Инь и Ян: Эпицентр

Аня проснулась от тишины. Не от звука, не от толчка, не от тревожного лая Бама в коридоре и не от того, что Чонгук, как это бывало после особенно тяжелых концертов, резко дернулся во сне, будто тело всё еще слышало счет перед выходом на сцену. Она проснулась именно от тишины, слишком плотной и слишком глубокой, такой, которая не успокаивала, а, наоборот, поднимала со дна памяти всё то, что днем удавалось заглушить разговорами, собаками, чужими чемоданами, Полининым матом из гостевого крыла, Хосоковым мягким смехом и бытовым хаосом, спасительным в своей нелепости. Сначала она не открывала глаза, просто лежала на боку и пыталась понять, где находится. Это было странно, потому что дом уже давно перестал быть для нее чужим, но после тура, после отелей, перелетов, гримерок, машин, сцены, чужих городов и чужого света тело еще не успело поверить, что простыня под щекой — их, что запах на подушке — Чонгука, что приглушенное дыхание рядом — не сон, а реальность, и что за дверью спальни не дежурит очередной менеджер с расписанием, а спит Бам, растянувшись поперек коридора так, будто решил своим телом перекрыть доступ всему миру. В спальне было темно, но не полностью. Из внутреннего двора через тонкие шторы просачивался мягкий холодный свет ночного Сеула, отражался на полу, ложился на край кровати и едва касался прикроватной тумбочки, где рядом со стаканом воды, забытым браслетом Чонгука и ее телефоном лежало кольцо. Аня открыла глаза. Кольцо не сияло, потому что в комнате было слишком мало света, но все равно притягивало взгляд. В темноте оно выглядело почти не украшением, а маленьким молчаливым знаком, который терпеливо ждал, когда она перестанет делать вид, что умеет спать после того, как ее жизнь за сутки сменила статус, форму, направление и, кажется, гравитацию. Она осторожно повернула голову. Чонгук спал на спине, одна рука была закинута за голову, другая лежала поверх одеяла, ближе к ее стороне, будто он во сне искал ее и не нашел. Его лицо в полумраке казалось моложе и беззащитнее, чем днем, когда он собирал себя в привычную собранность артиста, мужчины, будущего мужа, человека, который должен держать удар и не дать никому увидеть трещины раньше времени. После финала тура усталость наконец взяла свое: под глазами залегли тени, губы чуть приоткрылись, волосы растрепались по подушке, и всё в нем было таким настоящим, таким лишенным сцены, что у Ани болезненно сжалось горло. Он сделал ей предложение в коморке. Эта мысль должна была уже стать привычной, потому что за день ее успели обсудить Полина, Хосок, Чонгук, почти вся их маленькая внутренняя семья и, возможно, уже половина интернета, но каждый раз, когда Аня возвращалась к ней, мозг всё равно спотыкался о нелепость и нежность этого факта. Не ресторан, не крыша отеля, не берег моря, не идеально подготовленная комната со свечами и цветами, а служебное техническое помещение за Уэмбли, где за дверью грохотала чужая работа, где пахло пылью и мокрыми полотенцами, где где-то в углу стояло ведро, а Чонгук, вымотанный, хриплый, с больным коленом, держал коробочку так крепко, будто боялся, что если ослабит пальцы, весь его решительный мир рассыплется. Она сказала «да». Сказала легко, быстро, без единого сомнения, и именно это сейчас пугало сильнее всего. Потому что сомнений в нем у нее не было. Сомнения начинались там, где заканчивался он и начинался мир. Аня осторожно выбралась из-под одеяла. Чонгук чуть нахмурился, но не проснулся. Она замерла, подождав, пока его дыхание снова станет ровным, затем потянулась к тумбочке и взяла кольцо двумя пальцами. Металл