Набранный вами номер недоступен

Если в этом мире и существовал предел страданий, которые человек способен выдержать, то чувство, разрывавшее Хёнджину грудь, находилось далеко за его гранью. Он сидел на тёплом кафельном полу, прижимаясь щекой к холодному краю чугунной ванны. Холод под скулой отрезвлял, собирал рассыпающееся сознание в одну точку. Ещё немного потерпеть, думал он, и дальше станет легче. Обязательно станет. Хëнджин достал крошечный канцелярский нож — тот самый, которым ещё вчера подрезал эскизы для нового проекта. Лезвие блеснуло под светом лампы. Первый надрез он сделал на бедре, прямо у старого шрама — тонкой белой полоски, оставшейся с шестнадцати лет. Тогда, в детстве, ему казалось, что хуже быть не может. Теперь он знал: может. Кровь выступила медленно… Хёнджин смотрел, как алая капля набухает и срывается вниз, размазываясь по бедру. Боль пришла следом — острая, чистая, почти благословенная. Она перекрывала ту, другую, что сидела где-то глубоко внутри и грызла его без остановки. Хëнджин сделал второй надрез. Крови стало больше. Ненависть к себе, сжимающая нутро, понемногу стихала, уступая место тупой, изматывающей жалости — к себе, к тому маленькому мальчику внутри, которому приходилось переживать эти страдания раз за разом. Словно он блуждал по замкнутому лабиринту, из которого просто-напросто не было выхода. Память, беспощадная и услужливая, отбросила его назад — на десять лет, на школьную площадку, усыпанную розовыми лепестками цветущей вишни. Пахло весной и первой любовью. — Привет, не хочешь познакомиться? Хёнджин вскинул голову. Над ним стоял парень — симпатичный, с ленивой улыбкой и уверенным взглядом. Сонбэ из третьего класса старшей школы. Элитной школы для мальчиков, куда Хёнджин попал после обычной средней и где наконец признался самому себе, что ему нравятся парни. И, кажется, он тоже им нравился. Его стол ломился от подарков: шоколад, клубничное молоко, фрукты, дынные булочки, плюшевые игрушки. Хёнджин привык к вниманию и научился им пользоваться. — Может быть, — ответил он с лёгкой улыбкой и поправил чëлку, бесхитростно флиртуя. Парень протянул руку и представился — его звали Сонхун. У Хёнджина внутри что-то дрогнуло — сердце забилось быстрее в замкнутой клетке. Он принял это волнение за влюблённость, хотя на самом деле это был инстинкт самосохранения. Если бы в мире людей существовали хищники, Сонхун определённо был бы одним из них. Он принадлежал к богатой семье и с детства знал, что достоин всего самого лучшего по праву рождения. Хёнджин тоже стал этой привилегией — сам того не понимая. Вещью в руках человека, который мог легко её сломать. — Приходи сегодня ко мне, — сказал однажды Сонхун. Хёнджин прекрасно знал, чем это закончится. Он не был идиотом, хотя иногда прикидывался — так было проще. Против секса с Сонхуном он ничего не имел, несмотря на то что ещё ни разу ни с кем не спал. Но он также знал, что их отношения никогда не станут настоящими. Сонхун не познакомит его с родителями, не предложит жить вместе, не поведёт на вечеринку как своего парня. Их разделяли не просто деньги, а целая пропасть. Дом Сонхуна оказался именно таким, каким Хёнджин его представлял: изысканный, богатый, но не кричащий. Пахло живыми цветами и чем-то лёгким, почти невесомым — кажется, лимонной вербеной. Хёнджин плюхнулся на огромный светлый диван, проваливаясь в подушки, и на мгновение позволил себе помечтать о жизни, в которой такие дома — не декорация к чужому спектаклю, а его собственная реальность. Пиликнул домофон. В прихожей раздались голоса — незнакомые, гулкие. Вошли трое: Минсок, Чанёль, Сухо — их имена Хëнджин узнаёт чуть позже. И уже не будет. Все старше, все из Сеульского университета, все из того же мира, что и Сонхун. — А это Хёнджинни, мой близкий друг, — представил его Сонхун. — Надеюсь, вы поладите. Они выпили пива, поболтали о чём-то незначительном. Хёнджин почти расслабился, решив, что ничего плохого не случится. А потом Чанёль