saint

It's slowly getting harder to breathe

Мне становится все труднее дышать

Breathe - Mos Elian

***

Кофе слишком горчило, оставляя после себя странное послевкусие. Но он старательно игнорировал это. Потушив очередную сигарету, он принялся перебирать старые документы по делу Карвера. Анализ по тотемам также обещали прислать завтра утром, но для Джонни это значило, что ещё несколько часов он будет мучиться в неведении. Поэтому он сидел в пустом офисе с третьей кружкой кофе за последние пару часов и внимательно пересматривал всё, что у них было. Сейчас, когда вокруг не было хищных взглядов коллег и журналистов, он мог позволить себе слабину. Он был выжат. Как если бы Карвер пришёл по его душу и медленно вспарывал ему живот. По крайней мере, Джонни чувствовал себя именно так: каждую ночь он лежал рядом с новой жертвой на холодном бетоне, на камнях рядом со сточными водами, на мягком ковре в чьей-то квартире. Он засыпал и составлял погибшим компанию, под их тихие последние вздохи и осуждающие взгляды. Это был бесконечный бег в колесе, из которого ему не суждено было выбраться. Вопреки всему МакТавиш продолжал бежать в попытках догнать убийцу, а не свой собственный хвост. Глаза горели от недосыпа, потому что он не был готов слышать рваные мольбы Алисы спасти её, а пальцы ощущались как деревянные, явно не готовые сотрудничать в этом балагане. Тишина офиса после сирен и шума дождя казалась слишком давящей. Хотя эту тишину разбавлял постоянный поток мыслей, не давая слишком сильно сосредоточиться на мёртвом безмолвии. Единственным источником света была единственная работающая после такого шторма лампочка. Он знал каждую строчку, каждую запятую в этих отчётах. Но теперь, когда он смотрел глубже, он искал любые зацепки, связанные с древесиной. В голове методично крутились слова Гари: «Они изготавливаются в одном месте». Перебрав папки вновь, он зацепился взглядом за дело Святого Призрака. Тяжело вздохнув, он отложил её чуть дальше. Этот ублюдок может немного подождать, учитывая, как давно от него не было вестей. Джону хотелось бы верить, что тот прекратил свои преступления или, в крайнем случае, подох где-нибудь под забором. Его молитвы вряд ли хватит, чтобы отмолить грехи. Папка с вещдоками девятилетней давности привлекла его внимание — Карвер только начинал свою деятельность и для полиции был просто безымянным психопатом. Внимательно вчитываясь в пожелтевшие страницы, его не отпускало чувство, что он что-то упускает. Если не считать того, что они были совсем слепы насчёт тотемов. Гнев на самого себя вновь начал подступать, ощущаясь на языке как желчь. Он пресёк этот раздражающий вкус ещё более противным кофе. Среди протоколов изъятия мелькнул слегка помятый листок: экологическая экспертиза сточных вод в районе первого места преступления. Тогда на это никто не обратил внимания — обычная бюрократическая проверка. Джонни выпрямился на диване, вглядываясь в мелкий шрифт. Помимо кучи ненужной информации, он выловил заключение о специфических микрочастицах смолы и опилок тиса. «...характерно для деревообрабатывающих цехов закрытого типа, требующих специальное разрешение». Он замер, вчитываясь в эти пару предложений, не доверяя своим глазам. И затуманенному, уставшему мозгу тоже. Всего секунда — и его пальцы уже открывают потёртый ноутбук и входят в систему. У них должны быть данные, каким заводам было разрешено работать с таким типом древесины. На глаза наворачивались слёзы, но не от облегчения, а от яркого монитора, словно мешая наконец дойти до своей цели. Картинки сменялись одна за другой, краткая информация не давала того эффекта, на который рассчитывал Джон. Пока в какой-то момент на глаза не попался он. Руки мелко задрожали, и литры кофе, выпитого до этого, подарили необходимую энергию. Курсор замер над названием «Wood & Carving» — деревообрабатывающий завод с нужным разрешением для такого типа древесины. В ту же секунду к горлу подкатил горячий кислый ком. Джонни резко подорвался со своего места, добегая до ближайшей мусорной урны, и согнулся пополам. Его физически тошнило от осознания своей собственной слепоты. Если бы только он внимательнее вчитался в «ненужную информацию», всех этих жертв могло бы не быть. Три года с момента начала его работы над преступлениями Карвера этот несчастный листок хранил в себе разгадку. Три чёртовых года, пока ублюдок с наслаждением убивал невинных людей, насмехаясь над их беспомощностью. Три блядских года Джонни смотрел на эти тотемы и не видел очевидного. — Боже... — выдохнул он, и этот звук больше напоминал всхлип. Его вывернуло прямо в урну, принадлежащую столику Кайла. Желчь обжигала горло и дёсны, оставляя после себя противный кислый привкус. Небольшое количество жареного риса и тот самый кофе смотрели на него со дна урны, но он видел только разочарованное лицо Алисы. Была ли её жертва такой необходимой для поимки этого ублюдка? Она и многие другие жертвы могли быть живы, если бы он делал свою чёртову работу правильно. Вытерев тыльной стороной руки рот, он выпрямился, поднимая глаза к серому потолку. Простит ли его Бог за такие грехи? Даже если да, то собственное прощение ему ещё придётся заработать. Он вернулся на прежнее место, дважды кликая по нужной строчке. Теперь его было не остановить: Джонни хотел знать всё, прочитать каждую незначительную строчку. Завод был закрыт пять лет назад и считался заброшенным, однако за последние полгода кто-то активно оплачивал счета за электричество. Сотрудников было не так уж много, но несколько человек привлекли его внимание. Трое сидели за убийство, один был уволен со скандалом за многочисленные правонарушения. В его графе стояло: «психически нездоров». То, что нужно, чтобы стать отпетым ублюдком, совершающим кровавые службы. Джонни смахнул со стола стопку бумаг, и они разлетелись по кабинету, как испуганные птицы. Всё это время они были так близко к разгадке. Он схватил телефон, едва ли не швыряя его в стену от бушующих эмоций, чувствуя, как его бьёт крупная неконтролируемая дрожь. Оставив несколько сообщений в чате группы, МакТавиш сорвался с места. Пора схватить эту тварь. Перед своим отъездом он заглянул в оружейную, хватая пистолет девятимиллиметрового калибра. «Зиг Зауэр» был отличным выбором, чтобы исправить свою трёхлетнюю ошибку. Джонни быстро и чётко проверяет магазин — теперь, когда оружие лежит в его руках, они больше не дрожат. Он знает наверняка, как закончится эта ночь: ублюдок будет в наручниках.