был холодным. Совсем холодным, будто лежал не в их спальне, а где-то снаружи, на ночном воздухе, в том пространстве, где его уже пытались разглядеть камеры, обсудить фанаты, оценить журналисты и разложить на символы люди, которые никогда не узнают, как он матерился по-русски, пытаясь надеть его на дрожащую руку. Аня сжала кольцо в ладони, взяла телефон и тихо вышла из спальни. Ая, лежавшая у ее стороны кровати, подняла голову сразу. — Тихо, — прошептала Аня по-русски. — Я просто попить воды. Собака посмотрела на нее с таким выражением, будто слова «просто воды» считала слабым прикрытием для более серьезного побега, но всё же поднялась и бесшумно пошла следом, мягко ступая по полу длинными белыми лапами. В коридоре Бам лежал, как и ожидалось, поперек прохода. Услышав шаги, он поднял морду, сонно моргнул, увидел Аю, увидел Аню и тяжело вздохнул, словно устал от ночных женских перемещений, но решил, что если белая королева сопровождает хозяйку, вмешиваться не обязательно. Его хвост лениво стукнул по полу один раз, потом второй, и он снова опустил голову на лапы, хотя глаза оставил полуоткрытыми. Дом спал. Не полностью, конечно. Дом с Полиной в гостевом крыле, двумя доберманами, охраной и мужчиной, который умел просыпаться от отсутствия чужого дыхания рядом, никогда не спал полностью. Но сейчас он хотя бы делал вид. Где-то внизу тихо работала вентиляция. В гостевом крыле не слышалось ни Полины, ни Хосока, что само по себе было маленьким чудом. За стеклом внутреннего двора мерцал слабый свет ландшафтной подсветки, от которого каменные дорожки казались влажными, хотя дождя не было. Сеул за воротами жил своей ночной жизнью, но сюда доходил только глухой далекий шум, словно город был морем за толстой стеной. Аня спустилась на кухню и включила маленькую подсветку над островом. Кухня тут же проявилась из темноты: гладкие поверхности, темное стекло, аккуратно выстроенные чашки, идеальный порядок, который Полина днем назвала «тревожным складом». На столе осталась салфетка с крошками бородинского хлеба, забытая ложка, бокал Хосока, который он не допил, и банка сгущенки, торжественно поставленная Полиной возле кофемашины, будто это был не продукт, а новый элемент интерьера. Аня посмотрела на банку и вдруг улыбнулась. Дом действительно перестал быть музеем. Она налила воду в стакан, сделала несколько глотков и только потом опустилась на высокий стул у кухонного острова. Ая устроилась рядом, положив морду ей на колено, как будто заранее предупреждала, что если Аня решит провалиться в собственную голову слишком глубоко, ее вернут обратно силой мокрого носа. Телефон лежал экраном вниз. Кольцо — рядом, на каменной столешнице. Аня долго смотрела на него, прежде чем решилась включить телефон. Конечно, уведомления были. Даже при выключенных социальных сетях, даже с заглушенными новостными каналами, даже с фильтрами, которые Полина когда-то настроила ей так жестко, что телефон должен был пропускать только рабочее, семейное и экстренное, новости всё равно нашли лазейку. Несколько сообщений от Донхёна, одно от Минджи из агентства, длинная цепочка в рабочем чате, где сотрудники поздравляли ее слишком осторожно, словно боялись написать лишнее, и пуш от одного корейского новостного приложения, которое она точно удаляла, но оно, видимо, обладало бессмертием. «Помолвка Чон Чонгука? Анна С. впервые отвечает журналистам после возвращения в Корею» Аня смотрела на заголовок дольше, чем нужно. Потом, разумеется, нажала. Она успела прочитать только первые абзацы, прежде чем поняла, что делает себе больно слишком рано. Статья была не грубой. Скорее