Ураган

День двадцать первый Двадцать один день в Тюрьме. Три недели. Три раза меня резали за это время, и каждый раз, когда лезвие делает свое дело, Никола доводит меня до оргазма рукой. Быстро, грубо, эффективно, как будто это продолжение пытки. Или награда, я не знаю. Мы не обсуждаем это. Никогда. Когда я прихожу в себя, он с мозаикой возится или еще с чем. А я лежу, смотрю в потолок и думаю об одном и том же. Я хочу большего. Я хочу не его руку. Я хочу его член. Внутри себя. Я даже не знаю, как это вообще ощущается, но от одной картинки на изнанке век я в штаны спустить готов. Там он сжимает мои бедра своими сильными руками, вдавливает меня в матрас и входит так глубоко, как только возможно. И я хочу узнать, как это будет взаправду. Хочу почувствовать все. Эта мысль не отпускает, она жжет изнутри, мешает спать, мешает читать, мешает думать о чем-то другом. Я смотрю на его руки — татуированные, сильные — и представляю их на своих бедрах. Я смотрю на его член через ткань штанов — да, я пялюсь без конца, как последний извращенец — и представляю, каково это — чувствовать его в себе. Сегодня в библиотеке я снова вижу Матию. Он сидит в дальнем углу с каким-то здоровенным мужиком. Я не слышу, о чем они говорят, но вижу, как Матия улыбается, как наклоняется ближе, кладет руку на колено собеседника. Через десять минут они уходят вместе в подсобку. Я смотрю им вслед и думаю о том, как легко это дается Матие. Как он просто подходит, улыбается, предлагает — и получает то, что хочет. Без стыда, без сомнений, без этой дурацкой борьбы с самим собой. Почему я не могу так? Почему я должен мучиться, сомневаться, ненавидеть себя за то, что хочу? Потому что я не Матия. Потому что я Йован Ристич, человек, который всегда все контролировал, хотя и хер знает, как мне это удавалось. Но сейчас я не контролирую ничего. Ни свою жизнь, ни свое тело, ни свои желания. И это бесит больше всего. Вечером я не выдерживаю. Эракович сидит на своей койке, разгадывает какие-то ребусы на новой распечатке. Я смотрю на него, на его руки, на его спокойное лицо, и внутри все кипит. — Эракович, — зову. — Мм? — он не поднимает головы. — Ты чего сегодня такой молчаливый? — Сам же сказал “не пизди, читать мешаешь”, — он пожимает плечами. — Тебя не поймешь. — Сказал, да, — соглашаюсь. Встаю, подхожу к нему, сажусь на край его койки, аккуратно, чтобы не зацепить случайно почти собранную мозаику на полу. — Слушай… — Чего тебе? — он наконец поднимает голову, смотрит на меня. В его глазах — обычное спокойствие. Ни тени того, что происходило между нами в другие вечера. — Ты… — я запинаюсь. Слова не идут. Опять. — Ты не хочешь… — Не хочу чего? — он откладывает ребусы, складывает руки на груди. Смотрит на меня с легкой усмешкой. — Ну… — я чувствую, как горит лицо, как предательски колотится сердце. — Того же. Чего и раньше. Он усмехается, шире, чем обычно. — Ристич, подрочить тебе, что ли? — Не… — я сглатываю. — Я про… другое. Он поднимает бровь. Смотрит на меня долго, изучающе. — Что “другое”? — Ты знаешь, что, — я почти рычу. Меня бесит его усмешка, его спокойствие, его дурацкие вопросы, на которые он знает ответы. — Не прикидывайся дураком, Эракович. — А если прикинусь? — он наклоняет голову. — Что ты сделаешь? — Я… — я не знаю, что сказать. Злость поднимается изнутри, горячая, иррациональная. — Ты меня специально бесишь? — Специально, — он кивает. Я не выдерживаю. Я бью его. Не сильно — кулак скользит по плечу, Эракович даже не шевелится. Только смотрит на меня с тем же спокойным, бесячим выражением. — Ты чего, Ристич? — спрашивает тихо. — Не знаю! — я почти кричу. Не могу остановиться. Слова льются сами: горькие, злые, отчаянные. — Я не знаю, что со мной! Я хочу тебя, блядь! Хочу, чтобы ты меня выебал! И это бесит! Потому что я не должен этого хотеть! Потому что мне всегда нравились женщины! Потому что я здесь, в этой гребаной Тюрьме, и мой брат, возможно, никогда меня не найдет! А я сижу и думаю о том, как хочу твой хер в своей заднице! Какой же я ебанутый! Я замолкаю, дышу тяжело. Смотрю на него. Он не усмехается больше. Его лицо становится серьезным. Он смотрит на меня — долго, пристально, темными глазами, в которых нет ни насмешки, ни жалости. Только что-то тяжелое, внимательное. — Закончил? — спрашивает тихо. — Закончил, — выдыхаю. И замолкаю. Он смотрит на меня долго. Потом его лицо меняется, становится жестким. — Твой брат найдет тебя, — он говорит тихо. — Ты понял? — Понял, — выдыхаю. — А про остальное, — он хватает меня за ворот робы и рывком притягивает к себе. — Ты хочешь, чтобы я трахнул тебя? — Да, — он так близко, я забываю все другие слова. — По-настоящему? — Да. — Прямо сейчас? — Блядь, да! Он толкает меня на койку. Я падаю на спину, он нависает сверху, тяжелый, горячий. Его рот врезается в мой, грубо, жадно, без предупреждения. Я толкаю стон в его губы, потому что никогда не любил целоваться, но сейчас меня просто разрывает от этого. Его язык у меня во рту, его зубы кусают мою нижнюю губу, и я хочу, чтобы это никогда