***

Ночь поглотила очертания старого завода, превратив его в вызывающую тень над Джонни. Он бы соврал, если бы сказал, что у него не пошли мурашки от одного только вида логова этого ублюдка. Ветви деревьев скрежетали по корпусу, нещадно срывая краску с его машины, когда он загонял её глубоко в заросли кустарника. Оставлять тачку на виду у всех было плохой идеей. Он вышел из машины, стараясь не создавать лишнего шума для своей безопасности. А ещё он очень сильно не хотел спугнуть Карвера. Задний ход встретил Джона проржавевшей дверью, хотя было заметно, что совсем недавно кто-то занимался её обслуживанием. Достав пистолет из кобуры, он двинулся вглубь, внимательно осматривая каждый закоулок. Ему стоило дождаться подкрепления, убедиться, что все входы и выходы для маньяка перекрыты. Но он не хотел ждать так долго. Потраченные три года ощущались не так сильно, как эти полчаса сборов. Прайс точно всыплет ему за такое самовольство. Сейчас главной задачей было освободить Саймона и город от черноты, медленно, но верно пожирающей их всех. Воздух в здании был спёртым и мёртвым, идеально отражая то, что происходило здесь. Изготовление тотемов — знак неминуемой смерти невинных людей. Теперь Джонни улавливал лёгкий запах тиса, слегка сладковатый, но при этом прогнивший. Единственное, что он знал про это дерево: его опасно касаться руками. Так что их сумасшедшего убийцу можно вычислить по многочисленным язвам на руках. Завод внутри казался одним большим лабиринтом, заставляя Джонни чувствовать себя загнанной зверушкой в руках психопата. Он заходил в каждую комнату и либо упирался в тупик, либо оказывался на развилке. И даже несмотря на оплаченные счета за электричество, свет работал далеко не во всех комнатах. То тут, то там валялись вещи, выделяющиеся на фоне пыльных инструментов и давно заброшенного оборудования. Получается, Карвер всё это время жил прямо у них под носом? — Вот же блядство, — не в силах сдержать себя, Джонни разочарованно прошептал, натыкаясь на очередной тупик. Такими темпами успеет приехать подкрепление, пока он разгуливает здесь в попытках найти хоть что-то связанное с делами Карвера. В ином случае могут посчитать, что здесь расположились бездомные, и тогда они снова будут гоняться за собственным хвостом. — В нашем доме нельзя произносить таких слов. — Он быстро развернулся, направляя пистолет на слишком молодого парня. — Подними руки так, чтобы я их видел. Что ты здесь делаешь? — Незнакомец и не думал выполнять просьбу, лишь улыбнулся на его слова. — Я сказал: подними руки. — Только один человек может говорить мне, что делать, и это не ты. Парень начал медленно подходить, с большим интересом разглядывая Джонни. У него были светлые волосы, одежда была вся в чём-то перепачкана и висела на нём мешком: простая голубая рубашка и классические коричневые брюки с ремнём. Незнакомец выглядел неуместно в такой обстановке. — Стой там или я открою огонь. — Теперь Джонни жалел, что пошёл сюда один, но выхода не было. Если перед ним стоял тот самый убийца, то он должен был сделать всё возможное, чтобы задержать его. — Подними руки вверх. — Вы не найдёте его, офицер. — Парень всё-таки поднял руки, и они были чистыми. Никаких признаков работы с тисом. — И вы слишком слепы. — Возможно, но ты нам в этом поможешь. На колени, руки держи так, чтобы я их видел. — Молодой человек продолжал стоять как ни в чём не бывало. Джонни чувствовал нагретый металл под пальцами, но крепко и твёрдо стоял на своём. Сейчас было не время давать слабину. — На колени! — Откройте же глаза. — Этот шёпот был последним, что успел разобрать Джонни после того, как что-то твёрдое ударило его в висок. Удар был таким точным и тяжёлым, что мир сначала вспыхнул болезненно-белым, а потом резко схлопнулся в приятную черноту. Он не против слегка подремать.

-

The only way to save us is

Единственный способ спасти нас — through divine intervention посредством божественного вмешательства.