аккуратной, даже почти уважительной, что раздражало сильнее, потому что под вежливыми формулировками все равно чувствовалось то самое: ее снова рассматривали, раскладывали, примеряли к чужой жизни и пытались понять, насколько она подходит мужчине, который для миллионов людей давно перестал быть просто человеком. «Русская предпринимательница и креативный директор…» «После длительных слухов…» «Пара не подтвердила дату свадьбы…» «Источники в индустрии считают, что HYBE придется выстроить новую стратегию коммуникации…» «Для артиста такого масштаба брак может стать переломным моментом в публичном образе…» Аня закрыла статью. Поздно. Фраза уже осталась. Переломный момент в публичном образе. Она положила телефон экраном вниз и медленно провела пальцем по холодному металлу кольца. Образ. Не жизнь. Не любовь. Не дом. Не мужчина, который на больном колене сидел на бетонном полу, пытаясь вспомнить заученную речь, пока где-то за стеной разбирали сцену. Образ. Аня взяла кольцо и попыталась надеть его, но остановилась на середине. Не из-за отека. Не из-за боли. Просто потому что на секунду ей показалось, что если она наденет его сейчас, в этой кухне, ночью, без свидетелей, то окончательно согласится не только с Чонгуком, но и со всем остальным: с заголовками, с будущими совещаниями, с тем, что ее рука станет объектом увеличения на фанатских аккаунтах, что ее улыбку будут разбирать по кадрам, что ее фамилию будут произносить люди, которым не важно, как она пьет чай по ночам, когда не может уснуть. — Ты сбежала с моим кольцом или от моего кольца? Голос раздался за спиной тихо, хрипло и настолько внезапно, что Аня вздрогнула, а кольцо едва не выскользнуло из пальцев. Она обернулась. Чонгук стоял в дверях кухни. Босой, в черной футболке и домашних штанах, с растрепанными волосами и лицом человека, которого выдернули из глубокого сна не будильником, а отсутствием тепла рядом. Он выглядел сонным, но взгляд уже был ясным. Слишком ясным для трех часов ночи. — Я не сбежала, — сказала Аня, пытаясь говорить спокойно. — Я спустилась воды попить. Он опустил взгляд на стакан перед ней, потом на телефон, лежащий экраном вниз, потом на кольцо в ее пальцах. — С кольцом? — Оно лежало на тумбочке. — И ты решила, что оно тоже хочет воды? Аня невольно улыбнулась, хотя внутри всё еще было туго. — Очень смешно. — Я стараюсь не начинать разговор с паники, поэтому шучу. Она посмотрела на него внимательнее. Вот оно. Он правда старался. Еще недавно он бы подошел сразу, взял бы ее лицо в ладони, спросил бы, что случилось, кто написал, почему она одна, почему не разбудила, почему держит кольцо не на пальце, а в руке. Не потому что хотел давить, а потому что страх в нем работал быстрее нежности. Теперь он стоял в дверях и держал себя за горло изнутри. Аня вздохнула. — Иди сюда. Чонгук вошел на кухню, но не подошел вплотную. Сначала открыл холодильник, достал бутылку воды, сделал несколько глотков прямо из горлышка и только потом сел рядом, на соседний высокий стул. Ая подняла голову с колена Ани, посмотрела на него с явным подозрением и снова положила морду обратно. — Даже собака меня осуждает, — пробормотал он. — Она сегодня всех осуждает. — Нет, Полину она уже приняла в стаю, а меня, кажется, понизила до обслуживающего персонала. — Ты сам сказал, что это дом. В доме все должны быть полезны. Он повернул голову, и в уголке его губ мелькнула улыбка. — Полина уже влияет на тебя. — Поля влияет на всех, кто долго находится в радиусе поражения. — Она спит? — Удивительно, но да. — Хосок тоже? — Надеюсь, иначе ему завтра будет тяжело слушать, как она снова