Шафер с ароматом опоздания

Сеул в ту ночь тонул в плотном осеннем дожде. В небольшом, пропахшем дымом и уютом ресторанчике у дома, где на столах вечно путались пустые бутылки из-под соджу, сидели двое. Чон Хосок и Ким Намджун были друзьями настолько долго, что их запахи — терпкий табак и старая бумага — казались окружающим чем-то единым. — Намджун-а, — Хосок с грохотом поставил стопку на деревянный стол. — Мой любимый муж сегодня сказал, что у нас получилось. У меня будет альфа. Я чувствую это своим нутром. Намджун, который до этого задумчиво разглядывал дно своего стакана, вдруг просиял так, что, казалось, в баре стало светлее. — Ты не поверишь… Мой Джин вчера заявил то же самое. Мы планировали это полгода, Хосок. Полгода графиков, витаминов и высчитывания циклов. Они рассмеялись — громко, по-хозяйски, как могут только два счастливых будущих отца. — Послушай меня, — Хосок подался вперед, понизив голос до заговорщического шепота. — Наши дети не просто будут дружить. Они будут… ну, знаешь. Одним целым. Мы построим дом с общим двором. Мы отдадим их в один садик. Я хочу, чтобы они не знали мира друг без друга. — А если они оба будут альфами? — усмехнулся Намджун. — Весь Сеул на уши поставят. — А если альфа и омега? — Хосок подмигнул. — Представь: наши семьи объединятся официально. Мы же тогда вообще никогда не расстанемся. Они ударили по рукам, скрепляя этот «договор» очередной порцией алкоголя. Это была не просто пьяная болтовня — это был план захвата мира любовью и дружбой. 1 сентября. В этот день небо над Кореей было пронзительно синим. В палате частной клиники раздался первый крик — требовательный, мощный, заставляющий медсестер невольно выпрямить спины. Чон Чонгук ворвался в этот мир на две недели раньше срока, словно ему не терпелось начать свою жизнь. У него были крошечные, но уже сильные кулачки и взгляд, который даже в первые часы жизни казался сосредоточенным. — Настоящий альфа, — гордо прошептал Хосок, прижимаясь лбом к стеклу в отделении для новорожденных. 30 декабря. Прошло четыре месяца. Сеул засыпало снегом, город светился рождественскими огнями. В той же самой клинике, в соседней палате, было удивительно тихо. Ким Тэхен появился на свет почти бесшумно. Он не кричал, а лишь удивленно хлопал длинными ресницами, разглядывая снежинки за окном. Он пах едва уловимой, морозной вишней — нежный, хрупкий омега, который с первой секунды заставил сердце Намджуна сжаться от нежности. Через час в палату ворвался Хосок, держа на руках четырехмесячного Чонгука, закутанного в сто слоев теплой одежды. — Ну что? Покажи мне его! — громко прошептал он. Намджун осторожно приподнял сверток с Тэхеном. Чонгук, который обычно капризничал в новой обстановке, вдруг затих. Его пухлая ручка высунулась из комбинезона и случайно (или нет?) задела крошечную ладонь Тэхена. Тэ в ответ обхватил палец Чонгука своей маленькой ручкой и впервые за свою короткую жизнь слабо хныкнул во сне. — Ты видишь это? — Намджун сглотнул ком в горле. — Они уже… они уже нашли друг друга. — 1 сентября и 30 декабря, — подытожил Хосок, глядя на эту картину. — Начало осени и конец зимы. Они заполнят собой весь год, Джун-а. Весь год и всю нашу жизнь. Родители еще не знали, что эта идиллическая картина — лишь затишье перед бурей. Они не знали, что Чонгук будет съедать все овощи из тарелки Тэхена, чтобы тот не расстраивался. Что Тэхен будет рисовать на обоях в комнате Чонгука, а тот будет брать вину на себя. Что их дружба станет для них и величайшим даром, и самым страшным проклятием. Но в ту ночь, под звук падающего снега, два отца были абсолютно счастливы. Их план сработал идеально. Слишком идеально.