Berghain - ROSALÍA

Сознание возвращалось рывками, чужие голоса смешивались между собой и создавали раздражающий шум. Висок, в который пришёлся удар, неистово пульсировал, посылая волны боли по всему черепу. Он чувствовал что-то влажное на левой стороне лица, капающее прямо на его любимые штаны. Джонни попытался пошевелиться, но грубые верёвки впились в запястья и лодыжки. — Черт, — тихо протянул он, смаргивая затуманенный взгляд. Только когда зрение более-менее сфокусировалось, он смог оценить всю обстановку. Он и правда был привязан к стулу; узлы получились очень крепкими для такого хрупкого парнишки. Несколько небольших ламп светили прямо ему в лицо, раздражая ещё больше. Голова ощущалась слишком ватной, так что ему оставалось надеяться, что ему ничего не вкололи. Он располагался прямо в центре небольшого зала. Помимо ламп, там стояли ещё несколько производственных столов и маленькие экскаваторы для перемещения стволов деревьев. Их небольшие клешни были опасно подняты вверх, поражая своей высотой. Сцена была та ещё, а он оказался главным актёром в ней. — Наш герой наконец-то очнулся, — раздался насмешливый голос, заставляя Джона поморщиться от того, как сильно головная боль давала о себе знать. Сначала перед ним появился мужчина средних лет. К сожалению, свет ламп мешал ему детальнее рассмотреть лицо этого придурка, но его джинсовый комбинезон с большой эмблемой завода прямо на груди говорил сам за себя. За его правым плечом показался тот самый парнишка; теперь его улыбка не была такой уж невинной, скорее — безумной. А слева — такой же мужчина в возрасте в тёмно-зелёной куртке и таком же комбинезоне. Джонни заметил у него кобуру с пистолетом. Целым и невредимым ему точно отсюда не выбраться. Всё, что ему оставалось, так это тянуть время до приезда подкрепления и надеяться, что эти безумцы ничего не заподозрят. — Итак... кто из вас Карвер? — Его собственный голос показался ему чужим и бесконечно далёким. В ответ раздался смех. Звонкий и издевательский хохот всех троих отозвался в самой глубине его черепной коробки. Он не выдержал и невольно согнулся пополам, насколько позволяли верёвки. В этом положении свет ламп хотя бы перестал выжигать сетчатку, но тошнота подкатила к самому горлу. — Так мне... всех троих задержать? — О, добрый офицер, нас не за что задерживать. — Продолжал мужчина в комбинезоне, шагая по направлению к нему. Подошвы его тяжёлых сапог противно скрипнули по опилкам. Он грубо схватил Джона за ирокез. Пальцы в грубой ткани впились в кожу головы, и мужчина с силой дёрнул его назад. Джонни невольно вскрикнул, когда его шея выгнулась под неестественным углом, заставляя смотреть прямо в помутневшие от фанатизма глаза психопата. — Я найду, за что вас упечь за решётку... Ты и есть Карвер? — сквозь зубы прошептал он. Боль была невыносимая, но ему нужно было на что-то отвлечься и узнать хоть немного информации, а если это будет стоить ему здоровья, то так уж и быть. Ярость была единственным, что помогало не провалиться в обморок. — Или у вас кишка тонка, чтобы... — Я же говорил вам открыть глаза, — перебил его молодой парень, Луис. Его голос сорвался на восторженный писк. Джонни покосился на него и замер. Парень выглядел так, будто находился в религиозном экстазе: его щёки порозовели настолько, что даже Джонни мог заметить это со своего места, а дыхание было частым и прерывистым. Казалось, он был искренне смущён тем, что «трофей» до сих пор сопротивляется очевидному. — Он везде! Он наш Господь Бог! — Луис! — выкрикнул тот, что держал МакТавиша за волосы. Мужчина резко разжал кулак, и голова Джонни по инерции откинулась назад, ударяясь о спинку деревянного стула с глухим стуком. Перед глазами на мгновение всё потемнело, а затем расплылось в кровавых пятнах. Новая волна боли прошла по нервам, заставляя Джонни на мгновение забыть, как дышать. Мужчина схватил Луиса за плечо и начал неистово трясти, тихо что-то бормоча. Но МакТавиш в это время пытался сохранить остатки трезвого мышления, поэтому особо не вслушивался. Их препирательства доносились до него с опозданием, словно пробивались сквозь толщу воды. Он чувствовал, как кровь с виска начала более интенсивно капать на его брюки, образуя очень большое пятно, и даже плотность ткани не смогла её сдержать — она оставалась противно липкой. Парень начал вырываться из крепкой хватки их главаря, пытаясь дотянуться до Джонни. Ему не нравилась вся эта ситуация, и, хотя парень выглядел безумным, его было в какой-то степени жалко. Один Господь Бог знает, каким обманом его затащили в эту секту. — Мы все знаем, что Карвер считает его своим трофеем, так почему бы не помочь ему! — Луису всё-таки удалось вырваться из хватки и броситься к Джонни, протягивая к его лицу дрожащие руки. — Нам нужно помочь ему открыть глаза! — Что за хуйню ты несёшь, парень? — Джонни пытался отодвинуться, но тугие верёвки не давали ему сдвинуться даже на миллиметр. Хорош был тот, кто связывал его. — Ты ищешь его снаружи, — он замер прямо перед лицом Джонни, его зрачки были расширены так, что радужки почти не было видно, — но он уже внутри тебя. Все эти три года ты дышал его опилками, ты смотрел на его работы... ты уже пропитан его волей. — Да вы все тут... с ума посходили. Он убивает невинных