ругается с управляющим. Чонгук кивнул, но Аня видела, что он пришел не ради Полины, не ради Хосока и не ради ночных шуток. Его взгляд снова опустился к кольцу. Она сама положила его на стол между ними. — Я прочитала статью, — сказала она первой. Он медленно выдохнул. — Я понял. — Не потому что хотела себя накрутить. — А почему? — Потому что оно само открылось. — Аня. — Ладно, я нажала. Но оно на меня смотрело. Он устало потер лицо ладонью. — Статья плохая? — Нет. И в этом проблема. Чонгук нахмурился. — Не понял. Аня некоторое время молчала, подбирая слова так, чтобы они не превратились в привычную сухую аналитику, за которой можно было спрятаться. Она слишком хорошо умела говорить о собственном страхе языком коммуникационной стратегии, репутационных рисков и публичных сценариев, но сейчас Чонгук заслуживал не отчет, а правду. — Если бы они написали гадость, было бы проще, — наконец сказала она. — Я бы разозлилась, Полина бы составила список, Донхён бы усилил охрану, ты бы захотел кого-нибудь убить взглядом, и всё было бы понятно. А они написали аккуратно. Вежливо. Почти красиво. Но там опять не мы. Чонгук не перебивал. — Там «публичный образ», «стратегия коммуникации», «переломный момент», «будущее артиста». И я понимаю, что это их работа, что они не обязаны писать о нас как о людях, но я читаю и чувствую, будто вчера в той коморке была не я. Не ты. Не твои руки. Не мое «да». А какой-то инфоповод, который уже забрали, упаковали и положили на стол тем, кто будет решать, как его лучше использовать. Чонгук смотрел на нее долго и неподвижно. — Тебя это пугает, — сказал он. — Да. — Кольцо? Аня посмотрела на маленький круг металла между ними. — Не кольцо. — Тогда что? — То, что оно делает со всем вокруг. Он слегка наклонил голову, не понимая до конца. Аня взяла кольцо, покрутила его в пальцах, но не надела. — Для тебя это обещание. Для меня тоже. Правда. Но для мира это разрешение смотреть ближе. Раньше они смотрели на меня как на женщину рядом с тобой, как на проблему, как на скандал, как на ту, кто почему-то не исчезла. Теперь они будут смотреть как на будущую жену. И это звучит красиво, пока не понимаешь, что «будущая жена Чон Чонгука» — это почти работа, на которую меня никто не нанимал, но за которую будут спрашивать без выходных. Чонгук опустил взгляд. Его пальцы лежали на столешнице рядом с ее рукой, но он не касался ее, будто давал ей пространство договорить. — Я должна буду правильно стоять рядом с тобой, — продолжила она, и чем дальше говорила, тем сильнее в груди распутывался ком, который весь день делал вид, что его нет. — Правильно улыбаться твоей семье. Правильно уважать корейские традиции. Не быть слишком русской, но и не стесняться того, что я русская. Не быть холодной, но и не быть навязчивой. Не выглядеть так, будто я пользуюсь твоим именем. Не выглядеть так, будто я стесняюсь твоего имени. Не работать слишком много, потому что скажут, что я строю карьеру на тебе. Не бросать работу, потому что скажут, что я села тебе на шею. Не уставать публично. Не злиться. Не ошибаться. Не иметь плохих дней, потому что каждый мой плохой день станет чьей-то теорией о том, что у нас проблемы. Чонгук медленно закрыл глаза. Аня усмехнулась, но без веселья. — Вот. Слышишь, как это звучит? Я сама себя раздражаю. — Я не раздражаюсь, — тихо сказал он. — А я да. Потому что я будто снова делаю из нашей жизни проект. — Нет, — он открыл глаза. — Ты говоришь мне, как обещала. Эти слова ударили мягко, но сильно. Аня замолчала. В ночной кухне было слышно, как где-то в коридоре Бам перевернулся на другой бок, тяжело вздохнул и