Набранный вами номер недоступен

После того как Минхо узнаёт, что стёр память, многое встаёт на свои места. Но самый главный вопрос остаётся без ответа: зачем? Зачем он это сделал? Сообщение, оставленное самому себе, не даёт никаких подсказок — только сухие факты и глухую, безымянную боль, запечатанную в нескольких минутах аудиозаписи. Ответы есть только у Хёнджина, но встретиться с ним снова, посмотреть ему в глаза после всего, что случилось, Минхо не способен. И дело не только в вязком чувстве вины перед ним — а теперь ещё и перед Чаном. Дело в чём-то более глубоком и пугающем. В собственных чувствах. Хёнджин сейчас для него чужой. Сегодняшний Минхо не знает о нём ничего: кто он, что любит, кто его родители, чем он живёт, что чувствует, просыпаясь по утрам. Одна часть Минхо невозможно, до дрожи хочет это узнать. Но другая — та самая, трусливая и жалкая, которую он так старательно прячет от всех, — требует отступить. Отказаться от Хёнджина, от своих чувств, от самого себя. Если это всего лишь притяжение, стоит ли ломать жизни всем вокруг? Хёнджину, Чану и, может быть, даже себе? Стоит ли бороться за то, что никогда не должно было стать твоим? Минхо не знает ответов. Он чувствует себя слепым котёнком, выброшенным в огромный, незнакомый мир, — тыкается во все углы, но ничего не понимает. Единственный выход, который он видит, — снова пойти в клинику и встретиться с доктором Соном. В клинике всё так же, как в прошлый раз: мягкий свет, запах лаванды и медицинского спирта, смешанные в успокаивающий, почти церковный аромат, тихий гул кондиционера под потолком. Сегодня доктор Сон встречает его с улыбкой, как старого знакомого. Минхо больше не испытывает к нему злости — та перегорела, оставив после себя только усталость, серую, как пепел. — Что вас снова привело сюда, Минхо-сси? — спрашивает доктор, складывая руки на коленях. Его голос звучит мягко, почти по-отечески. — Я хочу знать, что случилось. Мне нужно вернуть эти чёртовы воспоминания во что бы то ни стало. — Минхо сжимает ручки кожаного кресла до побелевших костяшек. В горле застревает ком — то ли боли, то ли обиды на самого себя. — Боюсь, это уже невозможно. Я предупреждал, что процедура несёт риски и вернуть воспоминания не получится. Вы подписали бумаги, зная это. — Но почему? Почему я это сделал? Есть хоть одна причина, по которой человек в здравом уме станет стирать часть своих воспоминаний? Уничтожать огромный кусок собственной жизни, как будто это мусор? Доктор Сон смотрит на него с нескрываемым сожалением. — Есть, конечно. Я понимаю ваши чувства, но у всего есть причина. Люди приходят сюда со своей болью, а уходят без неё. Только знаете, что появляется на месте той боли? Пустота. Большинство готовы с ней мириться, лишь бы не чувствовать. Вы были таким человеком. — Он делает паузу. — Вернее, мне так казалось. — Что же такого сделал Хёнджин, что я не мог это вынести? — у Минхо это просто не укладывается в голове. Доктор Сон улыбается — грустно, в уголках его глаз проступают морщинки, глубокие, как трещины. — Хёнджин не сделал ничего такого, чего не делают многие другие люди. Дело не в нём, а в вас. Когда я с вами поговорил тогда, в первый раз, я подумал, что процедура вам подходит. Она не решит вашу проблему, но и не испортит жизнь. Таких клиентов, как вы, у меня были десятки: закрытые, рациональные, живущие логикой, а не чувствами. Но я ошибся. Я должен это признать. Я не увидел вас настоящего — человека, который нуждался в Хёнджине гораздо больше, чем Хёнджин в вас. Только он помог вам соприкоснуться с той частью, от которой вы бежите. А я оказался бессилен. Но понял это лишь после того, как встретился с ним. Минхо ощущает, как с каждым словом доктора земля под ногами становится всё более зыбкой, словно песок, в который затягивает с головой. Он уходит из клиники, даже не попрощавшись с девушкой на ресепшене, погружённый в своё отчаяние, густое и вязкое. Ничего уже не изменить. Прошлый Минхо из-за своих страхов не оставил нынешнему выбора. Ощущение паршивое, липкое, как холодный пот на спине. Минхо заходит в ближайшую палатку и заказывает соджу. Внутри пахнет кипящим бульоном, кунжутным маслом и жареным луком — запахи, которые обычно успокаивали его, теперь кажутся приторными и душными. Пить один он не привык, но сейчас ему нужно именно это. Перед глазами снова и снова всплывает обиженное, упрекающее лицо Хёнджина. Минхо становится больно — так больно, как быть не должно. Чувства не проходят. Чувства остаются, даже когда воспоминания выкорчеваны под корень, словно сорняк. Это не укладывается в голове, но то, что он чувствует к Хёнджину, не может быть просто страстью или физическим притяжением. В этом есть что-то ещё — то, чего Минхо