Что будем делать? Он провел ладонью по ее спине. — Завтра? Совещаться. Спорить. Не отдавать им свадьбу. Потом вернемся домой. Полина будет кричать на флористов, хотя мы еще не выбрали дату. Бам снова украдет что-то со стола. Ая будет тебя охранять. Я буду пытаться не становиться начальником службы безопасности твоего безымянного пальца. Аня улыбнулась ему в футболку. — А сегодня? — Сегодня спать. — Просто? — Просто. Она закрыла глаза. За стенами спальни дом постепенно успокаивался. Где-то в гостевом крыле тихо закрылась дверь. Потом послышался приглушенный голос Полины: — Хосок, если этот ремонт продлится больше двух недель, я куплю соседу квартиру и выселю его туда морально. Хосок что-то ответил мягко и неразборчиво. Чонгук тихо рассмеялся. — Она правда очень громкая. — Зато дом живой. — Да. Ая тяжело вздохнула у кровати. Бам во сне тихо гавкнул в коридоре. Аня лежала, слушая эти звуки, и впервые за последние сутки почувствовала, как тело начинает сдавать напряжение. Медленно, не полностью, с осторожностью человека, который слишком много раз расслаблялся перед ударом. Но всё же. Чонгук дышал рядом. Кольцо лежало на тумбочке. Полина и Хосок были в гостевом крыле. Собаки охраняли дом. За воротами оставался Сеул со всеми его камерами, слухами, статьями и будущими совещаниями. А внутри было тепло. Она уже почти уснула, когда Чонгук тихо спросил: — Ань? — М-м? — Ты правда сказала в аэропорту, что счастлива. Она не открывала глаз. — Да. — Это было для камер? Аня медленно пошевелилась, подняла голову и посмотрела на него в темноте. Его глаза блестели в слабом свете ночника. Она коснулась его щеки. — Нет. Он выдохнул. Не заметно для чужого человека. Но она заметила. — Я счастлива, — сказала она. — Просто я пока не умею быть счастливой без страха. Чонгук накрыл ее руку своей. — Научимся? Аня посмотрела на него. На мужчину, который сделал ей предложение в коморке. Который боялся кольца и все равно учился спрашивать. Который мечтал о доме, но не знал, как не превратить его в крепость. Который держал ее так, будто она была самым важным человеком в мире, и постепенно учился не держать слишком крепко. — Научимся, — сказала она. Он поцеловал ее ладонь. — Тогда спи. Аня снова легла ему на грудь. Через несколько минут его дыхание стало ровным. Он уснул быстрее нее, как всегда после больших концертов: резко, глубоко, будто провалился. Его рука осталась на ее спине. Не замком. Просто теплом. И впервые за очень долгое время Аня не стала мысленно искать запасной выход. Она просто закрыла глаза. И осталась.