обвёл всех взглядом и сказал: — Ну что, приступим к самому интересному. Парни заулыбались — почти отвратительно, как показалось Хёнджину. Он не знал почему, но ничего хорошего эти улыбки не сулили. — Поиграем в игру, — объявил Сонхун. — Главный приз сегодня — Хёнджинни. А точнее, его девственная и аппетитная задница. Внутри у Хёнджина всё оборвалось и рухнуло куда-то вниз, в холодную пустоту. Ладони вспотели, сердце забилось где-то в горле. Он вытер руки о джинсы и сглотнул. Бежать было некуда. Он заставил себя улыбнуться — натянуто, фальшиво, но достаточно правдоподобно для тех, кто не хочет видеть правду. — Ты подготовился, надеюсь? — Чанёль приподнял бровь. Хёнджин вжался в диван, впиваясь пальцами в бархатную обивку — мягкую и дорогую. А потом его раздели и трахнули вчетвером, как дешёвую шлюху. Впрочем, именно ею он себя и ощущал. Он не сопротивлялся, не плакал, не умолял. Он просто сделал вид, что ему это нравится. Нравится, когда его грубо берут по очереди — на диване, на столе, на полу. Когда в него кончают, когда насаживают на член, не заботясь о боли. Его сознание улетело куда-то далеко, пока тело использовали как тряпичную куклу, как аватар в чужой игре. Хёнджин наблюдал за происходящим будто со стороны, будто не был частью этой мерзкой оргии. Его отпустили только под утро, когда все четверо больших мальчиков наигрались вдоволь. Он вернулся домой, лёг на кровать и уставился в потолок. А потом его накрыло. Боль пришла не физическая — с ней ещё можно было справиться. Пришла та, другая, внутренняя. Ненависть к себе — жуткая, почти животная. Отвращение к собственному телу, которое предало его, позволив себя касаться. Хотелось умереть. Хëнджин набрал целую ванну воды. Пока она наполнялась, он сидел на полу, сотрясаясь от глухих рыданий, радуясь, что родители ушли на работу. Он сам не помнил, как сделал первый надрез — не на руке, а на бедре. Кровь медленно наполнила рану и потекла вниз тонкой струйкой, пачкая кафель. Боль постепенно усиливалась, накрывала с головой, и с каждой секундой становилось легче. Он сделал ещё один надрез. Крови стало больше. Ненависть утихала. Сейчас, десять лет спустя, уже взрослый Хëнджин делал то же самое. Те же движения, тот же холод ванны под щекой. Только теперь он знал: это не помогает. Боль уходит лишь на время, а потом возвращается с удвоенной силой. Хёнджин отбросил нож. Лезвие звякнуло о кафель. Он закрыл глаза и увидел Минхо — таким, каким тот стоял на балконе их номера на Чеджу: с чашкой кофе в руках, в расстёгнутой рубашке, с мокрыми после душа волосами. Минхо тогда обернулся и сказал: «Ты чего не спишь? Иди сюда». И Хёнджин пошёл, чувствуя себя нужным. Любимым. Настоящим. А теперь Минхо ушёл, забрав с собой всё тепло. Хёнджин набрал его номер. Разумеется, тот был заблокирован. Тогда он скачал приложение для временных номеров и записал голосовое сообщение. Голос дрожал, срывался, но он говорил — долго, бессвязно, отчаянно. Про то, что ему жаль. Про то, что он всё испортил. Про то, что любит. Про то, что не может без него. Он отправил сообщение и провалился в сон прямо на полу ванной, прижимая телефон к груди. Ответа не было. А через несколько дней на почту пришло письмо из клиники доктора Сона. Короткое, сухое, бездушное. «Уважаемый Хван Хёнджин-сси, уведомляем вас о том, что пациент Ли Минхо успешно завершил процедуру стирания воспоминаний». Он прочитал письмо трижды. Потом положил телефон на стол и долго смотрел в стену. В комнате было тихо — только холодильник гудел на кухне да за окном шумел ветер. Минхо стёр его из своей жизни, как неудачный фрагмент рисунка, портящий картину его красивой судьбы. Просто взял и удалил. Все совместные вечера, свидания, общие шутки, признания и ссоры — всё исчезло, словно никогда не существовало. Первым пришло опустошение — огромное, чёрное, бездонное. Потом — обида. Жгучая, детская, несправедливая. А потом — ярость. Холодная, расчётливая, какой Хёнджин сам от себя не ожидал.