никогда не испытывал ни к одному человеку за всю свою жизнь. Он сидит в дешёвой забегаловке, пьяный и потерянный, и почти готов поверить, что влюблён. Смешно и горько одновременно. Минхо снова наливает себе рюмку, снова выпивает. Одна, вторая, третья. Телефон сам оказывается в руке, и он набирает Джисону, просит забрать, потому что идти больше не может. Но вместо Джисона приезжает Чан. Смотрит на Минхо с такой жалостью и болью в глазах, что становится тошно. Минхо ненавидит себя — так, как никогда раньше. — Чанни-хён, выпей со мной! — требует он. — Принесите рюмку! — кричит официантке, и его голос срывается на хрип. — Господи, Минхо-я, ты же знаешь, я не пью крепкий алкоголь. — Заткнись и пей. — Минхо наливает ему, и Чан послушно выпивает, морщась. Какой же он идиот. Какой же он преданный, невозможный, бесконечно добрый идиот. — Лучше бы приехал Джисон. — И мне пришлось бы забирать два пьяных тела вместо одного. Минхо прыскает и снова пьёт, чокнувшись с Чаном. Они сидят молча, иногда перебрасываясь парой слов, пока Чан наконец не заговаривает первым: — Знаешь, мы с Хёнджином расстались. Неделю назад. Минхо опускает взгляд в стол, замечая, что скатерть блестит от жира. В грудной клетке разрастается боль — невозможная, распирающая, острая, как осколок стекла под рёбрами. Ему жаль, что Чану больно, и тяжело от мысли, что это из-за него. Минхо любит Чана и не хочет, чтобы его лучший друг страдал. Единственное, чего он сейчас хочет, — набить морду самому себе. Кулаки сжимаются, но внезапно его руку накрывает ладонь Чана. — Хватит, Минхо-я. Прекрати себя мучить. — В его голосе звучит усталость, глубокая, как река. — Я всё знаю. Знаю, что Хёнджин использовал меня, чтобы стать ближе к тебе. Знаю, что он меня никогда не любил и не полюбит. Наверное, я знал это уже давно, но не хотел себе признаваться. Он же такой… красивый, умный, глубокий. Я смотрел на него и думал: вау, такой парень обратил на меня внимание. — Бред. У тебя проблемы с самооценкой! — тут же выпаливает Минхо. Его искренне злят такие слова Чана, хочется отвесить ему затрещину, встряхнуть за плечи, заставить увидеть себя таким, каким видит его Минхо — надёжным, тёплым, настоящим. — Может быть, я не спорю. Но я не держу на него зла. Он просто боролся за своё счастье, как мог, как умел. Никто не показал ему, что можно по-другому. Мне его жаль. — Блядь, ты что, Мать Тереза — жалеть всех подряд? Чан улыбается так горько, что у Минхо щиплет в глазах. Только не сейчас. Они выходят в морозный январь. Улицы всё ещё в рождественских украшениях, хотя праздники давно прошли. Мигают гирлянды на витринах, и в воздухе пахнет снегом, выхлопными газами и чьим-то горько-сладким парфюмом — случайным, чужим, но отчего-то таким знакомым. Это Рождество Минхо провёл один, заперевшись в своей квартире с котами, не желая никого видеть. Чан шатается — ему и правда много не нужно, чтобы напиться. Минхо вспоминает, как они пили в юности, как он тащил Чана на спине домой и причитал, как аджосси. Это было не так уж и давно, даже десяти лет не прошло. Но Чан до сих пор оставался всё тем же Чаном. Если бы Минхо мог, он бы отдал своё счастье ему, потому что Чан как никто другой этого заслуживает. Пока Минхо вызывает такси, Чан повисает на его плечах и крепко обнимает. Он давно себя так не ведëт — всё же они выросли, и объятия Чан оставлял для особых случаев. Видимо, сейчас он и есть — этот особый случай. Минхо не знает, кому из них нужнее эти объятия — Чану или ему самому, — но с благодарностью их принимает. Они согревают и дарят надежду, что всё будет хорошо. Обязательно будет. У них обоих. Слёзы всё-таки срываются — предательски и совершенно подло. Минхо обнимает Чана в ответ и утыкается лицом в его куртку, только чтобы не разрыдаться окончательно. От Чана пахнет морской свежестью, потом и чем-то ещё — тёплым и домашним, как детство, как безопасность. Минхо только сейчас понимает, как сильно устал. Устал от своих чувств, от эмоций, от непонимания и полной беспомощности. Устал быть сильным, когда сил уже не осталось. Чан наверняка всё знает — и о слезах Минхо тоже, — но позволяет ему жалко скулить на своём плече. Он точно никому не расскажет и даже не припомнит в личном разговоре — таков уж Чан. Сам Минхо далеко не так великодушен. Они расстаются заполночь. Чана встречает Джисон, который сейчас живёт у него. Теперь понятно, почему к Минхо приехал Чан, а не сам Джисон. Минхо возвращается домой на такси, глядя на припорошенные снегом улицы. Яркие вывески и витрины магазинов за стеклом автомобиля сливаются в одно размытое жёлто-серое пятно, как акварель. Январь навевает на Минхо тоску, как никогда раньше. Снег за окном всё падает — тихо, равнодушно, заметая следы.