снова затих. Ая у ног Ани чуть шевельнула ушами, но осталась лежать. Чонгук взял бутылку воды, поставил ее ровнее, потом снова чуть сдвинул, словно ему нужно было занять руки, чтобы не схватить Аню и не прижать к себе раньше, чем она закончит. — Я могу сказать, что мне плевать на всех, — произнес он наконец. — Но ты уже знаешь, что это будет только половина правды. Аня посмотрела на него. — А вторая половина? — Мне не плевать, потому что тебе не плевать. Потому что они умеют доставать туда, куда я не могу поставить охрану. В голову. Под кожу. В то место, где ты начинаешь думать, что должна стать меньше, чтобы мне было легче. Она отвернулась. — Я не хочу снова так делать. — Я знаю. — Но у меня получается автоматически. — Я тоже кое-что делаю автоматически. Она подняла глаза. Он криво усмехнулся. — Начинаю защищать так, будто ты вещь, которую можно спрятать в сейф. Начинаю говорить «я держу тебя за руку» вместо «можно я возьму тебя за руку». Начинаю видеть катастрофу в том, что ты сняла кольцо из-за отека. Начинаю превращаться в человека, который считает, что если достаточно сильно всё контролировать, то никто не сможет нас ранить. — И помогает? — Нет, — сказал он после паузы. — Но на первые три секунды кажется, что поможет. Аня улыбнулась едва заметно. — Знакомо. Он тоже улыбнулся, но сразу стал серьезнее. — Ты думаешь, что быть моей женой — это работа без выходных. — Иногда да. — А если я скажу, что мне не нужна жена как должность? — Звучит красиво. — Я не закончил. Он придвинулся ближе, но всё еще не взял ее руку. Просто повернулся к ней всем корпусом, сонный, усталый, с растрепанными волосами, но настолько внимательный, что Аня почувствовала себя не перед артистом, не перед будущим мужем с заголовков, а перед тем самым парнем из коморки, который держал коробочку и боялся потерять мысль. — Мне не нужна идеальная жена Чон Чонгука, — сказал он медленно. — Мне не нужна женщина, которую одобрят все форумы, все директора, все фанаты, все корейские тетушки и все русские родственники. Мне не нужна картинка, с которой удобно выходить на мероприятия. Мне нужна ты. Живая. Упрямая. Иногда холодная. Иногда злая. Иногда слишком рациональная, когда тебе страшно. Иногда такая нежная, что я потом полдня не понимаю, как дышать. Мне нужна женщина, которая может ночью сидеть на кухне в моей футболке и читать плохие статьи, хотя обещала не читать, а потом честно сказать мне, что испугалась. Аня посмотрела на свою футболку и только сейчас поняла, что действительно сидит в его старой черной футболке, которая почти закрывала ей бедра, с голыми ногами, спутанными волосами, без макияжа и с кольцом, лежащим между ними как маленькая луна. — Статья была не плохая, — слабо возразила она. — Тем более. Ты даже из не плохой статьи можешь сделать себе больно. Это талант. Она фыркнула. — Спасибо. — Я знаю, на ком женюсь. Слово «женюсь» повисло между ними, теплое и невозможное. Аня почувствовала, как сердце споткнулось. — Повтори, — тихо сказала она. Чонгук моргнул. — Что? — Последнее. Он смотрел на нее несколько секунд, потом улыбнулся так мягко, что у нее снова перехватило дыхание. — Я знаю, на ком женюсь. Аня опустила взгляд. — Звучит странно. — Хорошо странно? — Страшно странно. — Это уже наша специализация. Она рассмеялась, но смех быстро стал тише. Чонгук наконец протянул руку и коснулся ее пальцев. — Ань. — М-м? — Ты жалеешь? Вопрос был задан спокойно, но она почувствовала, сколько силы ему стоило произнести его именно так, без требования, без обиды, без заранее подготовленной боли. Его пальцы были теплыми, а ее — холодными. Аня посмотрела