***

Хёнджин записался на приём к доктору Сону. Ему казалось, что единственный способ справиться — сделать то же самое. Выжечь Минхо из своей головы и из сердца калёным железом. Он пришёл в клинику ранним утром, когда город ещё только просыпался, а на тротуарах лежала тонкая корка первого льда. Он не спал трое суток. Он не ел почти столько же. Его тело существовало отдельно от сознания — двигалось, дышало, выполняло механические функции, — но внутри была только пустота и гул, как в заброшенном доме, где гуляет сквозняк. В приёмной пахло лавандой и медицинским спиртом. За стойкой сидела молодая симпатичная девушка с бейджиком «Ли Юна». Она улыбнулась дежурной улыбкой и протянула планшет с анкетой. Хёнджин заполнил её, почти не глядя: имя, возраст, причина обращения. В графе «причина» он написал ровно: «Невозможность справиться с болью утраты. Запрос на стирание воспоминаний». Юна, пробежав глазами анкету, чуть нахмурилась, но ничего не сказала, только попросила подождать. Хёнджин сел на стул у окна и уставился в одну точку. На стекле с той стороны намерзал иней. Он смотрел, как морозный узор расползается тонкими иглами, и думал, что это похоже на его сердце — такое же холодное, такое же мёртвое. Доктор Сон оказался пожилым мужчиной с усталыми, но добрыми глазами и манерой говорить так, будто у него в запасе была целая вечность. Первое, что он сказал Хёнджину, было: — Вы, должно быть, очень устали. Садитесь, пожалуйста. Давайте просто поговорим. Без протоколов и формальностей. Как вы себя чувствуете прямо сейчас? Хёнджин сел в кресло напротив и ответил честно: — Как будто меня выпотрошили. Как будто внутри ничего нет. Я хочу, чтобы это прекратилось. Доктор Сон кивнул и ничего не записал. Он просто слушал. Весь первый сеанс Хёнджин говорил — сбивчиво, перескакивая с одного на другое, то замолкая на полуслове, то возвращаясь назад. Он рассказал о Минхо. О том, как они встретились в метро. О первой ночи. О Чеджу, где всё было хорошо, а потом рухнуло. О том, как он нашёл сообщение от Джисона и взорвался. О том, как Минхо ушёл, не обернувшись. — Я любил его, — сказал Хёнджин, и его голос дрогнул. — Я и сейчас его люблю. Но он стёр меня. Просто взял и удалил. Как ненужный файл. Меня нет в его жизни. Меня вообще никогда не было! Доктор Сон помолчал, а потом спросил: — И вы хотите сделать то же самое? Стереть его? — Да. Чтобы не чувствовать этого. Чтобы просто… перестать. — Похвальная честность, — доктор чуть улыбнулся. — Обычно пациенты формулируют это иначе. «Я хочу исцелиться». «Я хочу начать новую жизнь». А вы говорите прямо: «Я хочу перестать чувствовать». Это хорошая отправная точка. Но знаете, в чём сложность, Хёнджин-сси? Мы не можем стереть чувства. Мы можем стереть только воспоминания — картинки, голоса, запахи, тактильные ощущения. Но эмоциональная память — она остаётся в теле. Вы не будете помнить, почему вам больно. Но сама боль — останется. Хёнджин поднял глаза, стало невыносимо страшно. — Значит, вы не можете мне помочь? — Я этого не говорил. Но прежде чем мы примем решение, я предлагаю вам пройти несколько сеансов терапии. Просто поговорим. Вы расскажете мне о себе, о Минхо, о том, что было между вами. А потом — решим. Хёнджин сжал губы. Он не хотел ждать. Он хотел забыть прямо сейчас, сию же секунду. Но что-то в голосе доктора — может быть, его спокойная, почти отеческая манера — заставило его кивнуть. — Хорошо. Давайте попробуем. На втором сеансе Хёнджин рассказал о школе. О Сонхуне. О том вечере, когда четверо парней использовали его как вещь. О том, что пытался это забыть, но не получалось. О том, что это повторялось много раз, пока Сонхун не выпустился, а после были беспорядочные связи с такими же ублюдками. Хëнджин говорил сухо, почти механически, глядя в окно на серое небо, и его голос звучал так, будто он пересказывал чужой сценарий жизни. Доктор Сон слушал, не перебивая. Когда Хёнджин замолчал, он спросил: — После того случая вы пытались покончить с собой? — Да. — Как вы остановились? — Я сделал надрез