***

День за днём Минхо старается жить обычную жизнь. Привычную. Как раньше. Он работает, встречается с друзьями, ходит на ланчи с коллегами. Чан, Джисон и Ёнбок становятся для него той важной опорой, которая помогает ему держаться на плаву, и он позволяет им это. Кажется, впервые он разрешает себе опереться на других людей, а не уходит в себя страдать в одиночку, как загнанный зверь. А ещё Минхо продолжает ходить на сеансы к доктору Сону. Они мало говорят о Хёнджине — больше о чувствах Минхо. И он наконец-то начинает понимать, что с ним вообще происходит, что он чувствует. Позволяет себе соприкоснуться с этими чувствами — и не умереть от страха. Хотя всё равно страшно. А ещё страшнее говорить о них другим людям. Когда он впервые признаётся Джисону, что дорожит им, тот давится жареной курицей и чуть не погибает на месте. А потом просит повторить, но Минхо решает больше не рисковать — всё же для психики Джисона такие перемены могут быть травмирующими. С Чаном он так не экспериментирует, поэтому бросает ему просто скупое «спасибо» в сообщении, когда тот интересуется его состоянием, и напоминает, чтобы Чан тоже хорошо питался и заботился о себе. После этого Чан пытается ему дозвониться, но Минхо трубку не берёт — всё же к откровенным разговорам по душам он пока не готов. Хёнджина Минхо не избегает намеренно — тот сам пропадает из его жизни и жизни его друзей, как будто никогда и не существовал. Минхо не может о нём не думать: в голове роится миллион вопросов — почему они расстались, почему Хёнджин его как будто ненавидит, что вообще произошло между ними и почему они всё-таки были вместе. Но Минхо понимает, что, возможно, и сам не готов узнать ответы. Да и будет ли готов хоть когда-нибудь? Когда друзья приглашают его в клуб, он не отказывается. Доктор Сон советует ему почаще соглашаться, меньше анализировать и больше находиться в моменте. В принципе, Минхо так и живёт. Живёт моментом — и выходит неплохо. Нормально. До того самого момента, как он снова видит Хёнджина. Клуб встречает его знакомым гулом басов — низкие частоты пробираются под кожу, заставляя грудную клетку вибрировать. Пахнет кислым алкоголем, разгорячёнными телами и приторными духами, которые смешиваются в удушливый коктейль, висящий в воздухе плотной завесой. Лазерные лучи разрезают темноту на рваные полосы синего и красного, и в этом мелькании чужие лица кажутся размытыми, нереальными. Минхо не идёт к друзьям за столик. Он сворачивает к бару и заказывает виски со льдом. Пиво и коктейли сегодня отменяются — нужно что-то покрепче. Сердце бьётся быстрее, в горле нарастает ком. Первая реакция — избавиться от этих непонятных, смешанных чувств, которые снова настигают его, как прилив. Бармен, молодой парень с усталым лицом, сочувствующе улыбается. И Минхо понимает, что вся его растерянность отражается на лице. Раньше у него получалось это скрывать, но сейчас… Он чувствует себя куда более оголённым, уязвимым — словно с него сняли кожу заживо, и каждое прикосновение отдаёт болью. Хёнджина он замечает не сразу. Тот стоит у противоположного конца барной стойки, и свет прожекторов падает на него, выхватывая из темноты. Хёнджин выглядит иначе, и Минхо невольно теряется, застывает на месте, не в силах отвести взгляд. Тот одет скромно, будто старается не выделяться, но получается плохо. Волосы собраны в низкий хвост, простая свободная чёрная футболка, светлые джинсы. И всё равно он выделяется — потому что есть люди, не способные слиться с толпой. Их выдаёт всё: жесты, голос, смех. Его улыбка привлекает внимание каждого — или Минхо просто так кажется, потому что сам он с трудом может заставить себя отвернуться. Хёнджин сам к нему подходит. Минхо знает, что это он, даже не поворачиваясь: по ритму шагов, по сладковатому запаху парфюма — ваниль и что-то древесное, — по длинному, чуть дрожащему выдоху. — Если хочешь, я уйду, — тихо говорит он, и его голос почти тонет в грохоте музыки. Минхо качает головой. На самом деле он не хочет, чтобы Хёнджин уходил. Он хочет, чтобы тот остался, сидел рядом — просто чтобы ощущать его тепло и близость. Чёрт, снова. Волнение накрывает его с головой, как будто ему пятнадцать и он впервые влюбился. — Я просто подумал, что нам надо поговорить. Вернее, Джисон позвонил и сказал, что нам надо поговорить. Знаешь, он бесит. — Хёнджин усмехается. — Я тебя ревновал к нему. — Это глупо, — говорит Минхо, перекрикивая музыку. — Почему