на кольцо. Потом на него. — Нет. Он не выдохнул сразу. Словно ждал продолжения. — Я не жалею, что сказала «да», — произнесла она, стараясь, чтобы каждое слово было точным. — Я не жалею о тебе. Не жалею о кольце. Не жалею даже о коморке, хотя Полина будет использовать это против нас до конца жизни. Я боюсь не выбора. Я боюсь цены, которую мир за него запросит. Чонгук кивнул. — Тогда будем платить вместе. — Это звучит как обещание влезть в очередную войну. — Нет. Это звучит как брак. Аня подняла брови. — Ты уже эксперт? — У меня было примерно двадцать четыре часа теоретической подготовки и один приступ паники в машине, когда ты сняла кольцо. Я быстро учусь. Она рассмеялась по-настоящему. Ая подняла голову, убедилась, что смех безопасный, и снова улеглась. Чонгук взял кольцо со стола и поднес его к глазам, будто сам снова хотел прочитать гравировку, хотя знал ее наизусть. — «Сделка закрыта», — сказал он по-русски с акцентом, старательно выговаривая каждую букву. — У тебя это звучит как угроза налоговой службы. — Я старался. — Я оценила. Он посмотрел на нее поверх кольца. — Можно я надену? Аня протянула руку. — Можно. Но когда он уже почти коснулся ее пальца, она вдруг остановила его другой рукой. — Подожди. Он замер. В его глазах мелькнуло напряжение, но он ничего не сказал. Аня заметила, как он сдержался. И это почему-то было важнее самого кольца. — Я хочу кое-что сказать до того, как ты наденешь, — произнесла она. — Хорошо. — Если я буду иногда снимать его, это не будет значить, что я снимаю тебя. Чонгук опустил взгляд на ее руку. — Хорошо. — Если я буду иногда бояться свадьбы, это не будет значить, что я боюсь быть с тобой. — Хорошо. — Если я буду злиться на камеры, HYBE, традиции, новости, фамилии, документы, гостей, платья и людей, которые будут считать, что имеют право обсуждать мой вес, лицо, акцент и характер, это не будет значить, что я злюсь на наш выбор. Он долго молчал. Потом кивнул. — Хорошо. Аня глубоко вдохнула. — И если я иногда буду говорить, что мне надо побыть одной, это не будет значить, что я ухожу. Это оказалось самым трудным. Чонгук услышал. Конечно, услышал. Пальцы у него чуть сильнее сжали кольцо, но голос остался ровным. — А если я иногда буду просить тебя не уходить слишком далеко, это не будет значить, что я хочу посадить тебя в клетку. Аня посмотрела на него. — Хорошо. — Если я начну перегибать, ты скажешь. — Скажу. — Не через неделю. — Постараюсь. Она снова протянула руку. На этот раз он надел кольцо. Медленно. Аня посмотрела на него и вдруг почувствовала не страх, а усталое, осторожное спокойствие. Чонгук поднял ее руку и поцеловал пальцы. Именно пальцы, кожу, красноватый след от дневного отека, живую часть, которую кольцо только обнимало, но не заменяло. — Вот, — сказал он тихо. — Теперь ты снова моя невеста. Аня прищурилась. — Я переставала? — Нет. Но мне нравится говорить. — Опасная привычка. — Я терпеливо ждал двадцать с лишним лет, чтобы иметь право на эту привычку. — Ты драматизируешь. — Я делал предложение рядом с ведром. Мне нужно компенсировать. Она рассмеялась. Он улыбнулся, но потом стал серьезнее. — Аня. — Что? — Ты можешь быть плохой невестой. Она моргнула. — Это сейчас такая поддержка? — Да. Слушай дальше. Ты можешь забывать отвечать на сообщения свадебного координатора. Можешь злиться на выбор цветов. Можешь не хотеть фотосессию. Можешь не улыбаться, если устала. Можешь спорить с моей мамой о традициях, хотя она, скорее всего, победит мягкостью. Можешь ругаться с Полиной, потому что она будет вести себя как генерал. Можешь плакать от статей. Можешь снимать кольцо на