на бедре, и мне стало легче, и я просто… не стал продолжать. На следующий день пошёл в школу. Никто ничего не заметил. — И с тех пор вы прибегали к этому способу? — Иногда. Чтобы это вынести хоть как-то. Доктор Сон снял очки и потёр переносицу. — Знаете, Хёнджин-сси, многие люди думают, что селфхарм — это про желание умереть. Но чаще всего это про желание жить. Вы не хотели умирать. Вы хотели, чтобы боль внутри стала физической, чтобы вы могли её увидеть, потрогать и — контролировать. Внутренняя боль невидима и от этого страшна вдвойне. Вы нашли способ делать её видимой. Это выживание. Не слабость. Хёнджин молчал. Никто никогда не говорил ему этого. Никто никогда не называл его слабость — силой. Ему казалось, что он вот-вот заплачет, но слёзы снова не приходили, застыв где-то на полпути. — Расскажите мне о Минхо, — попросил доктор. — Не о ваших ссорах. Расскажите, каким он был, когда вы были счастливы. И Хёнджин рассказал. О рыбном ресторанчике на берегу, где они смеялись и были счастливы. О том, как Минхо грел его руки, когда они замёрзли на пляже. О том, как Минхо смотрел на него, и в его взгляде было что-то такое тёплое, такое огромное, что Хёнджину хотелось остаться в этом моменте навсегда. — Он был первым, кто увидел меня настоящего, — сказал Хёнджин тихо. — Не красивую картинку. Не эту, блядь, идеальную улыбку. Он видел, какой я ревнивый, какой требовательный, какой… сломанный. И всё равно оставался. До поры. — До какого момента? — мягко спросил доктор. — До того, как я всё испортил. На третьем сеансе Хёнджин пришёл с твёрдым намерением. Он сел в кресло и без предисловий сказал: — Я решил. Я хочу стереть его. Доктор Сон не удивился. Он вообще редко удивлялся. Он просто сложил руки на коленях и спросил: — Почему именно сегодня? — Потому что вчера я проходил мимо кафе, где мы сидели в первое свидание, и у меня началась паническая атака. Прямо на улице. Я стоял и задыхался, а люди обходили меня стороной. Я не могу так больше. Я не могу жить в городе, где каждый уголок напоминает о нём. Я не могу просыпаться и первым делом проверять телефон — вдруг он написал. Он не напишет. Он меня не помнит. А я помню. Я помню всё. Доктор кивнул. — Хорошо. Допустим, мы проведём процедуру. Вы перестанете помнить Минхо. Но останутся другие воспоминания — о Сонхуне и обо всём, что те парни с вами сделали. Они никуда не денутся. Вы будете просыпаться с той же тревогой, но уже не будете знать, откуда она взялась. Вам станет легче, Хёнджин-сси, но ненадолго. Потому что проблема не в Минхо. Проблема в том, как вы привыкли строить отношения — через боль, через ревность, через страх быть брошенным. Минхо был лишь катализатором. Если мы сотрём его, вы останетесь с теми же паттернами и травмой. Вы встретите кого-то другого — и всё повторится. Вы этого хотите? Хёнджин смотрел на доктора и чувствовал, как внутри разрастается холод. Он уже слышал эти слова. Он сам говорил себе их тысячу раз. Но одно дело догадываться и предполагать, и совсем другое — услышать от постороннего человека, который видит тебя насквозь. — А Минхо? — спросил он вдруг, и голос его прозвучал глухо. — Вы говорили ему это? То же самое, что сейчас мне? Доктор Сон чуть приподнял брови, но ничего не ответил. — Вы сказали ему, что он останется прежним? Что сотрёт меня, но не сотрёт свои страхи? Свою привычку закрываться, молчать, держать всех на расстоянии? Вы ему это сказали? Доктор опустил взгляд на свои руки, сложенные на столе. Тишина в кабинете стала вдруг оглушительной. — Вы сказали ему, — продолжил Хёнджин, и теперь его голос дрожал, срывался, — что если он сотрёт меня, то никогда не узнает, что я изменился? Что я пытался? Что я любил его так сильно, что самому было страшно? Вы предупредили его, что он теряет не просто плохие воспоминания, а всё? Нас? Вы сказали ему это?! На последних словах его голос сорвался почти на крик. Доктор Сон поднял глаза, и Хёнджин увидел в них то, чего не ожидал: грусть. Тихую, усталую, почти отеческую. — Ли Минхо-сси был моим пациентом, — сказал