***

Слова Хосока и Намджуна о «неразлучности» оказались пророческими с угрожающей точностью. С момента первой встречи в роддоме, где крошечный Тэхен схватил палец Чонгука, они были будто приклеены друг к другу. Чонгук был первым во всём. Первым сел, первым пополз, первым поднялся на ноги. Он еще плохо держался на ногах, но уже тянул за собой крошечную, неловкую фигурку Тэхена. Если Чонгук падал, Тэхен, привязанный к нему невидимой нитью, мешком летел следом. В одиннадцать месяцев Чонгук, пошатываясь, доковылял до тарелки с едой, а через секунду к нему присоединился Тэхен, который, вместо того чтобы есть свою кашу, открыл рот, ожидая, пока Чонгук запихнет ему ложку. — Он будет его кормить до самой свадьбы, — смеялся Хосок, наблюдая за этим. — До их свадьбы, — мечтательно добавил Намджун, а их омеги лишь закатывали глаза, уже привыкшие к этому странному, старому спору. Семейные альбомы двух семей были неотличимы. На каждой фотографии — один и тот же сценарий: Чонгук спит, обхватив Тэхена, как любимую игрушку, хоть Тэхен в два раза больше его плюшевого зайца. Чонгук держит в одной руке игрушечную машинку, а в другой — руку Тэхена. Чонгук пытается накормить Тэхена песком из песочницы, а Тэхен, широко раскрыв глаза, кажется, искренне этому не сопротивляется. Они оба сидят в одном тазике, хотя туда еле помещался один. Они оба наряжены в одинаковые костюмы на Хэллоуин. И чем дальше листали альбом, тем больше замечали как дети не отводят глаз друг с друга. Когда они перешли от милых падений к осознанному хулиганству, нервы родителей заиграли новые мелодии. — Мои новые обои! — кричал Джин, обнаружив, как Тэхен старательно рисует на белой стене дом, в то время как Чонгук держит его за руку, вдохновенно кивая. — Мой шкаф! — вздыхал Хосок, когда Чонгук и Тэхен каким-то чудом разобрали книжный шкаф, чтобы построить «крепость». Часто бывало так, что родители заговаривались, а потом понимали, что слышат подозрительную тишину. — Где дети? — шепчет Джун. — Чонгук, Тэхен! — зовёт Хосок. Тишина. И тут из-за угла раздается грохот. В одной комнате они обнаруживают Чонгука, замазанного краской с головы до ног, и Тэхена, который сосредоточенно рисует на его лбу усы. — Он мне помогает! — гордо заявляет Чонгук. — Он хочет быть котиком, — серьезно добавляет Тэхен. Несмотря на все проказы, родители не могли сердиться надолго. Каждый раз, когда Чонгук первым протягивал свою конфету Тэхену, или когда Тэхен делился своим единственным фломастером, становилось понятно: это не просто дружба. Это была какая-то космическая связь. Первый класс стал настоящим испытанием их усидчивости и терпения. Для двух вихрей просидеть пол часа молча, слушая учителя, было невозможно. Да еще и за раздельными партами! Зато на переменах они вновь держались за руки, важно проходя по школьным коридорам. Их парочка заинтересовала не только одноклассников, но и привлекла внимание старших классов. Тэхен часто отдавал Чонгуку мясо на обеде, потому что не понимал зачем ради куска еды убивать живое существо, а альфа в это время бегал с подносами, принося и унося тарелки. Чонгук быстро стал звездой всех школьных спортивных состязаний. Неважно, будь то бег или борьба. Он был быстрым, сильным, неутомимым. Его имя скандировали на футбольных матчах, а он, забив очередной гол, первым делом искал глазами Тэхена на трибунах. Тэхен же, хотя и не блистал на физкультуре, был магнитом для людей. У него был заразительный смех, острый ум и талант видеть красоту там, где другие проходили мимо. Он мог часами рисовать на полях тетрадей, превращая скучные уроки в галерею сюрреалистических образов. Все хотели дружить с Тэхеном, но все знали, что его «постоянное место» было рядом с Чонгуком. Их вайб был легендарным. Один начинал фразу, другой заканчивал. Они одновременно отвечали на вопросы учителей, иногда к их собственному удивлению. Они могли переговариваться одними взглядами через весь класс, понимая самые сложные шутки. Если Чонгук был голоден, Тэхен доставал из рюкзака запасной снек. Если Тэхену было грустно, Чонгук неловко похлопывал его по плечу и тут же отпускал какую-нибудь глупую шутку, от которой Тэхен тут же начинал хохотать. Несмотря на очевидное, парни упорно отрицали любую романтическую подоплеку. — Фу, Чонгук, ты потный! — морщил носик Тэхен после очередного футбольного матча. — А ты нюня, Ким! Вечно со своими рисульками! — огрызался Чонгук, тут же крепко обнимая