не кончалось. Он отрывается, стягивает с меня штаны одним рывком. Я слышу, как ткань трещит по шву. Мне похер. — Повернись, — он командует хрипло. Я переворачиваюсь на живот, вжимаюсь лицом в его подушку. Она пахнет им: табаком, потом, чем-то еще, что я уже узнаю, но я вдыхаю жадно, век бы только этим дышал. Слышу, как он возится, нащупывая что-то под матрасом. Потом раздается характерный щелчок. Я поворачиваю голову, смотрю через плечо. У него в руках тюбик смазки. Не самодельной, не той дряни, которую я видел у того же Матии. Настоящей. В хорошей упаковке. С пахнущим клубникой содержимым, запах ударяет в ноздри, сладкий, почти непристойный для этого места. В моей голове щелкает. Это смазка, новенькая, из секс-шопа. В Тюрьме. В красной зоне. Куда нельзя пронести ничего. А у него — есть. Он, блядь, готовился. Ждал. Знал, что я приду. — Ты… — я не могу выговорить. — Сука ты, Эракович. Он усмехается довольно. — Твоя сука сегодня, — поправляет. — Лежи. Он смазывает пальцы, прикасается ко мне. Я вздрагиваю от холода и неожиданности. Один палец входит легко — скользко, мягко. Второй — сложнее, но он не торопится. Растягивает меня, двигает пальцами, находит внутри место, от которого у меня тут же темнеет в глазах. — Блядь, — я выдыхаю в подушку. — Нравится? — Не останавливайся. Он добавляет третий палец. Теперь больно, все растягивается, жжется огненно, но это разбавляется короткими вспышками кайфа, когда он цепляет простату с каждым нажимом. И я хочу этого. Пиздец как хочу. Толкаюсь назад, навстречу пальцами. — Еще, — мычу. — Давай. — Хватит, — он вынимает пальцы. Слышу, как он спускает штаны. Как смазывает себя, очередной щелчок тюбика, влажный звук. Потом его руки ложатся на мои бедра, сильные, уверенные, да, господи, да, наконец-то. — Не пожалей потом, — он говорит. — Не пожалею. И он входит. Одним толчком, но не глубоко. Я кричу в подушку. От боли, от неожиданности, от того, как это много сразу. Он огромный, он не торопится, но проникает настойчиво, раскрывает меня, заполняет всего. Я царапаю ногтями матрас, сжимаю зубами ткань наволочки, чтобы не заорать снова. — Блядь, — рычит он сверху. — Охуеть ты узкий. Он не двигается. Дает мне привыкнуть. Я чувствую, как пульсирует его член внутри меня. Как бьется его сердце прямо во мне. Тепло разливается оттуда, от места нашего соединения, по всему моему телу. — Двигайся, — выдыхаю. — Уверен? — Да, блядь, уверен! Он двигается. Резко, грубо, глубоко. Каждый толчок — до основания, каждое движение назад вырывает из меня стоны. Боль не уходит, но к ней почти сразу примешивается что-то горячее, что расползается откуда-то изнутри, из самой глубины моего тела. Он хватает меня за волосы, тянет голову назад, выгибает спину. Другой рукой сжимает мое бедро, вбивается в меня так, что койка скрипит и стонет. — Тише, — рычит в ухо. — Услышат. Я глушу в подушке отчаянные стоны. Он двигается ритмично, мощно. Его член скользит внутри, то и дело касаясь того самого места, от которого у меня перехватывает дыхание, от которого я готов кончить прямо сейчас. — Сильнее, — я мычу. — Да, еще. Он ускоряется. Его бедра врезаются в мои ягодицы с мокрым, грязным звуком. Сладкий запах клубники смешивается с запахом пота и секса, становится почти тошнотворным — и невозможно возбуждающим одновременно. Оргазм накрывает внезапно. Как обвал. Как удар под дых. Мое тело выгибается дугой, из горла вырывается приглушенный крик. Я кончаю, без единого прикосновения к члену, только от его движений, от его члена внутри меня, от того, как он трахает меня жестко и глубоко. Никогда. Никогда в жизни я не испытывал такого. — Блядь, — он выдыхает. — Охуеть. Делает еще несколько резких, добивающих толчков, превращая мои судороги в почти болезненное, но идеально сладкое продолжение пика, и выходит, кончая, кажется, себе в ладонь. Потом падает рядом, раскинувшись на койке. Я лежу на животе, дрожу, задыхаюсь и не могу пошевелиться. Чувствую, как саднит там, где он был. — Ну как? — спрашивает он хрипло. — Так, как хотел? Поворачиваю голову, смотрю на него. Его лицо мокрое от пота, глаза темные, губы припухшие от моих укусов. — Да, — я отвечаю честно. — Хотя нет. Лучше. Гораздо. Он усмехается. — А смазку… — я все еще не могу отпустить. — Где ты взял смазку? В Тюрьме? Тоже попросил? Он отводит взгляд. Потом снова смотрит на меня — с вызовом. — Да. — И дали, — повторяю. — Как мозаику. Как яблоки. Как сигареты. Как книгу. Он молчит. — Ты готовился, — говорю, не вопрос — утверждение. — Ждал, что я приду. Он усмехается, криво, почти виновато. — Ждал, — говорит. — Долго. Охуеть ты тормоз, Ристич. Я смотрю на него. На его татуировки, на его красные губы, на его глаза, в которых сейчас нет ни насмешки, ни вызова. Только что-то теплое, почти нежное. — А ты сука, Эракович, — говорю. — Зато теперь точно твоя, — он притягивает меня к себе. Я утыкаюсь носом ему в шею. Пахнет потом, сексом, табаком и клубникой, той самой, из тюбика. Закрываю глаза. Внутри — тишина. Впервые за двадцать один день. И я улыбаюсь.