людей. — Не говори так про него! — Неожиданно возразил мужчина в зелёной куртке, в ту же секунду выхватывая пистолет из кобуры. Раздался оглушающий для Джонни щелчок взведённого курка, а холодное дуло упёрлось прямо в левый висок. — Он их освобождает. Весь мир превратился в гниющие корни, они страдают от лжи и страха, он им помогает. В их смерти больше смысла, чем во всей их никчёмной жизни. — Спрашиваю последний раз... где Карвер? — Его голос прозвучал удивительно спокойно. Это было спокойствие человека, который уже видит край бездны. Ему нечего было терять. — О, так ты хочешь поговорить с богом? — усмехнулся мужчина, сильнее надавливая на открытую рану на виске. Тихое шипение сорвалось с губ Джона, а попытка отстраниться не удалась от слова совсем. — Мы можем организовать вам встречу. Тебе всего лишь нужно отбросить свои предрассудки, смотреть шире и глубже. Мы очистим тебя, и тогда ты сможешь... Договорить он не успел. Что-то мертвенно-холодное пронеслось по всему пространству, вызывая слабую дрожь у МакТавиша. Ту, которая не сулит ничего хорошего. Влажный звук прорезал тишину — хлюп — и тело мужчины внезапно обмякло. Он не успел даже вскрикнуть, когда его глаза закатились, а изо рта хлынула густая тёмная кровь. Джонни вздрогнул, когда тяжёлое тело повалилось прямо на него, едва не опрокинув кресло. В затылке мертвеца торчал массивный боевой нож. Сталь вошла так глубоко, что кончик лезвия вышел через открытый от крика рот. И Джонни чувствовал, как этот кончик упирается ему в плечо. Впервые он чувствовал себя настолько загнанным в угол. Его глаза расширились от ужаса, пока сердце быстро билось в грудной клетке, норовя вырваться из его ещё тёплого тела. Двое других ребят начали выкрикивать провокационные слова, пытаясь выманить это чудовище. Так что версия, что Карверу надоела эта шайка, отпадала. Они бы не отделались так легко. МакТавиш был не в силах смотреть на труп, лежащий прямо на нём. Горячая кровь мужчины медленно стекала на его куртку, очерняя и отравляя её. Запах опилок, машинного масла и крови смешался в тошнотворный букет жизни, работы и смерти. Джон сдерживал себя как мог, но желудок стянуло страхом и вонью, исходящей от трупа. Его вывернуло в противоположную сторону от тела; тошнило так сильно, что на глаза навернулись слёзы. Только привкуса желчи на языке ему не хватало, чтобы окончательно сойти с ума от изобилия запахов и вкусов. Что-то мелькнуло в этой пугающей темноте. Оно не было Богом и не было освободителем. Оно было куда страшнее этого ублюдка с пистолетом, словно сама смерть решила навестить их. Джонни пришлось зажмуриться, чтобы всего на секунду абстрагироваться от происходящего ужаса. Но даже крики оставшихся участников не могли заглушить тревогу глубоко внутри него. Он слышал, как быстро передвигается смерть, ощущал её присутствие совсем рядом, улавливал последние вздохи последователей Карвера. На мгновение всё затихло, и Джонни показалось, что он всё ещё стоит в том здании с телом Алисы: прожекторы освещают её так ярко, что она почти сияет. Такая холодная и мёртвая. Послышался свист лески, вырывая МакТавиша из его размышлений. Этот звук, тонкий и вибрирующий, вывел Джонни из лихорадочного оцепенения. Он знал этот звук. — Святой Призрак, — одними губами выдохнул Джонни. Он заставил себя открыть глаза, преодолевая бушующий внутри страх. Тёмная, почти чёрная фигура стояла прямо перед ним, закрывая собой пронзительный свет. Она казалась неестественно огромной, будто совсем не из этого мира. Джонни пришлось слегка прищуриться, чтобы как можно лучше рассмотреть лицо того, кто принёс мёртвую тишину. Но лица не было. На Джонни смотрела маска — оскаленный белый череп, чей пустой взгляд был направлен прямо в душу. Углубления для глаз были чернее ночи, будто у него совсем не было глаз. То, что стояло перед ним, не было человеком. Это была смерть в чистом виде. Существо методично вытирало кровь с лезвий ножей о своё бедро, и этот звук казался Джонни громче грома. Он вжался в кресло, сливаясь с ним в одно целое, задыхаясь от первобытного страха, когда понял — пришла его очередь. — Предлагаю... договориться, — как можно тише предложил он, смотря куда угодно, но только не на существо перед собой. Смотреть в лицо этой маске было невыносимо. Воздух вокруг них стал тяжёлым, маслянистым от запаха меди и свежего потрошения. Этот запах пропитывал каждую клетку тела Джонни, и он знал — если он выживет, этот аромат будет преследовать его до самой могилы. Оно ничего не ответило. Но МакТавиш чувствовал, как тот возится слева от него, а потом наступило неимоверное облегчение — оно убрало труп с него, грубо вытаскивая свой нож из чужого черепа. Джонни вздрогнул от омерзительного звука — влажного хруста кости и чавканья, с которым нож покидал череп мертвеца. Кровь хлынула на бетон серой лужей, и Джонни снова согнулся пополам. Желудок сжался в пустой мучительный спазм, но выходить было нечему. Блевать перед серийным маньяком — это было самое унизительное в его жизни. — Насчёт сделки, — вновь начал он, отрывая существо от работы. Оно покосилось на Джонни своими пустыми глазами, замирая на мгновение. Призрак взвешивал на невидимых весах, стоит ли тратить на него свое время. В этот момент Джонни искренне