его, чтобы никто другой не посмел обидеть его нюню. — Вы чего, встречаетесь, что ли? — выдавали иногда подозревающие неладное одноклассники. — Мы братья! Лучшие друзья! — хмурясь отвечал Чонгук. Тэхен лишь закатывал глаза и говорил: — Как противно! — закатывал глаза Тэхен, но тут же незаметно придвигался ближе, чтобы Чонгук мог приобнять его за плечо. Родители с улыбкой слушали их перепалки, но в глубине души надеялись, что братская любовь перерастет во что-то большее. Они видели, как Чонгук ревниво следил за каждым, кто слишком долго разговаривал с Тэхеном. И как Тэхен невольно искал одобрения в глазах Чонгука, прежде чем принять какое-либо решение. Их мир вращался друг вокруг друга, но они еще не были готовы это признать. Переходный возраст обрушился на Чонгука и Тэхена с силой тайфуна. Их тела менялись, голоса ломались, а запахи, которые до этого были лишь намеками, теперь заявляли о себе в полный голос, создавая вокруг парней невидимое, но ощутимое поле притяжения. Первым, кто начал меняться, был Чонгук. Его звонкий детский голос однажды утром выдал хриплый бас, а еще через несколько месяцев в воздухе вокруг него стал витать отчетливый, глубокий аромат сандала и дорогой кожи. Это был запах альфы — землистый, теплый, уверенный. Он сигнализировал о силе и стабильности. Тэхен же изменился чуть позже, но не менее драматично. Его тело стало чуть изящнее, черты лица приобрели мягкость, а его собственный аромат расцвел, словно летний сад — спелая, чуть терпкая вишня с легким оттенком весенней свежести. Это был запах омеги, сладкий и манящий. Естественно, первым, кто заметил эти изменения, был каждый из них. — Фу, Чонгук, ты пахнешь как старый шкаф моего деда! — фыркал Тэхен, демонстративно отворачиваясь, но незаметно делая глубокий вдох. — А ты, Ким, как дешевый освежитель воздуха, который купил мой отец, чтобы замаскировать запах кошачьих лотков! — парировал Чонгук, стараясь не выдать, как этот «освежитель» на самом деле кружит ему голову, заставляя инстинкты альфы буквально выть от желания прижаться ближе. Это стало их новой игрой, их способом отрицать очевидное. Вместо того чтобы признаться, что эти запахи заставляют их сердца биться чаще, а тела — неосознанно тянуться друг к другу, они превратили их в повод для язвительных, но совершенно безобидных подколок. Даже в подростковом возрасте они часто засыпали в одной комнате, иногда просто на полу после игрового марафона или учебы. Теперь, когда их запахи смешивались в воздухе, каждая такая ночь становилась пыткой и блаженством одновременно. Чонгук лежал, пытаясь контролировать свое дыхание, чтобы не вдохнуть слишком много вишневого аромата, который заставлял его тело гореть. Тэхен, притворившись спящим, наслаждался ощущением безопасности, исходящим от сандалового запаха Чонгука, и пытался убедить себя, что это просто братская привязанность. Чонгук, как и прежде, был звездой спорта. Но теперь, если какая-нибудь омега или бета слишком активно флиртовала с ним на трибунах, его взгляд инстинктивно искал Тэхена. А если он видел, как Тэхен смеётся с кем-то другим, особенно с каким-нибудь альфой из параллельного класса, на поле начиналась настоящая бойня. Он вымещал свою ревность в каждом броске, в каждом спринте, в каждом жестком подкате, заставляя тренера качать головой и приговаривать: — Слишком много тестостерона, Чонгук! Тэхен продолжал рисовать, но теперь его работы стали глубже, эмоциональнее. Чонгук был его первым и единственным критиком, хотя и самым некомпетентным. — Это что, цветок? Почему он такой кривой? — ворчал Чонгук, склонившись над эскизом. — Это метафора хрупкости человеческой души, Чон Чонгук! — возмущался Тэхен, но всегда ловил на себе внимательный, чуть отстраненный взгляд Чонгука, который, казалось, видел не просто кривой цветок, а всю боль и красоту, которую Тэхен вложил в рисунок. И в итоге, Чонгук всегда говорил: — Ну, выглядит... необычно. Мне нравится.  