не к Чану? — Может, потому что ты однажды сказал, что мы с Джисоном похожи. — Неужели? — Минхо впервые поворачивается к нему. — Только не говори, что мы расстались из-за твоей ревности. — В том числе. — Ужасно. — Минхо накрывает лицо ладонями. — Это просто ужасно. — Да, это было ужасно. Полный пиздец, я бы сказал. — Наверное, клуб — не то место, где можно спокойно поговорить. Тут даже собственных мыслей не слышно. Пошли отсюда. Они выходят на улицу. Минхо идёт впереди, Хёнджин послушно следует за ним, и его шаги звучат эхом в пустом переулке. Они садятся в машину на подземной парковке рядом с клубом. И Хёнджин целует Минхо. Сразу. Горячо, глубоко, без шанса не ответить. И Минхо отвечает — так же страстно, обхватив его щеки ладонями, чувствуя под пальцами тепло кожи. Они оба наверняка знают, что это неправильно. Что им не следует этого делать. И всё равно снова сворачивают не туда — как будто эта дорога единственная, которую они знают наизусть. Перебираются на заднее сиденье и снова прилипают друг к другу. Хёнджин забирается к Минхо на колени, возится с молнией — его пальцы не слушаются, он явно нервничает. — Тише, — шепчет Минхо, заправляя прядь волос ему за ухо. — Не надо так торопиться. — Если я остановлюсь и включу мозг, то почувствую стыд и сожаления. А я не хочу этого чувствовать. — Я всё сделаю сам. Но ты можешь остановить меня в любой момент. — Минхо накрывает его руку своей ладонью. — Просто скажи. — И ты остановишься? — в голосе Хёнджина сквозят и надежда, и отчаяние. — А ты уже хочешь остановиться? Хёнджин усмехается грустно и качает головой. У Минхо заходится сердце от того, какой он трогательно-неловкий в своих чувствах, какой настоящий. Пока Минхо смотрит на такого искреннего и беззащитного Хёнджина, ему плевать, что было в прошлом и почему они расстались. Если есть это мгновение, где они вместе, где они оба сходят с ума друг от друга, — может, у них есть шанс? Хёнджин прикусывает губу и стонет, когда Минхо, справившись с молнией на ширинке, высвобождает его член. Он уже немного возбуждён. — Ты тоже, — требует Хёнджин и помогает ему, расстёгивая джинсы. Они снова целуются — медленно, глубоко, исследуя друг друга заново. Хёнджин на вкус такой же сладкий, наверное, пил какой-то коктейль. Минхо сносит голову — и от выпитого алкоголя, и ещё больше от раскалённого Хёнджина. Тот прикусывает его нижнюю губу, едва оттягивая, и стонет — громко, оглушительно в тесной тишине салона. — Блядь, хён, мне так хорошо, — сдавленно шепчет он, пока губы Минхо ласкают его шею, а ладонь скользит по их соединённым членам. — Вот так, не останавливайся. Минхо лижет ушную раковину, запускает вторую руку под футболку, находит сосок и сдавливает его между пальцев. Хёнджин постанывает и начинает ёрзать у Минхо на коленях, просит ускориться, без конца повторяет имя Минхо — как молитву, как заклинание. В груди разрастается жар, сердце колотится как сумасшедшее. Минхо так сильно любит Хёнджина, хоть и не может этого сказать, — но как ещё описать все те чувства, которые он испытывает рядом с ним? То удовольствие, которое разливается по телу от их поцелуев, от касаний Хёнджина? Это больше, чем страсть. Тело Минхо знает куда лучше, что делать: как доставить Хёнджину удовольствие, где поцеловать, а где погладить и сжать. Оно ведёт Минхо, заставляя мозг отключиться и отдаться чувствам и инстинктивным желаниям. Он скользит рукой за пояс джинсов сзади, в ложбинку между ягодицами, жадно сжимает — грубо и по-собственнически. Хёнджин выгибается и тут же изливается в ладонь Минхо. — Блядь, почему это всё ещё так хорошо? Почему мне так хорошо с тобой? — бездумно шепчет он, утыкаясь лицом в плечо Минхо. — Тебе помочь? — звучит неуверенно. Минхо и правда всё ещё не кончил, хоть был уже довольно близко. — Помоги мне, — искренне просит он. Хёнджин улыбается — так глупо и так по-детски, — уверенно обхватывает член Минхо и проводит большим пальцем по расщелине. Этого оказывается достаточно, чтобы Минхо кончил с глухим стоном. Хёнджин тоже хорошо его знает. Даже слишком хорошо. Они ещё долго целуются, гладят друг друга, скользя руками под одеждой. Этого так мало, чтобы насытиться. Но Минхо кажется, что и целой жизни не хватит, чтобы насытиться Хёнджином. — Давай всё-таки поговорим, — наконец произносит Хёнджин, слезая с Минхо. И он рассказывает всё, что между ними было. Всё без утайки: о своём прошлом, о детстве, о жестоком насилии, которого