захотел умереть так же быстро, как те безумцы — одним точным движением. — Ты меня отпускаешь, а я закрываю глаза на твою рабо... — Заткнись, — неожиданно ответил Призрак. Сам факт того, что Призрак ему ответил, выбил остатки уверенности Джона в том, что он выберется отсюда живым. Он прочувствовал голос смерти своими костями, что вызвало ещё одну волну мурашек. Это был нечеловеческий голос. Он был пропущен через фильтры, искажён помехами и тихим механическим шуршанием микрофона. Глубокий, рокочущий бас, пробирающий до самой человеческой сути. И Призрак просто отвернулся от него, что-то перебирая в руках, будто Джонни стал частью интерьера. Его широкая спина всё ещё прикрывала один из ярких прожекторов, позволяя ему в панике осмотреться. Собственная беспомощность оседала горечью на языке, заставляя разум лихорадочно метаться в клетке из черепной коробки. Ему нужно было придумать, как отсюда выбраться. Он суетливо озирался, пытаясь найти хоть какой-то шанс на спасение. Вновь послышался шорох лески, заставляя Джона присмотреться повнимательнее. Призрак двигался с пугающей методичностью, наверняка зная, что он делает. Медленные и размеренные шаги, подкреплённые плавным движением рук, разматывающих леску. Это было его орудие смерти; на свету она ярко переливалась, вспыхивая короткими острыми искрами. МакТавиш нервно сглотнул. Убийца творил искусство, превращая место убийства в инсталляцию. Призрак начал с тела Луиса: осторожно наматывал тонкую леску вокруг его запястий так, чтобы ладони сложились в молитвенном жесте. Джон несколько раз бывал на выездах, но теперь он был свидетелем этой «авторской работы». Скрепив колени парня, он перешёл к шее, монотонно наматывая несколько кругов, укрепляя «крепление». Он с содроганием наблюдал, как убийца тянет нити вверх, к массивным гидравлическим ковшам экскаваторов. И через мгновение лицом к Джону Луис замер на коленях, склонив голову перед Господом Богом. Весь этот процесс сопровождался тихими помехами со стороны Призрака, словно он тихо молился, чтобы отпустить свой грех. Он приступил к мужчине в куртке, повторяя тот же порядок действий. Невооружённым глазом можно было заметить, как из ещё тёплого тела хлынул новый поток крови, стоило ему оказаться в подвешенном состоянии. Мужчину тошнило кровью, как будто из него выходили все его согрешения после смерти. Это было поистине жутко, но так правильно. Через пару мгновений их главарь присоединился к ним, замирая в молчаливой молитве прямо напротив Джона. Они стояли перед ним на коленях и просили прощения, раскаивались в совершённых преступлениях. Нити держали их крепко, сдавливая уже мёртвую плоть до посинения и появления небольших капель крови в районе шеи. Он ощущал, как его внутренности скрутило спазмом, завязывая их беспокойным узлом. Призрак, как только зафиксировал последнее тело, отошёл назад за кресло Джона и опёрся руками на изголовье. Его тяжёлое дыхание, если не считать бешено колотящегося сердца МакТавиша, было единственным, что нарушало тишину в «храме». Джонни чувствовал это давление всем позвоночником — дерево под весом гиганта едва слышно стонало, словно разделяя его ужас. Они молча рассматривали представшую перед ними картину. Но никто не торопился устраивать панихиду по их усопшим душам. — И кто проливает кровь человеческую, того кровь пусть прольётся рукою человека: ибо человек не должен проливать кровь человеческую. — раскатистый, искажённый фильтрами голос пророкотал над самым ухом Джона. Призрак цитировал Писание с открытым сердцем, словно он сделал этот мир лучше. — Ибо заповедь Я даю, что каждому брату человека надлежит сберегать жизнь человеческую, ибо по образу Моему Я сотворил человека. — Горе убийце, который намеренно убивает, ибо он умрёт. — тихо вторил ему МакТавиш. Его голос дрожал, но не только от страха перед смертью, но и перед своим спасителем-убийцей. Шаги Призрака, когда он наконец отошёл от кресла, отозвались в груди Джонни гулким эхом. Тяжёлые берцы поднимали в воздух пыль и остатки серых опилок, пропитанных густой кровью падших жертв. Призрак оказался прямо перед ним, немного наклоняясь вперёд, видимо, желая увидеть предсмертный ужас в глазах МакТавиша. — Но перед своей смертью я заберу как можно больше ублюдков. — Его голова склонилась набок, пока чёрные пустоты вместо глаз всматривались в естество Джона. — А ты, офицер? Поглощённый ужасом, он не мог ясно мыслить, чтобы вести такие светские беседы с Призраком. Маска-череп оказалась в нескольких сантиметрах от лица МакТавиша. — Перестань под меня копать, и будет тебе счастье. — В ту же секунду лезвие ножа мелькнуло перед глазами Джонни, и он машинально зажмурился. Но долгожданного освобождения от плоти не наступило — верёвки, испачканные чужой кровью, наконец лопнули. Призрак даровал ему свободу. Фигура отступила назад, позволяя Джону подняться. Тело было тяжёлым после долгого нахождения в одной позе, ноги онемели, а руки были пугающе холодными. Кровь медленно поступала в конечности, снабжая в первую очередь мозг адреналином. Он медленно сполз со своего места на бетонный пол и прикрыл глаза всего на несколько секунд. Послышались тихие шорохи, предвещающие уход Призрака, но Джонни не хотел так скоро с ним прощаться. Хотя бы одного из ублюдков