Их «бро» обнимашки стали гораздо дольше. Если Чонгук обнимал Тэхена после победы в матче, или Тэхен обнимал Чонгука, когда тот расстраивался из-за оценок, они задерживались в объятиях чуть дольше положенного. Их лица оказывались слишком близко, их запахи смешивались, и каждый раз им приходилось отскакивать друг от друга с неловким кхеканьем или притворным отвращением. — Фу, Чонгук, ты душишь! — Сам на меня навалился, Ким! За все годы их дружбы у Чонгука и Тэхена выработался целый арсенал секретных знаков, понятных только им двоим. Рукопожатие не было обычным приветствием. Их рукопожатие состояло из серии быстрых движений: легкое касание ладоней, щелчок пальцами, похлопывание по запястью и короткое сжатие. Оно менялось со временем, но всегда было уникальным и служило символом их нерушимой связи. Когда они выполняли его, это было как невидимая печать, подтверждающая, что они вместе, против всего мира. Самым мощным их секретным оружием был взгляд. Короткий, проницательный, он мог передать целую фразу. Взгляд Чонгука, который говорил: «Терпеть не могу этого идиота, давай сбежим». Взгляд Тэхена, который отвечал: «Уже бегу, только забери мой блокнот». Один такой взгляд мог заставить их обоих безмолвно расхохотаться посреди серьезного урока, вызывая недоумение у учителей и зависть у одноклассников. Еще у них были свои внутренние шутки и кодовые слова. «Ананасовый суп» мог означать «Надо срочно уходить, мне скучно». «Кролик-мутант» — «Слушай, у меня есть гениальная, но безумная идея». Школьные коридоры гудели слухами. Все видели, что происходит между Чонгуком и Тэхеном. То, как Чонгук всегда знал, где находится Тэхен, даже не видя его. То, как Тэхен автоматически прижимался к Чонгуку в толпе. То, как они поддерживали друг друга, даже если это означало идти против всех. — Они же встречаются, сто процентов, — шептали за спинами. — Но они же говорят, что просто друзья? — Ага, конечно. Хочу, чтобы меня любили так, как эти двое «дружат», — прилетает в ответ, на явную ложь. Только кто кому врет? Парочка врет окружающим или два друга врут друг другу? Их родители, Хосок и Намджун, наблюдали за этим с нескрываемой улыбкой. Они видели все эти «фу» и «противности», но также видели, как Чонгук несёт рюкзак Тэхена, а Тэхен поправляет воротник Чонгука перед выходом в школу. Они знали, что их план сработал. Просто их детям нужно было время, чтобы перестать строить стены и признать то, что было очевидно для всех остальных. Но пока они продолжали играть в свою игру, отрицая каждое прикосновение, каждый взгляд, каждый вдох, наполненный ароматом сандала и вишни. Ведь признать это означало бы изменить всё, и они оба еще не были готовы к этому шагу. Поступление в университет стало логичным продолжением их неразлучной истории. Не сговариваясь, они подали документы на смежные факультеты и, естественно, оказались в одной общаге, в комнатах по соседству. Их тандем быстро стал легендой кампуса: Чонгук — спортивный альфа и душа любой тусовки, Тэхен — творческий гений с глазами, полными звезд, и улыбкой, способной растопить лёд. Их динамика в универе была до смешного, до болезненного, похожа на отношения. На вечеринки они всегда приходили вместе. Чонгук, как магнитом, притягивал к себе внимание, но его взгляд всегда ненавязчиво следил за Тэхеном. Если какой-нибудь альфа пытался слишком настойчиво флиртовать с Тэхеном, Чонгук появлялся рядом с олимпийским спокойствием, слегка опирался на него, и его сандаловый запах тут же вытеснял чужой, посылая недвусмысленный сигнал: «Занято». А когда к Чонгуку клеились омеги, Тэхен, со своей стороны, умело вклинивался в разговор, переключая внимание на себя или просто уводя Чонгука под предлогом: «Ой, мне же нужно тебе что-то показать!». Чонгук по-прежнему был звездой университетской команды. Тэхен же, хоть и не понимал всех тонкостей игры, всегда сидел на трибунах. — Чонгук, давай! — его громкий крик был слышен даже сквозь рёв толпы. И после каждой победы, Чонгук первым делом обнимал Тэхена, игнорируя восторженных фанаток. Вместе они зубрили конспекты, готовясь к экзаменам, валялись на траве, поедая рамен, и проводили ночи напролёт, играя в приставку. Их комнаты были открыты друг для друга 24/7. В воздухе их общих пространств всегда витал тонкий, но узнаваемый аромат — идеальное смешение сандала, кожи и спелой вишни. — Чонгук, ты снова пахнешь, как будто неделю не мылся, и твой дед умер в твоем шкафу, — шутил Тэхен, принюхиваясь, пока они шли по коридору. На самом деле, этот запах был для него родным и утешающим. — А ты все такой же сладкий, что у меня скоро диабет разовьётся. Не дай бог меня укусит пчела, думая, что я тут к цветочку прижался, — язвил в ответ Чонгук, внутренне тая от вишневого аромата, который стал для него домом. На третьем курсе их нерушимый мир дрогнул. Появился Сумин. Он был на год старше, учился на архитектурном, всегда опрятный, вежливый до приторности, и его запах был