Наложник

Зал Налира был полон золотого света и призрачных теней. На коврах в центре, закутанные в полупрозрачные шелка, изгибались наложницы, а два юноши исполняли танец с саблями. Один из них — с ниспадающими до плеч смоляными кудрями и томным взглядом — двигался особенно грациозно, и сталь его клинков сверкала в такт музыке. Это был дар от южного соседа, но Лэн, сидящий по правую руку от Када, чувствовал, что в этом даре было что-то не то, хотя что именно, сказать не сумел бы. Кад выглядел расслабленным, его руки лениво покоились на подлокотниках трона, а глаза оставались бесстрастными. Он едва удостаивал танцоров взглядом. Вдруг Лэн медленно поднялся, и музыка как раз в этот момент стала тише и нежнее. Он не стал танцевать — он просто опустился на колени между бёдер Када, прямо на глазах у вельмож и танцоров. Его пальцы, тонкие и дерзкие, легли на тяжёлые перстни правителя. — Ты скучаешь, мой Повелитель? — голос Лэна был негромким, но в наступивших тихих переливах его услышали все. — Эти птицы поют и танцуют красиво, но они не знают, как согреть твоё сердце. Лэн мягко потянул Када за золотые цепи, украшавшие его шею и грудь, заставляя того наклониться, и впился в его губы поцелуем — жадным, демонстративным, лишающим воздуха. Каддариан на мгновение замер от такой наглости, но затем его рука собственнически зарылась в светлые волосы Лэна, прижимая его к себе ещё крепче. Это не было просто лаской — это было публичное признание капитуляции перед этим юношей. Один из советников, присутствовавший при этом, от возмущения поперхнулся вином. Танцор с тёмными кудрями на секунду сбился с ритма, и в его глазах вспыхнула не только зависть, но и чистая, концентрированная ненависть. Он-то думал, что Кад слаб, а увидел лишь, как тот безоружен перед своей страстью. Кад не стал выгонять никого. Напротив, он обвёл зал тяжёлым, собственническим взглядом. «Смотрите, — казалось, говорил он. — Смотрите на то единственное, что имеет для меня ценность». Он рывком посадил Лэна к себе на бёдра, спиной к залу, и его руки начали бесстыдно исследовать тело фаворита под тонкими одеждами. Лэн выгнулся, откидывая голову назад, и встретился взглядом с темноволосым наложником. В глазах Лэна читалось торжество. Когда Кад, не обращая внимания на десятки пар глаз, начал овладевать им прямо там, на троне, среди шелков и звона золота, Лэн закусил губу, чтобы не закричать. Каждое движение Каддариана было актом утверждения власти: «Он мой. И никто из вас не посмеет причинить ему вред». Для придворных это зрелище было пугающим — им казалось, что их суровый Повелитель окончательно ослеп от страсти. Но Лэн понимал: этим бесстыдным, яростным актом обладания Каддариан воздвиг вокруг него стену, через которую не посмеет переступить ни один заговорщик. Это была не просто похоть, а грозное предупреждение: Кад нашёл то, ради чего готов уничтожить любого, кто посмеет посягнуть на его единственное сокровище.