он даже сейчас — это заметно по его взгляду — стыдится. И самые неприглядные моменты их отношений. Его голос дрожит, но он продолжает, несмотря на то, как тяжело говорить об этом — равнодушно и отстранённо не получается. Минхо не перебивает, никак не комментирует. Он узнаёт себя прошлого в рассказе Хёнджина о них и не может не ощущать тупую боль в груди от каждого его слова. После того как Хёнджин заканчивает и вытирает скатившуюся по щеке слезу, Минхо не может ничего ответить. — Теперь ты наверняка меня ненавидишь, — тихо шепчет Хёнджин. — Как и тогда, когда стёр все наши воспоминания. — Я не ненавижу тебя, — честно признаётся Минхо. — Скорее, ненавижу себя. — Не надо. Ты не виноват, хоть я долго и винил тебя, считая предателем. А потом понял, что каждый из нас справлялся так, как мог. И спасибо, что выслушал. Хёнджин вытирает подступившие слёзы тыльной стороной ладони. Минхо невольно тянется ему помочь, но в последний момент одёргивает руку. Имеет ли он право жалеть Хёнджина, говорить ему, что всё будет хорошо, ломать его и без того сломанную душу? Разве не это он делал своим равнодушием и закрытостью всё время, что они были вместе? Внезапно становится тошно и невозможно больно. Минхо осознаёт — впервые, наверное, за всё это время, — что Хёнджин страдал гораздо больше. — Прости, но, наверное, нам лучше больше никогда не встречаться, — наконец произносит Хёнджин. Слова эхом разносятся по черепной коробке Минхо. Это то, о чём он думал, но боялся произнести. — Так будет лучше для нас обоих, — механически соглашается Минхо, хотя собственные чувства протестуют против этих слов. Но ему нечего возразить, нечего предложить израненному Хёнджину, когда он сам истекает кровью. Тот кивает и больше не смотрит на Минхо. — Вызови такси. Ты выпил, тебе нельзя за руль. Больше Хёнджин ничего не произносит — никаких высокопарных слов на прощание, не желает счастья или чего-то в том же духе. И Минхо тоже не осмеливается открыть рот. Впрочем, ему нечего сказать, кроме того, что часть его безумно хочет остаться с Хёнджином, даже если это сделает больно им обоим, а другая… Другая принимает его решение, его выбор. Это конец их истории. Такой банальный и такой несчастливый.

***

Когда Минхо предлагают командировку в китайский филиал компании, он не отказывается. Здесь в Сеуле его и правда ничего не держит. И, кажется, он готов сбежать куда угодно, хоть и понимает: от своих чувств ему не скрыться даже на краю света. Шанхай встречает Минхо влажной духотой, запахом выхлопных газов и жареного теста из уличных ларьков, бесконечной стройкой за окном съёмной квартиры и равнодушным небом, которое редко бывает голубым. Минхо работает на износ: ставит номера, тренирует стажёров, задерживается в студии до ночи. Коллеги уважают его, но держатся на расстоянии — он не даёт повода для другого. Вечерами Минхо возвращается в пустую тесную квартирку, где нет ни котов, ни друзей. Тишина здесь другая — не как в Сеуле. Она давит. Иногда Минхо достаёт телефон и смотрит на ссылку, которую прислал Хёнджин. Та лежит в чате уже несколько недель, и Минхо не открывает её. Он не уверен, что готов. Не уверен, что хочет знать. Но однажды вечером, когда за окном идёт дождь, а в груди особенно пусто, он всё-таки нажимает на неё. Это ссылка на облако с их общими воспоминаниями. Первым загружается видео. Парень с длинными тёмными волосами — Хёнджин, только как будто мягче, с каким-то другим светом в глазах — сидит на кровати и держит на коленях рыжего кота — Суни. Хёнджин смеётся, чешет кота за ухом и говорит кому-то за кадром: «Смотри, он позирует лучше тебя». А потом в кадр попадает он сам. Минхо. Живой, расслабленный, с лёгкой улыбкой, которую он не узнаёт на собственном лице. «Куда ты дел моего нелюдимого старичка Суни?» — спрашивает он с порога, хмуря брови. Голос Хëнджина за кадром: «Я просто знаю правильный подход к диким животным». Минхо на видео фыркает, но улыбка становится шире. Видео обрывается. Минхо смотрит на застывший кадр и не может отвести взгляд. Он не помнит этого момента. Не помнит, где это было, что было до и после. Но он видит своё лицо — и оно счастливое. По-настоящему, глубоко, спокойно счастливое. Так, как он не выглядел уже очень, очень давно. Или никогда. Дальше идут фотографии. Вот они сидят в каком-то маленьком ресторанчике с деревянными стенами, потемневшими от времени, и старыми фотографиями в рамках. Хёнджин с набитыми