тонким и приятным — легкий аромат розы с нотками свежескошенной травы. Безопасный альфа, как про себя отметил Тэхен. Он был полной противоположностью взрывному, иногда грубоватому, но такому манящему Чонгуку. Тэхену было двадцать лет. Двадцать лет он ждал. Ждал, когда Чонгук перестанет называть его «нюней» и «цветочком», когда перестанет прятать свои чувства за колкими шутками, когда признает то, что было написано на их лицах и в их запахах. Но Чонгук молчал. Он оберегал его, защищал, делился всем, но никогда не переходил черту. И Тэхен устал. Устал от неопределенности, от внутренней боли, от страха. Он боялся. Ужасно боялся, что если он сам сделает первый шаг, если признается Чонгуку в своих чувствах, а тот его не любит… он потеряет единственного по-настоящему близкого человека. Потерять Чонгука было равносильно смерти. Поэтому, когда Сумин начал проявлять к нему знаки внимания — вежливые, ненавязчивые, но искренние — Тэхен поддался. Он начал встречаться с Сумином. Не потому что был влюблен. А потому что это было безопасно. Это был способ заглушить боль ожидания, дать себе надежду на хоть какое-то будущее, пусть и без Чонгука. Для Чонгука это был удар под дых. Впервые в жизни он почувствовал, как мир рушится под ногами. Видеть Тэхена рядом с другим альфой, ощущать чужой запах свежей травы, смешивающийся с родной вишней, было невыносимо. Его внутренний альфа ревел, требуя разорвать этого Сумина в клочья, вернуть своего омегу, пометить его, чтобы никто даже не смел приближаться. Но Чонгук боялся не меньше Тэхена. Боялся разрушить то, что у них было. Боялся, что его собственная нерешительность, его неумение выражать свои чувства иначе, чем через тычки и шутки, привело к этому. Он любил Тэхена так долго, так отчаянно, что мысль о его потере была нестерпимой. Если он признается, а Тэхен не ответит взаимностью, они уже никогда не смогут быть прежними. А быть просто друзьями, но рядом с Тэхеном, было для него лучше, чем не быть рядом вообще. Поэтому Чонгук заставил себя улыбаться. Широко, иногда даже чуть безумно. Он первым подошел к Сумину, когда тот держал Тэхена за руку на университетском дворике. — Сумин, да? Приятно познакомиться, я Чонгук, его лучший друг, — он протянул руку, его улыбка была натянутой. — Привет, Чонгук. Тэхен о тебе много рассказывал, — Сумин пожал его руку, чуть крепче, чем требовалось. Чонгук сжал его плечо, на его лице по-прежнему играла фальшивая улыбка. — Слушай, Сумин, — его голос стал чуть ниже, а глаза опасно прищурились. — Тэ для меня как брат. Очень дорог. Обидишь его — и я тебя закопаю. Так глубоко, что даже археологи не найдут. Понял? Тэхен, который все это время стоял рядом, смущенно хихикнул: — Чонгук! Прекрати! Сумин, он просто шутит! — Понял, Чонгук. Я не собираюсь его обижать, — Сумин тоже улыбнулся, но его глаза выдавали легкое беспокойство. Эта угроза стала их главной шуткой. Чонгук повторял ее при каждом удобном случае, в шутливой форме, при всех. Это была его защитная стена, его способ заявить права, не заявляя их открыто. За этой шуткой он прятал разбитое сердце, жгучую ревность и панический страх потерять Тэхена навсегда. А пока Чонгук молчал, омега продолжал держаться за свою безопасную соломинку, наблюдая, как их мир медленно, но верно меняется. Время шло. Сумин стал неотъемлемой частью жизни Тэхена. А дружба, которая была непробиваемым камнем долгие годы, начала давать трещины, заметные невооруженным глазом для всех, кто их знал. Воздух между Чонгуком и Тэхеном, всегда наполненный невидимыми искрами и родными запахами, теперь казался наэлектризованным, полным невысказанных обид и горьких сожалений. Их общие друзья, привыкшие видеть Чонгука и Тэхена неразлучными, первыми забили тревогу. — А где Тэхен? — спрашивали они Чонгука на вечеринках, когда тот приходил один или с кем-то из команды. — Он с Сумином, — Чонгук всегда отвечал с натянутой улыбкой, а в его глазах появлялась старая, знакомая боль, которую он так тщательно прятал. — А где Чонгук? — интересовались у Тэхена, видя его с Сумином в кафе или библиотеке. — Он, наверное, на тренировке или с кем-то из своих, — отвечал Тэхен, стараясь выглядеть равнодушным, но его взгляд ненароком устремлялся в сторону дверей. На лекциях они больше не сидели рядом. Чонгук теперь занимал место подальше, его сандаловый запах уже не смешивался с вишневым ароматом Тэхена так плотно. Вместо бесшумных переглядок, которыми они могли вести