он медленно, опуская взгляд. — И всё, что происходило в этом кабинете с ним, останется в этом кабинете. Вы понимаете, Хёнджин-сси. Врачебная тайна. Я не могу вам ответить. Его голос звучал мягко, но в нём была стена — непреодолимая, как скала. Хёнджин смотрел на доктора и чувствовал, как внутри что-то осыпается. Не надежда — он давно перестал надеяться. Скорее, иллюзия того, что кто-то мог бы остановить Минхо, и, значит, мог бы остановить и его самого. — Значит ли это, что его боль была сильнее моей? — прошептал он. — Он стёр меня. Не я его. Он. И вы ему позволили! Доктор Сон ничего не ответил. Только чуть заметно качнул головой — не отрицая, не подтверждая. Скорее сожалея. Хёнджин вытер лицо рукавом, поднялся с кресла и, не прощаясь, вышел из кабинета. Хёнджин открыл глаза, оттолкнулся от стены и медленно пошёл к выходу. В коридоре по-прежнему пахло лавандой, и где-то тихо гудел кондиционер — мир не рухнул, мир продолжал вращаться, равнодушный и безучастный. На улице шёл снег. Хёнджин остановился на крыльце здания, подставляя лицо холодным хлопьям, и вдруг вспомнил о своих шрамах. Он провёл ладонью по бедру, туда, где под тканью брюк белели тонкие полоски. Хëнджину было всего шестнадцать, когда он сделал первый надрез. Он ненавидел эти шрамы долгие годы — уродливые, стыдные, вечно напоминающие о том, что он когда-то был сломлен. Он прятал их под одеждой, избегал касаний, врал, что получил их при падении в детстве, если кто-то спрашивал. Но теперь, стоя под снегом, он вдруг понял простую вещь: шрамы заживают. Они не исчезают — они остаются на коже навсегда, — но перестают болеть. Перестают кровоточить. Становятся частью тебя — молчаливым, уже не страшным напоминанием о том, что ты выжил. Так и Минхо. Минхо останется в нём таким же шрамом. На всю жизнь. Хëнджин не забудет его — ни лица, ни голоса, ни того, как тот чистил ему мандарины и грел его руки на холодном пляже. Не забудет их ссор, их ночей, их молчания, их последнего утра на Чеджу. Не забудет, как любил его до дрожи, до разрушения, до самого дна. И пусть теперь Минхо не помнит ничего — Хёнджин будет помнить за двоих. Не для того, чтобы мучить себя. А для того, чтобы однажды, когда они встретятся снова, этот шрам уже не болел. Дома Хëнджин подошёл к окну и распахнул его настежь. Морозный воздух ворвался в комнату, и Хёнджин вдохнул его полной грудью, чувствуя, как холод обжигает лёгкие. Снег всё ещё падал — редкий, почти невесомый. Он стоял и смотрел, как белые хлопья исчезают в темноте, и думал, что это похоже на него: падать в пустоту, не зная, что ждёт внизу, — и всё же лететь. Через несколько дней ему позвонил Чан. — Хёнджин-сси! — голос в трубке звучал тепло и немного смущённо. — Я хотел поблагодарить вас за проект. Квартира выглядит потрясающе. Может, встретимся? Посидим где-нибудь? Хёнджин должен был отказаться, он хотел отказаться, но та тёмная часть внутри, которую он так старательно затыкал, прятал, заставила его согласиться.

***

В баре было шумно и накурено — вернее, официально курить запрещалось, но кто-то из посетителей явно пренебрегал правилами, и клубы сладковатого дыма плавали под низким потолком, смешиваясь с запахом виски и дешёвого парфюма. Хёнджин выбрал столик в углу, подальше от гремящей музыки, и заказал бутылку красного, не спрашивая мнения Чана. Тот всё равно не разбирался в вине — Хёнджин знал это, потому что Минхо однажды упомянул об этом вскользь, в одной из их долгих ночных бесед. — Мне и выпить толком не с кем. Джисон напивается в хлам, Ëнбок пьёт только виски. — А Чанни-хëн? — поинтересовался Хëнджин, чтобы поддержать беседу. — Он совсем не разбирается в алкоголе и обычно не пьëт. Но это в его случае лучшее. В студенческие годы пьяный Чан был моим личным проклятием. — И что же он такого страшного делал? — Тебе лучше этого не знать. Хёнджин помнил каждое слово Минхо, каждую интонацию, каждую дурацкую шутку. Он помнил всё. И от этого сейчас было тошно. Чан появился на пять минут раньше — пунктуальный до скрежета, в