ночь. Можешь бояться. Можешь быть неидеальной во всем этом. Аня смотрела на него, не перебивая. — Но ты не можешь делать вид, что должна исчезнуть, чтобы мне было легче, — закончил он. — Вот это нельзя. В горле стало горячо. Она отвернулась, но он успел увидеть. — Нечестно, — сказала она хрипло. — Что? — Говорить правильные вещи на кухне в три ночи, когда я беззащитна и хочу пить. — Я выбрал момент. — Это у тебя привычка. — Рабочая. Она опустила голову и коснулась лбом его плеча. Он тут же обнял ее, но не крепко, а так, чтобы она могла отстраниться, если захочет. Это тоже было новым, и от этого становилось еще больнее и нежнее одновременно. — Я правда не хочу убегать, — сказала она ему в плечо. — Я правда не хочу держать тебя слишком крепко. — У нас тяжелый проект. — Брак? — Мы. — Мы уже справлялись с проектами потяжелее. Аня тихо фыркнула. — Не уверена. — Я уверен. Некоторое время они сидели молча. Кухонная подсветка мягко ложилась на их руки, на кольцо, на столешницу, на Аю, которая после всех переживаний решила, что люди справились, и снова положила морду на лапы. Снаружи, за стеклом, темнел внутренний двор, а дальше был город, который уже знал слишком много и все равно не знал самого важного. Аня первой отстранилась. — Ты хочешь есть? Чонгук посмотрел на нее с недоверием. — Сейчас три ночи. — Ты после тура. Твой организм всегда хочет есть. Он задумался. — Это правда. — Там остался рис. — И мясо? — Немного. — Полина не съела? — Она была занята оплакиванием паркета. — Тогда да. Аня встала, подошла к холодильнику, достала контейнеры, а Чонгук, вместо того чтобы сидеть спокойно, поднялся следом и начал доставать сковороду. Они двигались рядом сонно и привычно, как люди, которые уже много раз встречались на этой кухне ночью, когда один не мог спать, а другой не мог оставить его одного. — Ты знаешь, — сказала Аня, выкладывая рис в сковороду, — Полина будет требовать свадебный чат уже завтра. — Она уже создала его. Аня медленно повернулась. — Что? Чонгук виновато поморщился. — Пока ты спала. Она написала мне, Хосоку, Намджуну и, кажется, Донхёну. Название ужасное. — Какое? — «Операция: женим макнэ». Аня закрыла глаза. — Господи. — Я попросил удалить Донхёна. — Она удалила? — Нет. Она сделала его администратором. Аня так сильно рассмеялась, что Ая снова подняла голову, а где-то в коридоре Бам тихо гавкнул во сне. — Это не смешно, — сказал Чонгук, хотя сам улыбался. — Намджун уже прислал список «ценностных ориентиров церемонии». — Что? — Я не читал. Испугался. — Джин? — Пишет про меню. — Чимин? — Цветы. — Тэхён? — Кинематографическая концепция. — Юнги? — Ничего. Но прислал аудиофайл без названия. Аня посмотрела на него. — Он пишет музыку? — Думаю, да. Она поставила сковороду на плиту и вдруг почувствовала, как где-то внутри, рядом со страхом, начинает подниматься что-то другое. Не восторг. Пока нет. Но предвкушение. Очень осторожное. Свадебный чат. Меню. Цветы. Музыка Юнги. Полина, которая наверняка будет командовать так, будто организует военную операцию. Чонгук, который будет делать вид, что не нервничает, и нервничать сильнее всех. Она сама, которая будет пытаться не превратить подготовку в корпоративный проект и, скорее всего, провалится уже на первом списке гостей. — Нам правда надо будет жениться, — сказала она. Чонгук встал за ее спиной, обнял за талию и положил подбородок ей на плечо. — Да. — Не просто носить кольцо и делать вид, что это где-то далеко. — Да. — Будут родители, традиции, церемония, люди, расписание, платья, ханбоки, Полина с таблицами… — Да. — Ты слишком спокойно отвечаешь. — Потому что если я