целый диалог, теперь была лишь пустота. Если раньше они вдвоём отшивали всех, кто пытался подойти, то теперь сценарий изменился. Тэхен, вежливо, но твёрдо отказывал альфам, которые пытались перетянуть его внимание от Сумина. Чонгук же, видя это, позволял другим омегам оставаться рядом. Сначала это были мимолетные интрижки, способ заглушить боль. Но постепенно вокруг Чонгука стали появляться омеги, которые задерживались дольше. Он не влюблялся, но позволял им быть рядом, делиться смехом, касаться его. Его запах сандала, обычно такой сосредоточенный, теперь стал более рассеянным, смешиваясь с цветочными или цитрусовыми нотами новых омег. Это был демонстративный жест, адресованный одному-единственному омеге, который так и не осмелился подойти. Сумин, который поначалу был просто вариантом, теперь стал настоящей константой в жизни Тэхена. Он был всегда рядом: подавал руку, когда они шли по скользкому тротуару, приносил кофе, когда Тэхен засиживался над проектами, слушал его долгие рассказы о живописи и философии. Его запах розы и свежескошенной травы стал привычным, безопасным фоном, на котором Тэхен пытался построить свою новую, спокойную реальность. Он даже начал замечать, что иногда тянется к Сумину, и это пугало его. Это было не то же самое жгучее притяжение, что к Чонгуку, но это было что-то. Хосок и Намджун, которые так радовались дружбе детей, теперь не могли не заметить перемен. — Что-то Чонгук не звонит Тэхену, — заметил Намджун, глядя на экран телефона, где уже несколько дней не было их совместных селфи. — И Тэхен редко упоминает Чонгука, — добавлял Хосок. — Все Сумин да Сумин. Они пробовали осторожно расспрашивать. — Как там Чонгук? Все такой же непоседа? — спрашивал Хосок Тэхена. — Ага, все такой же. Наверное, с новым омегой, — небрежно отвечал Тэхен, отводя взгляд. Когда они спрашивали Чонгука о Тэхене, он лишь пожимал плечами. — Нормально все у него. С Сумином он. Главное, чтобы тот его не обижал. А то закопаю. Эта шутка про закапывание теперь звучала не так уж и весело. В ней чувствовалась скрытая угроза, а порой и боль. Хосок и Намджун видели и чувствовали гораздо больше, чем их сыновья показывали. Они видели потухший огонек в глазах Чонгука и натянутую вежливость Тэхена. Они понимали, что их мальчики строят стены друг от друга, и это было опасно. Несмотря на внешнее отдаление, невидимые нити между Чонгуком и Тэхеном все еще существовали. Чонгук инстинктивно чувствовал, когда Тэхену было грустно, даже если тот был на другом конце кампуса. Его собственное настроение ухудшалось, он становился более раздражительным.Тэхен, когда ему было плохо, по привычке тянулся к телефону, чтобы написать Чонгуку, но потом останавливался, вспоминая, что теперь у него есть Сумин, и эта привычка уже не уместна. Иногда они случайно сталкивались в коридорах. Их взгляды встречались, и на мгновение мир вокруг замирал. Эти моменты были наполнены такой сильной, невысказанной эмоцией, что окружающие инстинктивно отводили глаза, чувствуя себя незваными гостями на чьем-то личном поле битвы. Сандаловый запах Чонгука становился гуще, а вишневый Тэхена — слаще, но тут же рассыпался на тысячи осколков под напором розы Сумина, который, как правило, маячил где-то рядом.

***

Выпускной. Воздух был пропитан запахом надежды, эйфории и предвкушения будущего. Но для Чонгука и Тэхена это был еще и запах расставания, окончания чего-то очень важного, что они так и не смогли назвать своими именами. Они стояли в толпе, окруженные смеющимися однокурсниками, но между ними была пропасть, заполненная невысказанными словами и упущенными возможностями. Во время церемонии они сидели в разных рядах. Чонгук краем глаза видел Тэхена, сияющего в своей мантии, а рядом с ним — Сумина, который нежно поглаживал его по руке. Сердце Чонгука сжималось в болезненном спазме. Его запах сандала, обычно такой уверенный, становился тяжелым, почти давящим, от внутренней борьбы. Он улыбался друзьям, принимал поздравления, но чувствовал себя опустошенным. Тэхен, в свою очередь, старался не смотреть в сторону Чонгука. Присутствие Сумина давало ему чувство защищенности, отвлекало от жгучего ощущения пустоты, которую он чувствовал, не находя знакомого, родного сандалового аромата рядом. Он ловил на себе взгляды других альф, комплименты, но ничто не могло заглушить тонкий звон отчаяния внутри. На прощальной вечеринке они лишь обменялись натянутыми улыбками. — Поздравляю, Гуки, — сказал