светлой рубашке, с парой расстëгнутых пуговиц и небрежно закатанными рукавами, с нервным румянцем на щеках. Он явно нервничал перед встречей с Хëнджином и это немного льстило. — Привет, — сказал он, усаживаясь напротив. — Тут очень… атмосферно. — Слишком громко, — поправил Хёнджин. — Я бы выбрал другое место, но это ближе всего к моей работе. — Если честно, я почему-то боялся, что ты не придёшь, — сказал Чан с мягкой улыбкой. — Что передумал. — Передумал? — Хёнджин изогнул бровь и потянулся к бутылке. — Мы всего лишь пьём вино после работы, Бан Чан-сси. Это не требует мужества. — Ну, я думал, может, тебе неловко. После того как проект закончился, мы ведь почти не общались. А я хотел тебя поблагодарить. Квартира выглядит лучше, чем я мог себе представить. Эти светлые оттенки бежевого и сливочного в гостиной создали по-настоящему уютную атмосферу. Ты правда талантлив. Хёнджин разлил вино по бокалам. Свет от свечи на столе дробился в тёмной жидкости, и на мгновение ему показалось, что в бокале кровь. Он отогнал эту мысль и подвинул бокал Чану. — Это всего лишь моя работа. Они выпили. Чан говорил о дизайне, о том, как его коллеги восхищались гостиной, и как он сам до сих пор не может поверить, что живёт в такой красоте. Хёнджин слушал вполуха и изучал его лицо: открытое, доброе, абсолютно лишённое подозрительности. Чан не знал. Он не знал, что сидит напротив человека, который когда-то спал с его лучшим другом. Который любил его лучшего друга. И Хёнджин собирался использовать это незнание, как оружие. В его голове уже зрел глупый и мерзкий план. — Кстати, — Чан вдруг замялся, — я хотел спросить… Ты ведь работал с Минхо над проектом? Ну, с моим другом, который помогал с квартирой, пока я был в Штатах. Хёнджин поднял бокал и сделал глоток, чтобы выиграть время. Вино было терпким и оставляло на языке металлическое послевкусие. И правда как кровь, пронеслось в голове. — Мы с ним лично не виделись, — сказал он ровным голосом. — С ним встречалась Рюджин, моя коллега. А с Минхо-сси я только пару раз говорил по телефону. Он, как бы это сказать… Немногословный? Чан кивнул и улыбнулся, видимо, вспоминая о своём друге. Хёнджин смотрел на эту искреннюю, доверчивую улыбку и чувствовал, как внутри разрастается холод. Чан верил ему. Чан верил каждому его слову. И от этого было ещё паршивее. — Он вообще не очень разговорчивый, — согласился Чан, улыбаясь. — Но если узнаешь его поближе — он очень милый. Тёплый. Но только для близких. — Я бы хотел узнать его поближе, — сказал Хёнджин, глядя в тёмную глубину своего бокала, и это была единственная правда за весь вечер. Вино закончилось быстрее, чем планировалось. Чан, раскрасневшийся и слегка осмелевший, предложил продолжить у него. Хёнджин знал, что это значит. Он видел, как Чан смотрит на него — с тем самым голодным, но застенчивым обожанием, с каким смотрят на дорогую картину в галерее: хочется прикоснуться, но страшно испортить. Хёнджин мог бы остановить всё прямо сейчас. Мог бы вежливо отказаться, вызвать такси и уехать домой, сохранив остатки своей совести. Но вместо этого он улыбнулся и сказал: «Поехали». В квартире Чана пахло свежим ремонтом и чем-то ещё — цитрусовым освежителем, кажется. Хёнджин сам выбирал этот запах, когда составлял спецификацию для интерьера. Теперь он стоял посреди гостиной, которую спроектировал своими руками, и смотрел, как Чан неуверенно топчется рядом, не зная, что делать дальше. — Ты нервничаешь, — сказал Хёнджин. Это был не вопрос. — Немного, — признался Чан. — Ты такой… Я не знаю. Ты очень красивый. И я, наверное, не должен был тебя приглашать. Это выглядит так, будто я… — Будто ты хочешь меня трахнуть? — Хёнджин шагнул ближе. — Всё в порядке, я не против. Чан выдохнул. Хёнджин положил ладонь на его грудь, чувствуя, как под тканью рубашки быстро и неровно бьётся сердце. В конце концов он так же легко повёлся на тело и лицо Хëнджина, как и все остальные. Может быть, с ним оказалось ещё проще, потому что сам Чан был искренним в своих желаниях и симпатиях. — Ты