он заключит в наручники сегодня ночью. Быстро размяв затекшие руки, Джонни оперся на колени, едва не задохнувшись от резкой волны головной боли. Прямо у ножки чёрного стула, в густой тени, лежал пистолет, небрежно брошенный сектантом. Металл тускло блеснул, и в этот миг ярость, копившаяся всё это время, смешанная с унижением и липким страхом этого вечера, взорвалась внутри него ослепительной вспышкой. Подхватив пистолет, он не стал стрелять — был шанс, что пуля отрикошетит не самым удачным образом. Джон рванул вперёд с такой скоростью, что сам от себя не ожидал подобной прыткости. И, не особо прицеливаясь, ударил тяжёлой рукояткой прямо в скуловую часть маски. В этот удар он вложил весь свой гнев — не только на этого мерзавца, но и на самого себя. Раздался тяжёлый костяной стук. Призрак явно не ожидал, что избитый, полуживой офицер решится на атаку. Его голова дёрнулась, он пошатнулся, на мгновение прикрывая лицо руками. — Какого чёрта, МакТавиш?! — в помехах микрофона слышался бушующий гнев вперемешку с искренним, почти человеческим шоком. Джон замер при упоминании своей фамилии, колеблясь всего секунду, но руки крепко перехватили холодное оружие, направленное дулом на убийцу. — Подними руки, чтобы я их видел! — рявкнул он. Его голос сорвался на хрип, но в нём больше не было страха. Больше он не позволит застать себя врасплох. Он взвёл курок в оглушительной тишине и прицелился прямо в голову Призрака. — Живо! Призрак всё ещё держал одну руку на маске, словно та действительно была частью его плоти. Медленно, почти лениво, он поднял свободную руку, а чуть погодя — вторую. — Пристрели меня, так будет проще. Живым я не сдамся. — Тогда помолись перед смертью, — сквозь зубы прошептал Джон. Его палец лёг на спусковой крючок. Ненависть и злоба ослепляли его, делая абсолютно равнодушным к последствиям своего поступка. Ни правосудие, ни устав, ни то, что будет завтра, его не волновало. Он видел только эти бездонные глазницы черепа и мечтал увидеть, как они навсегда станут пустыми. Его взгляд зацепился за небольшой участок кожи. Поскольку теперь ему не светили яркие прожекторы, он смог внимательно рассмотреть открытую полоску между рукавом и перчаткой ублюдка. Секундного колебания было достаточно, чтобы Призрак бросился вперёд. МакТавиш старался реагировать быстрее, уклоняясь от каждого замаха убийцы. Он видел, как угрожающе блестел нож в его руке. Их драка превратилась в танец насмерть. Замах слева — и Джонни ныряет под его руку, пытаясь ударить локтем в предплечье противника, но Призрак блокирует удар, отпихивая его от себя. Он дрался специфически знакомо, нанося удары так, что Джонни отбивал каждый из них. На секунду ему показалось, что он дерётся в полицейском спортзале, уклоняясь от выпадов коллеги. Тяжёлое дыхание разбавляло мертвую тишину в здании, пока слаженный топот их ног превращался в настоящую симфонию, знакомую им обоим. Призрак был намного сильнее, каждый его выпад разрезал воздух, как коса смерти. Джонни, в попытке избежать опасного ранения, старался атаковать в ответ. Ноги подкашивались от усталости, но адреналин не давал сбавить обороты. В очередной попытке ранить Джона Призрак задел одного из «молящихся», и труп повалился на землю. Это дало Джонни возможность неожиданно атаковать отвлечённого убийцу. Но когда Призрак перехватил его руку и провёл захват, используя инерцию Джонни против него самого, МакТавиш едва не вскрикнул. Только один человек знал этот приём. С глухим ударом Джонни влетел в стену, ударяясь головой о холодный бетон. Перед глазами всё плыло, но не только из-за травмы, но и потому, что они задели одну из ламп. Она медленно покачивалась из стороны в сторону, усиливая эффект потери фокусировки. Неожиданно рука в перчатке крепко сжала его горло, приподнимая истерзанное тело Джона. Он непроизвольно схватил держащую его руку в попытке ослабить хватку и сделать вдох. Свет продолжал размеренно освещать части комнаты, пока глаза Джона пытались сосредоточиться на серой маске перед собой. Пока перед ним не появились до боли знакомые глаза, перепачканные чёрной краской. Казалось, это лишь игра его повреждённого разума. Но вновь опустив взгляд на руку, он заметил на бледном запястье фрагмент татуировки — знакомый изгиб линий, который Джонни видел тысячи раз, когда этот человек протягивал ему ключи от машины, подавал кружку с кофе или подносил зажигалку к сигарете. Его глаза метнулись вверх: там больше не было пустых глазниц, только настоящие, живые, наполненные болью глаза Саймона. В них была та невыносимая усталость и капля гнева, которую Джонни видел, когда дело доходило до убийств невинных людей. В них была та самая молчаливая просьба о покое, которую старуха Чен назвала молитвой. Мир вокруг Джонни окончательно рухнул, оставляя после себя лишь горсть опилок, измазанных кровью. В ушах звенело так, что он не слышал даже собственных вздохов. Возможно, он и вовсе не дышал, пытаясь понять, как близкий ему человек оказался убийцей, которого они искали последние несколько лет. Это было больнее, чем пулевое ранение, и тяжелее, чем жизнь после смерти родного человека. — Саймон?.. — прохрипел Джонни, чувствуя, как хватка на шее ослабла, но в этот момент он мечтал лишь о том, чтобы ему свернули шею.