Тэхен, и его голос звучал неестественно спокойно. — И тебя, Тэ. Удачи в твоих… художественных делах, — ответил Чонгук, стараясь не смотреть на Сумина, который стоял рядом с Тэхеном. Это было их последнее официальное общение как лучших друзей. Каждый пошел танцевать со своими спутниками, наблюдая друг за другом через толпу, через мерцание огней, через призму упущенных шансов. После выпускного их жизни действительно разлетелись в разные стороны. Чонгук погрузился в работу, строя карьеру в спортивном менеджменте, добиваясь успеха с упорством, которое только усилилось от его внутренней боли. Он встречался с разными омегами, но ни один из них не задерживалась надолго, ни один не мог занять место, которое всегда принадлежало Тэхену. Он стал еще более замкнутым, хотя и сохранял внешнюю дружелюбность. Тэхен нашел работу в галерее, занимался искусством, погружался в творческие проекты. Сумин остался рядом, его спокойное и надежное присутствие стало опорой. Они официально встречались, строили планы, их жизнь казалась гармоничной и правильной. Но по ночам, когда Сумин спал рядом, Тэхен иногда ловил себя на мысли, что чего-то не хватает. Какой-то остроты, какой-то искры, того самого ощущения дома, которое он когда-то испытывал только рядом с Чонгуком. Их контакт свелся к редким телефонным звонкам по праздникам и неизбежным семейным ужинам. Родители Чонгука и Тэхена, зная о их многолетней дружбе, продолжали устраивать общие посиделки. И на эти ужины Тэхен всегда приходил с Сумином. Это стало настоящей пыткой для Чонгука. Он сидел за столом, его внутренний альфа ревел от несправедливости. Вот он, Сумин, сидит рядом с его Тэхеном. Сумин, чей запах розы смешивался с вишневым ароматом Тэхена, создавая новую, чужую композицию, которая разрывала Чонгука изнутри. Сумин держал Тэхена за руку под столом, шептал ему что-то на ухо, заставляя Тэхена смеяться — тем самым смехом, который раньше был зарезервирован только для Чонгука. Чонгук же продолжал вежливо улыбаться. Его улыбка была широкой, как всегда, но глаза оставались холодными, почти пустыми. — Сумин, ты сегодня хорошо выглядишь, — говорил он, его голос был ровным, без единой фальшивой нотки, хотя внутри все сжималось. — Спасибо, Чонгук, — Сумин всегда отвечал с легким превосходством. Чонгук всегда внимательно слушал, как Тэхен рассказывает о своей работе, о новых проектах, задавал вопросы, но только те, что не касались личного. Когда родители с легкой грустью или надеждой, спрашивали: — Чонгук-а, ты так отдалился от Тэхена. А ведь вы были неразлучны! Чонгук всегда отвечал с той же вежливой, чуть болезненной улыбкой: — О чем вы? Мы с Тэхеном по-прежнему самые близкие друзья. Просто у каждого теперь своя жизнь. Но он всегда будет моим лучшим другом. Самым-самым. Каждое это слово было для него как удар ножом. Он лгал. Лгал им, лгал Тэхену, но больше всего лгал себе. Лучшие друзья. Это было единственное определение, которое они смогли дать своим отношениям, и теперь оно душило его. Тэхен, слыша это, каждый раз чувствовал укол в сердце. Он знал, что Чонгук лжет, знал, что они не просто друзья, но эта ложь была для него своего рода защитой. Если Чонгук не готов признать правду, то и он не мог. Он цеплялся за Сумина, за его стабильность, за его безопасный запах розы, пытаясь убедить себя, что это то, что ему нужно. После каждого такого ужина Чонгук шел домой и одиночество давило сильнее, чем когда-либо. Он срывался на тренировках, работал до изнеможения, лишь бы заглушить боль. Тэхен же возвращался с Сумином, но в его душе оставался горький осадок и невыносимое чувство потери, которое ни Сумин, ни его роза не могли заполнить. Они были самыми близкими друзьями, которые шли разными дорогами, и эта дорога вела их все дальше друг от друга, оставляя позади разбитые сердца и невысказанные признания. Прошли годы. Чонгуку и Тэхену по 27. Оба успешны, оба невероятно красивы, каждый в своей сфере. Чонгук стал уважаемым спортивным агентом, его имя на слуху. Он обзавелся недвижимостью, машинами, но его квартира по-прежнему пахла только сандалом, без намека на чье-либо еще присутствие. Он научился мастерски скрывать свою боль за едким юмором и показной беззаботностью. Никто из его окружения, кроме, возможно, родителей, уже не догадывался о глубине его чувств. Тэхен, в свою очередь, превратился в известного арт-критика и куратора галерей, его работы выставлялись, а имя мелькало