можешь закрыть глаза? — попросил Хëнджин. — Зачем? — Просто закрой. Пожалуйста. Чан послушно зажмурился. И Хёнджин, глядя на его лицо — доверчивое, беззащитное, — позволил себе на секунду представить, что перед ним стоит Минхо. Что это его руки лежат на талии Хëнджина. Что это его дыхание касается щеки. Он поцеловал Чана, и поцелуй вышел нежным, почти благоговейным — потому что Хёнджин целовал не его. Он целовал Минхо. В спальне Чан был осторожным и нежным. Он постоянно спрашивал, удобно ли, не больно ли, не нужно ли остановиться. Его пальцы дрожали, когда он расстёгивал пуговицы на рубашке Хёнджина, и эта дрожь — искренняя, живая — причиняла почти физическую боль. Хёнджин закрывал глаза и видел другие руки, другие губы. Он слышал, как Минхо шепчет «какой же ты красивый, Хëнджинни». Он помнил, как Минхо касался его тела ледяными пальцами, оставляя ожоги. А теперь он лежал под другим мужчиной и чувствовал только пустоту. — Хёнджин-а… — выдохнул Чан, входя в него, и Хёнджин прикусил губу до крови. Он обхватил плечи Чана, притянул ближе. Хёнджин крепко зажмурился, и по его щекам потекли слёзы — беззвучно, почти незаметно. Чан не видел их. Он целовал шею Хёнджина, двигаясь медленно и осторожно, и каждое его прикосновение было как удар ножа в открытую рану. Потому что это был не Минхо. Это никогда не будет Минхо. Но Хёнджин всё равно позволял, снова предавая себя. Снова раз за разом обманывая себя, что ему это нравится. Так старательно, что и сам уже поверил, что ему нравится трахаться с мужчинами, которых он не любит и которые не любят его. После Чан уснул, положив голову Хёнджину на плечо. Его дыхание было ровным и спокойным, и во сне он выглядел совершенно счастливым. Хёнджин лежал без сна, глядя в потолок, и перебирал в голове всё, что знал о Чане и его компании. Через него он сможет восстановить связь с Чанбином, с которым дружил в универе. Через него он узнает о Джисоне, о Феликсе, обо всех. Через него он доберётся до Минхо. Где-то в глубине души Хёнджин понимал, что это чудовищно. Что он использует невиновного человека, который не сделал ему ничего плохого. Но он больше не мог быть жертвой. Он больше не мог быть тем мальчиком, которого трахали вчетвером на дорогом диване, пока он делал вид, что ему нравится. Теперь он сам будет принимать решения. И Чан станет его первым шагом на пути обратно — туда, где всё ещё существовал Минхо, пусть даже и не помнящий имени Хëнджина.

***

В студию Чана Хёнджин пришёл без предупреждения — просто хотел посмотреть, где тот работает. Чан, разумеется, просиял и предложил кофе, а потом вдруг хлопнул себя по лбу: — О, у меня же через полчаса созвон с заказчиком. А тут Чанбин должен подъехать — мы с ним вместе работаем. Ты же не против? Я вас познакомлю. — Конечно, — сказал Хёнджин, заранее зная, чем это обернётся. Когда Чанбин вошёл в студию, его лицо на секунду застыло в недоумении, сменившемся узнаванием. Хёнджин чуть заметно улыбнулся. — Мы знакомы, — сказал он тихо. Чан, который уже набирал в грудь воздух для официального представления, замер с открытым ртом: — Что? — Учились вместе, — пояснил Чанбин, и в его голосе прозвучала странная смесь радости и настороженности. — В универе. Только потом Хёнджин уехал в Штаты, и мы как-то… потерялись. — Вы дружили? — Чан переводил взгляд с одного на другого. — Можно и так сказать, — ответил Хёнджин, и Чанбин кивнул. Чан, кажется, был в восторге от этого совпадения, но времени на расспросы уже не оставалось: заказчик позвонил ровно в назначенную минуту, и Чан, извиняясь, скрылся в коридоре. Хёнджин и Чанбин остались вдвоём. — Ну что, Хëнджинни, — сказал Чанбин, засовывая руки в карманы толстовки, — может, выпьем? Тут за углом есть палатка с отличным соджу и токпокки. Хёнджин согласился. Через десять минут они уже сидели в тесной уличной палатке, где пар от кипящего бульона смешивался с холодным ноябрьским воздухом, а пластиковые стулья были подозрительно липкими. Чанбин заказал сразу пять бутылок соджу, и им сразу же принесли закуски. Они