начну думать обо всем сразу, мне придется лечь на пол рядом с Аей. Ая посмотрела на него так, будто место рядом с ней еще надо заслужить. Аня улыбнулась. — Гуки. — М-м? — А если я захочу традиционную корейскую свадьбу? Он замер. — Ты хочешь? — Не знаю. Думаю. Мне кажется… если я вхожу в твою семью, я хочу сделать это не просто в красивом белом платье из европейского журнала. Я хочу понять, что для вас важно. Для твоих родителей. Для твоей культуры. Не как декор. По-настоящему. Чонгук молчал так долго, что она повернула голову. Его лицо стало очень мягким. — Что? — Ничего. — Ты сейчас смотришь так, будто я сказала что-то невероятное. — Для меня это невероятное. — Почему? Он чуть крепче обнял ее. — Потому что ты не обязана. После всего, что корейская индустрия сделала с тобой, после всех людей, которые заставляли тебя чувствовать себя чужой, ты всё равно хочешь уважить мою сторону. Не использовать, не сфотографироваться, не поставить галочку. Понять. Аня опустила взгляд на сковороду. — Я выхожу замуж не за индустрию. — За меня? — За парня, который делает предложение в кладовке и потом философствует на кухне в три ночи. — Техническом помещении. — Даже не начинай. Он засмеялся ей в плечо. — Я спрошу маму, — сказал он. — Она будет счастлива. Аня почувствовала, как тревога тут же шевельнулась. — А если я что-то сделаю неправильно? — Ты сделаешь. Она обернулась. — Спасибо. — Я тоже сделаю. Мой отец сделает вид, что не плачет. Твой отец, скорее всего, будет кланяться как военный командир. Полина скажет что-то не по протоколу. Бам украдет кольца. Всё будет неправильно. Поэтому и будет наше. Аня смотрела на него несколько секунд. — Ты сегодня очень мудрый. — Это от недосыпа. Мозг уже не сопротивляется честности. Рис на сковороде начал тихо потрескивать. Чонгук убавил огонь, добавил мясо, а Аня достала две миски. Они ели прямо на кухонном острове, одной ложкой каждый из своей миски, запивая водой, потому что чай уже лень было делать. В какой-то момент Чонгук попытался незаметно дать Баму кусочек мяса, но Ая подняла голову и посмотрела так строго, что он замер на полпути. — Она контролирует даже тебя, — сказала Аня. — Она страшнее Донхёна. — Не говори ему. Он обидится. — Думаешь? — Думаю, он попросит включить ее в штат. Чонгук рассмеялся тихо, чтобы не разбудить дом. Они доели почти молча, но теперь тишина уже не была той, от которой Аня проснулась. Она стала мягче, теплее, сытнее, если такое вообще можно было сказать о тишине. В ней были ложки, стукнувшие о керамику, дыхание собак, сонный Чонгук рядом, кольцо на пальце и впервые произнесенная вслух мысль о корейской свадьбе, которая уже завтра, вероятно, превратится в лавину сообщений от Полины. Когда они поднялись обратно наверх, Бам открыл один глаз, увидел их вместе и снова уснул, явно решив, что миссия выполнена. Ая проводила их до спальни, дождалась, пока Аня ляжет, и улеглась на прежнее место. Чонгук лег рядом, притянул Аню к себе и почти сразу тяжело выдохнул ей в волосы. — Спишь? — спросила она тихо. — Через десять секунд. — Тогда быстро скажу. — Говори. — Я не жалею. Он не ответил сразу. Она подумала, что он уже провалился в сон, но потом он пошевелился, нашел ее руку под одеялом и коснулся кольца большим пальцем. — Я тоже. — Ты не можешь жалеть. Ты сам предложил. — Я могу жалеть о швабре. — Поздно. — Сделка закрыта, — пробормотал он уже почти во сне. Аня улыбнулась в темноту. Через несколько секунд его дыхание стало ровным, глубоким, усталым. Он уснул, а рука всё еще лежала поверх ее пальцев, не удерживая, не запирая, просто согревая. Аня не сразу закрыла глаза.