в светской хронике. Он и Сумин жили вместе, их отношения казались идеальными со стороны – спокойными, стабильными, без драм. Сумин, менеджер в крупной компании, был надежным и внимательным партнером. Их квартира была наполнена ароматами вишни, розы и свежескошенной травы, символизируя их совместную жизнь. Тэхен научился быть счастливым по умолчанию, убеждая себя, что это и есть настоящая любовь. Изредка они пересекались на встречах с общими друзьями из школы и университета. Эти встречи были наполнены ностальгией, шутками о прошлом, но все это было поверхностно. Их детская связь казалась чем-то далеким, наивным, оставшимся в юности. Они общались как старые, хорошие приятели. — Чонгук-а, ты как всегда в форме! — Тэхен улыбался, когда Чонгук показывал свои накачанные бицепсы. — Тэ, а ты все так же любишь яркие рубашки? — поддразнивал Чонгук, отводя взгляд от слишком соблазнительной линии шеи Тэхена. Их запахи, сандал и вишня, все еще узнавали друг друга, но теперь они не смешивались, а лишь мимолетно касались, прежде чем их поглощали другие ароматы – розы Сумина, чьи-то духи, запахи еды и напитков. Каждый раз, видя Тэхена с Сумином, Чонгук чувствовал, как что-то внутри него каменеет еще сильнее. А Тэхен, видя Чонгука, окруженного вниманием, чувствовал странную смесь ревности и облегчения. Они были мастерами притворства. Каждый из них отстроил вокруг себя крепость из успеха, внешнего благополучия и фальшивой дружбы, чтобы не дать миру увидеть, что их сердца все еще не зажили. Обычный вторник. Осенний, промозглый вечер. Чонгук, как обычно, после тяжелого дня оказался в спортзале. Ему всегда помогало выплеснуть гнев и боль через физические нагрузки. Он был на беговой дорожке, когда телефон в кармане вибрировал, сигнализируя о новом сообщении в общем чате бывших однокурсников. Обычно там были безобидные мемы или обсуждения новостей. Но сегодня было иначе. Чонгук взял телефон, вытирая пот со лба. В чате висел PDF-файл. Отправитель Ким Тэхен. Альфа открыл файл. И его мир остановился. Черным по белому, элегантным шрифтом, на фоне нежных акварельных цветов: «Ким Тэхен и Пак Сумин с радостью приглашают вас разделить с ними начало новой главы. Свадебная церемония состоится… » И чуть ниже, мелким шрифтом, словно издевка судьбы: «Шафер со стороны Ким Тэхена: Чон Чонгук». В глазах Чонгука потемнело. Воздух в спортзале стал густым и тяжелым. Он смотрел на экран, а цифры и буквы расплывались перед глазами. Шафер. Он. Тэхен выбрал его быть шафером на своей свадьбе. Это был самый жестокий удар, который он мог получить. Его руки задрожали, но Чонгук просто сидел на скамейке, поглощенный черно-белым уведомлением, чувствуя, как мир вокруг него, вся его тщательно выстроенная иллюзия, рушится на миллиарды осколков. В это время в общем чате творился настоящий хаос. Сообщение с файлом моментально вызвало цунами эмоций. Первые секунды — ошеломленное молчание. Потом посыпались сообщения:«ОГО!», «Вот это новость!», «Наконец-то!». Но вскоре началась паника. Кто-то из более внимательных друзей, вспомнив негласную динамику между Чонгуком и Тэхеном, удалил свой предыдущий восторженный комментарий. А затем обрушились звонки. Куча звонков. «Чон! Это правда?!», «Ты давно знаешь?», «А я думал, что буду на вашей свадьбе гулять». Но Чонгук ничего не слышал. Он сидел, уставившись в экран, в его ушах звенело, а перед глазами стоял образ Тэхена в свадебном костюме, стоящего у алтаря с Сумином. Пять минут. Долгих, мучительных, бесконечных пять минут. Чонгук ощущал вкус металла во рту, его дыхание было прерывистым и мелким. Но он был Чон Чонгуком. Альфой. Он не должен сломаться. Не сейчас. Он сделал глубокий, дрожащий вдох. Выпрямился. На лице появилась привычная маска. Та самая, которая помогала ему выживать все эти годы. Он зашел в чат. Увидел удаленные сообщения, панику. Вскинул бровь. Его пальцы, хоть и слегка дрожащие, быстро набрали текст. «Ну, наконец-то, Тэ! Я уже думал, ты до 30 будешь в девках сидеть. С меня лучший мальчишник!» Сообщение было отправлено. Идеально. С юмором. Без единого намека на боль. С абсолютным отрицанием всего, что он чувствовал. Чонгук встал, выключил телефон и вернулся на беговую дорожку. Он бежал быстрее, чем когда-либо, пытаясь заглушить грохот рушащихся стен своего мира. Он будет шафером. Он будет стоять рядом. Он будет улыбаться. Он сыграет свою роль. И никто, абсолютно никто, не узнает, чего ему это будет стоить.