чокнулись рюмками, выпили. Хëнджин давно уже не пил соджу, но ради Чанбина готов был сделать исключение. Он заметил, что Чанбин не выглядит счастливым. За улыбкой и привычной бравадой пряталось что-то потухшее — тени под глазами, морщинка между бровей, которая раньше, кажется, не была такой глубокой. — Ты как вообще? — спросил Чанбин. — Давно тебя не видел. Сколько… три года? — Около того. В Штатах ничего толком не вышло, сейчас работаю дизайнером интерьеров. — Круто. Ты всегда был талантливым, Хëнджинни. Во всем: и в балете, и в танцах, и в искусстве… Думал, ты станешь звездой. С твоими талантами и внешностью. — Не сыпь мне соль на рану. — Хёнджин усмехнулся. Они выпили ещё. Разговор потёк легче — о пустяках: о старых преподавателях, о том, кто куда делся после выпуска, о том, как изменился Сеул. Но Хёнджин чувствовал, что Чанбина что-то гложет. Алкоголь развязал ему язык быстрее, чем ожидалось. После третьего стаканчика он вдруг замолчал, уставился в тарелку с остывшим токпокки и сказал: — Я испортил жизнь одному парню. Хёнджин поставил рюмку на стол. Чанбин не поднимал глаз. — Хорошему парню, — продолжил он глухо. — С веснушками. Он такой… светлый, понимаешь? Не как мы с тобой. Не циничный. У него дурацкий смех, и он всегда таскал мне протеиновые батончики после тренировок. Думал, я не замечаю, что он влюблён. Я всё замечал. Просто… — Чанбин осёкся, растёр лицо ладонями. — Просто мне было удобно. Он помогал мне, был рядом, а я… я просто трахал его. Без обязательств. Думал, нас обоих это устраивает. А потом всё зашло слишком далеко, и я испугался. Бросил его. Жестоко. Сказал, что никогда его не любил, что это было просто удобно. Поступил как последний мудак. Хёнджин смотрел на него и видел перед собой собственное отражение. Те же тени под глазами, та же застарелая вина, которую не запить соджу. — Я не просто мудак, — продолжил Чанбин, и его голос сорвался. — Я ведь на самом деле… я влюблён в другого человека. Теперь он парень моего друга, я сам их познакомил. Представляешь? Наши семьи дружат с детства. Я вырос с ним бок о бок. Я смотрел на него всю жизнь и ничего не мог сделать. А когда понял, что это не пройдёт, было уже поздно. И вместо того чтобы разобраться с собой, я взял и растоптал того, кто меня искренне любил. Он замолчал. В палатке было шумно, мысли тонули в галдëже пьяных посетителей. Хёнджин взял бутылку, разлил остатки по рюмкам. — Не ты один здесь поступаешь как мудак, — сказал он тихо. Чанбин поднял на него глаза. — Ты про Чана? Хёнджин не ответил. Чанбин вытер рот тыльной стороной ладони и вдруг выпрямился, став серьёзным. — Послушай, — сказал он. — Я же знаю тебя. Такие парни, как он, никогда тебя не привлекали. Хорошие, правильные, которые отдают всего себя без остатка. Тебе всегда нравились… другие. Посложнее. — Ты хотел сказать — мудаки? — Вроде того. А Чан — он простой. Искренний. Если ты с ним просто играешь — не надо. Не разбивай ему сердце. Он этого не заслужил. Хёнджин усмехнулся, но усмешка вышла кривой, горькой. — А кто из парней хоть раз думал о моём сердце? — спросил он, глядя прямо в глаза Чанбину. — Ты вот сейчас защищаешь Чана, такого доброго, такого искреннего. А знаешь, что твой добрый и милый Чан сделал в первый же вечер? Переспал со мной. Потому что повёлся на моё тело. Как и все остальные. Никто, ни один из них, не думал о том, что я чувствую. Им нужна была красивая картинка. Я был вещью. Сломанной игрушкой, которую приятно трахнуть, а потом выбросить. Его голос не дрожал. Он звучал ровно, почти холодно, но в этой ровности было больше боли, чем в любом крике. Чанбин молча покрутил головой, но не ему было осуждать Хëнджина. Тот допил соджу, поставил рюмку на стол и поднялся. — Спасибо за компанию, — сказал он. — Ещё увидимся. Он вышел из палатки в холодную ночь, и ветер тут же обжёг лицо. Чанбин не пошёл за ним. Хёнджин брëл по пустой улице, засунув руки в карманы, и думал о том, что сам он просто ходит по кругу, причиняя боль себе и другим. И не знает, как из этого круга вырваться.