And now I know what love feels like

Теперь я знаю, что такое любовь Don't let me turn into pain

Не дай мне превратиться в боль

Soft Universe - AURORA

Он непроизвольно потянулся к краю маски, его пальцы дрожали, но ему нужно было видеть. Призрак перехватил его руку — не грубо, как во время драки, а с какой-то надломленной, почти умоляющей нерешительностью. Но Джонни рискнул, с небольшими усилиями потянул край ткани вверх. Пластик и плотная ткань с тихим шуршанием обнажили лицо, которое снилось ему в кошмарах, но которое он любил встречать каждым серым утром в участке. Кончики пальцев непроизвольно скользнули по грубому рельефу шрама на левой щеке — этой рваной линии, которую Саймон всегда оберегал от лишних глаз. На правой же щеке тянулась свежая бордовая струйка крови — след от удара, нанесенного Джоном. Рука монстра резко разжалась, и без поддержки он просто упал, как те самые сектанты, убитые точным броском холодного металла. Перед ним стоял его коллега, его лучший друг, который все это время прикрывал ему спину, пока Джонни тонул в бездне из постоянных трупов. Джон не мог поверить в то, что происходило в данную секунду. Шок от раскрытия личности серийного убийцы ударил сильнее, чем нож, которым орудовал Призрак. Он неподвижно сидел или, скорее, полулежал в пыли и опилках, рассматривая знакомые кроссовки напротив. Саймон всегда надевал их на выезды, вечно нахваливая их удобство. Сейчас эти кроссовки стояли в луже крови последователей Карвера. Призрак стоял неподвижно, опустив голову в знак покаяния. Но МакТавиш не был уверен, что это было адресовано ему, скорее той невидимой нити, что, как ему казалось, связывала их. Столько лет лжи, чтобы так глупо встретиться с ним лицом к лицу. — Джонни... — Тихо прошептал он в попытке объясниться. Теперь с ним разговаривал Саймон: знакомые нотки усталости и разочарованности. Исчезли механические помехи, оголяя истинное лицо Саймона. Какая его часть была настоящей, если он носил не одну маску? Присев на корточки, он попытался прикоснуться к нему, но Джон быстро пресёк эту попытку, наставив на него все еще заряженный пистолет. — Не смей. — Жгучий гнев смешался с ядовитым чувством предательства. Они, как змеи, медленно, но стремительно обвивались вокруг его сердца, сжимая его в своих тисках настолько, что становилось больно дышать. Чужая рука замерла в нескольких сантиметрах от его колена, но чуть погодя все же коснулась его. — Я ничего не хочу слышать от тебя. Все это время ты врал мне, ублюдок! Мы расследовали твое дело, пока ты стоял рядом и расписывал психологический портрет убийцы. Тебе нравилось смотреть, как я мечусь по следам призрака, который сидит в моей же машине? Пистолет в руке Джонни ходил ходуном. Дуло дрожало у переносицы Саймона, рисуя никому не заметный крест, но палец на спуске словно превратился в камень. Как бы сильно ему ни хотелось совершить правосудие, его любимые глаза напротив не давали ему этого сделать. Это было несправедливо тяжело: человек, за которого он цеплялся в этом Богом забытом городишке, который был для него всем, оказался последним мерзавцем. Пистолет еще никогда в жизни не ощущался таким тяжелым. Он был увесистым из-за всех тех душ, что Саймон отправил на тот свет, пытаясь очистить мир. И они должны были очищать этот мир вместе, только не таким путем, который выбрал мужчина. Его выбор привел к тому, что они и правда оказались в двух разных мирах. Одинокая злая слеза скатилась по щеке Джонни, но он даже не моргнул. Тьма уже проникла в Саймона, и спасать было некого. По крайней мере тот человек, что стоял перед ним, только выглядел как Саймон. Джон сомневался, что вообще знает этого человека. — Джонни, послушай меня... — Нет, заткнись к черту, Саймон! — Перебил МакТавиш, осторожно поднимаясь на ноги, опираясь спиной о холодную бетонную стену. Он не мог отвести взгляда от шрама. Раньше тот казался загадкой, теперь это еще одна маска. — Тебе лучше убить меня прямо сейчас. Слышишь? Иначе ты не вернешься домой. Я устрою тебе настоящий ад на земле. — Моя жизнь и так сплошной ад.— Тихо прошептал он, больше для себя, но Джонни все-таки его услышал. Все это чертово время он думал, что слышит его. Призрак поднял руки в знак поражения и отошел на несколько шагов назад. Трупы за его спиной продолжали свою теперь вечную тихую молитву — по крайней мере, двое из них. Им стоило помолиться и за своего убийцу. Эта картина была настолько сюрреалистичной и жуткой, что Джонни почувствовал, как рассудок начинает сдавать. — Делай, что считаешь правильным. Уверенность МакТавиша пошатнулась, гнев все еще застилал ему рассудок, как туман при раннем рассвете над небольшим болотом. И он тонул в этом болоте из моральных принципов, долга перед гражданскими и своего глупого сердца. Сейчас решалась судьба серийного убийцы, который по совместительству был Саймоном. То, что раньше считалось правильным, сейчас было жутко неправильным. Они не должны стоять здесь. Это должен быть не Саймон, а Карвер. Он должен надевать наручники на настоящего убийцу, а не на любимого. Если он нажмет