щеками строит дурацкую гримасу, а Минхо рядом закатывает глаза, но в его взгляде — тепло, которое он сам в себе не узнаёт. На следующей они в кинотеатре: Хëнджин целует Минхо в щëку и делает селфи. У Минхо дурацкое выражение, словно он хочет сохранить лицо, но получается плохо. Видно, что ему нравится. А потом вдруг видео: Хёнджин в душе — мокрые волосы прилипли к лицу, ресницы в капельках воды, и он смеётся, глядя куда-то вбок, за пределы кадра. Смех у него чистый и заливистый. И за кадром голос Минхо — низкий, чуть хриплый: «Ты такой красивый, что это бесит». Хёнджин поворачивается к камере и улыбается — открыто, беззащитно. «Повтори». — «Не дождёшься». — «Ну пожалуйста!» Видео заканчивается, и экран гаснет. Минхо сидит в темноте и смотрит на своё отражение в чёрном экране. В горле стоит ком — твёрдый, острый, как осколок. Ему кажется, что он сейчас задохнётся. Но слёзы не приходят — они застревают где-то на полпути, не в силах пробиться наружу. Минхо смотрит на чужого себя — живого, тёплого, способного смеяться и быть счастливым, — и чувствует только пустоту. Огромную, как этот чужой город за окном. Он набирает ответ — короткий, дрожащими пальцами. «Спасибо. Я посмотрел». Хочет написать что-то ещё, но не знает, что. Просто откладывает телефон и сидит в темноте, пока дождь за окном не стихает.

***

Весенний Сеул будто бы совсем не рад возвращению Минхо. Когда самолёт уже снижается, командир экипажа объявляет, что Сеул встречает их ливневыми дождями. Минхо смотрит в иллюминатор на серую пелену за стеклом и думает: «Хорошо, хоть посадку не отменили». В зале ожидания его встречает Сынмин со стандартной табличкой «Добро пожаловать в Сеул» и подписью фломастером: «придурок». Это в духе Сынмина. Но Минхо внезапно ощущает, что соскучился даже по этому мудаку. — Надеюсь, вы с Джисоном наконец-то расстались навсегда в этот сто первый раз, — бормочет Минхо с улыбкой вместо приветствия, вручая Сынмину свой чемодан. Тот сдвигает брови и криво усмехается. — Я тоже рад тебя видеть, хён-а. Кажется, язвительное приветствие Минхо не сильно портит ему настроение. Потому что Сынмин самодовольно демонстрирует свою новую тачку — мерседес. — Что за убожество? — фыркает Минхо. — Ничего скучнее купить не мог за такие деньги? — Так и знал, что у тебя отвратный вкус, — парирует Сынмин. — Не стоило вообще тебя забирать. Но Джисон ныл как девчонка, сил не было это терпеть. — Какого чёрта вы с ним всё ещё портите друг другу жизнь? Не лучше ли завести кого-нибудь адекватного? В смысле — Джисону. — Такому мудаку, как ты, никогда не понять, что такое любовь, чувства и тому подобное. Даже если мы во многом не сходимся, Джисон собирает шмотки и раз в неделю съезжает к папе Чану — мы всё равно выбираем быть вместе. — Он просто не пробовал ничего лучше. — Ну, вряд ли он сможет найти себе другого парня, который будет покупать ему чизкейк в три часа ночи. Даже Чан на такое дерьмо не подпишется. Минхо фыркает и ощущает, что Сынмин начинает нравиться ему всё больше и больше. Это плохой знак. — Рад за вас, конечно, но не от чистого сердца, — заключает Минхо, сползает вниз по сиденью и прикрывает глаза. — Не надоедай разговорами, хочу немного вздремнуть. Перелёт был ужасным. Минхо не был в Сеуле чуть больше года. Но тут, как он понял из переписки с друзьями, ничего не изменилось. Ну разве что BTS вернулись из армии и устроили большой камбек, а Ёнбок хвастался билетом на их концерт, который ему достала менеджер Ын. Про Хёнджина Минхо ничего не знал. Никто из друзей ему не рассказывал, а сам он спрашивать боялся, хотя и очень хотел. Весь этот год Хёнджин ему снился — снилось то, чего Минхо не помнил, но во снах видел ясно, до мельчайших деталей: чей-то смех, тёплые пальцы в его волосах, мягкие поцелуи. Каждый раз Минхо просыпался после таких снов с мокрыми глазами и тупой болью в сердце. Со временем, как оказалось, легче не стало, но Минхо привык к этому чувству пустоты, которое теперь вечно его сопровождало. Научился с ним жить и быть счастливым. Даже в чужой стране, в чужом городе, в полном одиночестве. — Сегодня вечером все собираются в честь твоего возвращения. Это, конечно, сюрприз, но я не мог тебе его не испортить, — сообщает Сынмин на прощание, выкидывая чемодан Минхо из багажника. — Спасибо, что предупредил. Я, пожалуй, пропущу это грандиозное мероприятие. Но прийти Минхо всё же пришлось — Джисону и Ёнбоку он противостоять не мог.

