Наложник

После приёма в зале Фьорн не отпустил Арса. Тот шёл за своим господином по освещённым масляными лампами коридорам цитадели, и каждый шаг давался ему с трудом — старые раны ныли, а внутри всё сжималось от предчувствия «милости». Фьорн остановился у дверей своих покоев и, даже не обернувшись, бросил: — Приведи себя в порядок. Через час я жду тебя. Чистого. Без этих… — он брезгливо поморщился, указывая на заскорузлые лохмотья Арса. — Следов пустыни. Арса проводили в купальню. Слуги, молчаливые и быстрые, смыли с него грязь, обработали раны пахнущим травами, но жалящим, как мороз, снадобьем. Ему дали свежую одежду — тонкую, почти прозрачную, предназначенную не для тепла, а для того, чтобы её легко было сорвать. Когда он предстал перед Фьорном, тот уже ждал его, сидя на краю широкого ложа. Покои короля пахли шкурами, смолой, старым деревом и сыростью камня. В сложенном из тёмно-серого стеатита очаге тлели угли, но окружающий холод глушил их тепло. Правитель Севера не тратил времени на нежности. Как только дверь закрылась, он коротким кивком указал Арсу приблизиться к ложу, застеленному шерстяными покрывалами и медвежьими шкурами. — Подойди. — голос Фьорна был лишён тепла. — Покажи, насколько сильно тебя потрепали в Налире. Арс подчинился. Тонкая ткань соскользнула с его плеч, обнажая тело, покрытое свежими шрамами, следами от верёвок и синяками. Фьорн наблюдал за ним с холодным любопытством коллекционера, осматривающего повреждённую, но всё ещё ценную вещь. Он медленно поднялся с ложа, подошёл вплотную и грубо схватил Арса за подбородок, заставляя запрокинуть голову. Его пальцы, холодные и жёсткие, прошлись по свежему рубцу на шее юноши, намеренно надавливая до боли. Арс рвано выдохнул, но не посмел отстраниться. Правитель Севера не собирался утешать своего шпиона — он лишь забирал то, что принадлежало ему по праву. Тяжёлая ладонь Фьорна легла на израненное плечо Арса, безжалостно сжав пальцы прямо на багровом кровоподтёке. Юноша судорожно сглотнул, послушно опускаясь на колени по первому безмолвному приказу своего господина. Сев на ложе, Фьорн поочерёдно поднял сначала одну, потом другую ногу, а Арс, не вставая с колен, приблизился и снял с него грубые, подбитые железом кожаные сапоги. Рядом на полу стояла лохань с холодной, едва оттаявшей водой, нарочно поставленной тут слугами. Арс, подтянув ближе, опустил в неё загрубевшие ступни короля. Вода была ледяной, но юноша бережно, без единого всплеска, принялся смывать с кожи Фьорна дорожную пыль и пот. Его пальцы дрожали от холода и страха, но он заставил себя наклониться ниже. Когда с омовением было покончено, Арс, не смея подняться, прижался губами к мокрой, жёсткой коже щиколотки короля. Это был поцелуй пса, знающего своё место у ног хозяина. Он целовал медленно, покорно, чувствуя над головой тяжёлое, ровное дыхание Фьорна. В этих поцелуях не было и капли той искры, что горела между Лэном и Кадом — только выученное, рабское смирение. Фьорну не нужны были слова верности, ему требовалось полное, абсолютное подчинение сломленного тела. В какой-то момент правитель грубо толкнул наложника ногой в грудь, заставив отпрянуть, и ленивым жестом указал на кровать. Арс беспрекословно повиновался. Он поднялся, чувствуя, как затекли колени, и на не слушающихся ногах перебрался на постель. Откинув край шерстяного покрывала, юноша лёг ничком, привычно упираясь лбом в жёсткий мех и открывая спину. Фьорн не заставил себя ждать — тяжёлая ткань его кафтана глухо зашуршала, когда он избавлялся от лишней одежды, и следом за этим ложе прогнулось под его весом. Когда Фьорн овладел им, в этом не было ни капли той неистовой, живой энергии, что была между Кадом и Лэном. Это был жёсткий, методичный акт обладания. Фьорн не искал глаз Арса, не шептал его имя, не замедлялся, чтобы продлить удовольствие. Он просто брал — глубоко, грубо, с размеренной, почти скучающей жестокостью. Тяжёлое тело правителя придавливало Арса к шкурам, и холод, казалось, просачивался сквозь мех прямо в кости. Арс уткнулся лицом в изгиб локтя, чтобы скрыть гримасу. Он не сопротивлялся — в этом мире сопротивление означало смерть. Он выполнял всё, что требовалось: выгибался, когда нужно, и послушно затихал под тяжёлой ладонью Фьорна на своём затылке. Но внутри него была лишь ледяная пустыня. В какой-то момент, когда толчки Фьорна стали резче и грубее, Арс невольно вспомнил Лэна. Вспомнил, как тот смотрел на Каддариана — не покоряясь, а принимая, не борясь, а отвечая. Так могли смотреть только те, кто давно перестал делить свою страсть на «господин» и «раб». «Птицы с подрезанными крыльями…» — пронеслось в его голове. Но если у Лэна была надежда, шанс, то крылья Арса были не просто подрезаны — они были вырваны с корнем этим северным ветром. Когда Фьорн кончил и, не сказав ни слова, отстранился, погружаясь в сон, Арс остался лежать в темноте. Его тело горело от ссадин, а душа ныла от той самой пустоты, о которой он когда-то говорил в саду Налира. Он был жив, он был в безопасности, он был «награждён» вниманием правителя. И в эту минуту он ненавидел себя за это больше, чем всех врагов Налира вместе взятых.