***

Маленький бар в соседнем районе встречает его запахом жареного мяса, чеснока и алкоголя — терпким, густым, домашним. Минхо зависает у входа, пытаясь отыскать глазами компанию своих друзей. Они сидят в углу за двумя сдвинутыми столами, полным составом. И с ними ещё кто-то — парень с бритым затылком. Минхо скользит по нему взглядом, не узнавая, и в первую секунду думает: «Неужели кого-то уже успели забрать в армию?» Но парень оборачивается, и Минхо узнаёт его профиль — знакомый до дрожи. Это Хёнджин. У Минхо перехватывает дыхание. Он застывает на месте, не в силах ни войти, ни отвернуться. Хёнджин выглядит совсем иначе, чем в их последнюю встречу, — и дело не только в сбритых волосах, хотя это первое, что бросается в глаза. Его лицо, его осанка, сам воздух вокруг него — всё стало другим. Исчезла та лихорадочная, тревожная красота, которая когда-то притягивала и пугала одновременно. Теперь Хёнджин кажется спокойнее, мягче, яснее — словно река, которая наконец нашла своё русло после долгого паводка. Он смеётся — открыто, громко, без оглядки, — и его смех звучит по-настоящему, без примеси горечи. Минхо не может отвести глаз. А потом Хёнджин обнимает Джисона. Не формально, не в шутку — а тепло, по-дружески, притягивая к себе одной рукой и что-то нашёптывая на ухо. Джисон хохочет и пихает его в бок, и видно, что этот жест для них обоих привычен и прост. Они поладили. Внезапно и необъяснимо — поладили. Минхо чувствует, как сердце сладко сжимается, но страх — животный, почти необъяснимый — заставляет тело напрячься и требует бежать. Он выходит из бара в глухую подворотню, достаёт пачку сигарет и закуривает. Минхо пытался избавиться от этой дурацкой привычки, которую приобрёл в Китае, но сейчас рад, что у него есть возможность чем-то занять себя. Пусть даже сигаретой. Он сидит на порожках и смотрит, как клубы дыма растворяются в ночной тьме. Внутри тревожно и тоскливо. Уже не так больно, как раньше, — боль наконец притупилась, стала глуше. И это осознание приходит к нему именно сейчас, в этой случайной подворотне, с сигаретой в пальцах. Внезапно дверь за его спиной хлопает и звенит колокольчик. Минхо думает, что это кто-то из друзей вышел за ним, но оборачивается и видит Хёнджина. Тот оглядывается по сторонам и опускается на порожки рядом — так близко, что Минхо чувствует исходящее от него тепло. — Есть сигарета? — спрашивает он. Минхо растерянно раскрывает перед ним пачку. Хёнджин достаёт одну и засовывает в рот. Смотрит на Минхо выжидающе, и тот вспоминает про зажигалку. Он ошарашенно пялится на Хёнджина, словно тот — пришелец с другой планеты. Довольно привлекательный, кстати, даже без своей шевелюры. — Выглядишь сейчас как гопник, — вздыхает Минхо. Хёнджин хмурится, разглядывая Минхо. Тот невольно смущается. — Мы знакомы? — спрашивает он, удивлённо приподнимая брови. Минхо зависает. В голове случается настоящий сбой матрицы. Нужно что-то сказать, но слова не идут. Неужели Хёнджин и правда стёр воспоминания о нём? Это не укладывается в сознании. — Я Хван Хёнджин, — представляется тот, так и не дождавшись ответа. — Ли Минхо, — растерянно произносит он. — Смотришь на меня как на призрака, пугаешь, — выдыхает Хёнджин. — Прости. — Минхо наконец заставляет себя отвернуться. Внутри всё сжимается и замирает. Вот, значит, что чувствовал Хёнджин, когда узнал, что Минхо стёр воспоминания. Эта мысль обжигает. Хёнджин внезапно смеётся. — Видел бы ты свою физиономию, хён! Это надо было сфоткать! — Хёнджинни, ты же не… — Нет, я не такой идиот, как некоторые, чтобы стирать свои воспоминания. Просто хотелось тебя разыграть. — Это было жестоко, — бормочет Минхо себе под нос. — Оно того стоило. — Хёнджин выдыхает облачко дыма. — Я рад, что ты вернулся. Многое изменилось. Ты, наверное, не знал, но мы с Джисоном теперь дружим. И он обещал позвать меня в свидетели на свою свадьбу с Сынмином. Они решили пожениться в Вегасе, охренеть? — Не знал, что для свадьбы в Вегасе нужны свидетели, — усмехается Минхо. — Не бурчи. Ты просто дуешься, что он выбрал меня, а не тебя. — На самом деле я правда расстроен, но готов с тяжёлым сердцем передать тебе эту тяжёлую миссию — быть нянькой Джисона. Одной из. После Чана, пожалуй. Хёнджин усмехается и опускает голову. На его губах играет та самая улыбка — мягкая, чуть грустная. — Я так скучал по тебе, ты даже не представляешь. — Я тоже, — признаётся Минхо. Признание даётся внезапно легко. Наступает тишина — не неловкая, а наполненная чем-то недосказанным, что висит между ними, как густой туман. Хёнджин поворачивается к Минхо и долго смотрит на него, словно пытается запомнить каждую чёрточку. — Знаешь, о чём я подумал? — говорит он наконец. — О чём? — Может быть… может быть, мы сделаем вид, что оба стёрли наши воспоминания друг о друге? Минхо хмурится. — Не в смысле «забудем». А в смысле… давай начнём сначала. Без прошлого. Без обид. Без вины. Как будто мы только что встретились — два человека, которые ничего друг о друге не знают, но почему-то очень хотят узнать. Так, может, это и есть наш шанс? Построить что-то новое, не оглядываясь на то, что мы разрушили? Минхо смотрит на него долго, очень долго. В свете уличного фонаря лицо Хёнджина кажется почти нереальным — красивым и уязвимым. И Минхо вдруг понимает: он тоже так хочет. Он устал. Он устал бежать, устал бояться, устал держать всех на расстоянии вытянутой руки. Он хочет попробовать. — Привет, — говорит он и чуть улыбается. — Я Ли Минхо. Мне нравятся коты и глупые, но симпатичные парни. Хёнджин моргает, а потом его лицо озаряется улыбкой — той самой, от которой у Минхо всегда перехватывало дыхание. — Привет, Ли Минхо. Я Хван Хёнджин, и мне нравятся коты и парни, которые похожи на котов. Минхо коротко мяукает, и они оба смеются. Смех получается лёгким, почти детским, и он разносится по пустой подворотне, отражаясь от кирпичных стен. Впервые за долгое время Минхо чувствует, как внутри отпускает. Боль, глухая и беспричинная, которая жила в нём все эти месяцы, вдруг стихла. Словно кто-то наконец взял его за руку и сказал: «Всё будет хорошо. Не сейчас. Но будет». Их знакомство прерывает колокольчик на двери. Джисон, пьяный и взъерошенный, высовывается на улицу и, заметив их, всплёскивает руками: — Эй, хватит флиртовать! Совесть-то надо иметь! Мы уже все пьяные! Это вечеринка в честь тебя, между прочим! — Он икает и чуть не падает с порога, но успевает ухватиться за дверной косяк. — Я вас жду! — Иди, мы сейчас, — отмахивается Хёнджин. Джисон ещё что-то бурчит, но исчезает за дверью. Хёнджин поворачивается к Минхо и протягивает ему руку. Он берёт Хёнджина за руку, и они вместе возвращаются в бар — туда, где шумят их друзья, где пахнет жареным мясом и соджу, где их ждут. И где им обоим, кажется, рады. Когда они заходят внутрь, разговоры за столиком стихают, а потом Джисон, заметив их сцепленные руки, вскидывает брови и присвистывает. — Ну наконец-то! — кричит он. — Все скидываются на нашу с Сынминни свадьбу! Я ставил на то, что вы помиритесь до конца года. Чанбин, ты проиграл! Чанбин, сидящий в углу с неизменным мрачным выражением лица, закатывает глаза и лезет в карман за бумажником. — Я ставил на то, что они убьют друг друга, — бурчит он. Минхо только прыскает и усаживается за стол скраю. Хёнджин садится рядом, и его колено касается колена Минхо — легко, почти случайно, но этого достаточно, чтобы внутри разлилось тепло. И Минхо думает: может быть, впервые за долгое время, ему не страшно. Ему не нужно контролировать всё на свете. Ему не нужно бежать. Ему просто хорошо — здесь и сейчас. С Хёнджином, который смотрит на него и улыбается. С друзьями, которые шумят и спорят о чём-то дурацком. Минхо больше не думает о том, что было раньше. Впервые он просто сидит в кругу людей, которые стали его семьёй, и чувствует, как по телу разливается странное, почти забытое ощущение покоя. Не хэппи-энд, не «и жили они долго и счастливо» — до этого им обоим ещё предстоит пройти долгий путь. Но начало. Начало, ради которого стоит жить.