на курок — он убьет дорогого сердцу человека, но очистит мир хотя бы от части ужаса, который нес за собой Саймон. Если отпустит — предаст самого себя, все то, за что он много лет боролся. Любой исход в его глазах был ошибкой, ведущей к душевным страданиям, как будто он играл в шахматы с самим собой и все равно проигрывал. Саймон стоял молча, наблюдая за внутренними метаниями Джонни, но не торопил с вынесением вердикта. Казалось, он примет любое его решение. — Я был искренен, когда описывал портрет Призрака, так что упиваться было не к месту, — прошептал Райли, глядя прямо ему в глаза. И сколько бы масок ни носил Саймон, сердце Джонни, вопреки всякой логике и морали, всегда будет тянуться к нему. — Он пытается вымолить прощение у Бога, чтобы сделать этот мир лучше для всех, убивая насильников, торговцев наркотиками и оружием. Это сложный путь, но он старается. И тут разрушительный ураган внутри него нарушил вой сирен. Оба машинально повернулись в сторону слабо мигающих сине-красных огней, предвещающих один-единственный ответ. Такие знакомые цвета бешено метались по пыльным стенам, отблескивая на молящихся бледных трупах. Сердце Джона забилось в таком же бешеном темпе, как будто сам Бог решил принять решение, раз он сам не смог решиться на правосудие. — Возлюби ближнего твоего, как самого себя. — Тихо сматерившись, он опустил пистолет. Решение было принято, и оно не играло на руку совести Джона. В два шага преодолев расстояние между ними, он замахнулся и одним точным ударом сломал нос своему возлюбленному. От звука ломающегося хряща у него самого побежали мурашки по спине, но это немного облегчило его душу. Саймон зарычал от боли, сгибаясь пополам и зажимая нос руками, из которого уже пошла небольшая струйка крови. Пару капель упало на бетонный пол, и, хотя этого было недостаточно для искупления вины, Джонни вытер эти следы подошвой своего ботинка, погребая их секрет под новым слоем опилок и пыли. — Чтобы больше не врал мне, Саймон. — Процедил Джонни, хватая его под локоть и буквально рывком заставляя выпрямиться. Саймон беззвучно засмеялся над его словами, но покорно поднялся и без сопротивления последовал за ним. Головная боль отошла на второй план на фоне всего происходящего. Ему нужен был холодный и расчетливый разум, если они хотят выбраться отсюда без наручников на своих окровавленных руках. Как минимум один черный выход остался на задворках поврежденной головы, так что они должны выбраться незамеченными. — Но я еще не закончил. Мы поговорим дома. — У тебя, на удивление, сильный удар. — Шепотом вторил ему мужчина, мельком поглядывая на серьезный профиль своего, видимо, уже бывшего босса. Джон нахмурился и поджал губы — верный признак того, что он сильно переживает. Но сама мысль, что кто-то вроде правильного МакТавиша выбрал его сторону, грела душу, как самый дорогой алкоголь в его жизни. — Ты сделал правильный выбор, Джонни. Саймон расплылся в хищной улыбке, окрашенной собственной кровью. В его глазах, обычно пустых и холодных, сейчас горел странный, почти нежный огонь. Он не был безумен — он был искренне тронут тем, что Джонни осквернил свою душу ради него. А Джон никогда не видел, чтобы Саймон так сиял от одного лишь его присутствия. — Серьезно, завались. Иначе брошу здесь. — Без капли чувств пригрозил ему МакТавиш. Оба понимали, что теперь Джонни никогда не бросит его, присоединившись к миру тьмы Саймона. — Ты так не сделаешь. Сладко протянул он, слегка наваливаясь на Джона, почти ластясь к нему, как побитый пес, нашедший своего хозяина. Казалось, что Райли упивался тем, как поступил его коллега, их новой невидимой нитью. Теперь они были повязаны не просто дружбой, а общим грехом. Джон пришел в этот мир тьмы не по своей воле, а вслед за Саймоном, и Райли чувствовал за это триумфальную благодарность. И, возможно, Джон об этом пожалеет потом, но сейчас он был готов сделать все, лишь бы дорогой ему человек был рядом с ним. МакТавиш лишь недовольно взглянул на него, подмечая, каким неожиданно счастливым и спокойным выглядит мужчина. Наверное, он повредил ему что-то, потому что ситуация совсем не была такой уж веселой. Длинный лабиринт, который казался еще более запутанным, пытался затуманить его разум, крепко зажав в свои лапы. Но Саймон оказался на удивление полезным: он чувствовал движение врага кожей, вовремя дергая Джонни в самые темные уголки завода; подсказывал, куда лучше свернуть, когда они слышали топот шагов или разговоры спецназа. Лучи их фонарей были опаснее заряженного ружья, так что им приходилось прятаться за полуразваленными шкафами. В эти моменты, прижатые друг к другу в пыльной темноте, они дышали одним воздухом, делили одно сердцебиение на двоих. И Саймон позволял себе касаться виском щеки Джона, прижимаясь к его неугасающему теплу и ища подтверждение, что это не сон. Когда они вышли наружу, солнце уже окрасило одну треть неба в ярко-голубые цвета, смешанные с оранжевым. Это была самая долгая и тяжелая ночь в его жизни, которая заканчивалась ярким рассветом, оставляя после себя лишь запах меди, ядовитого тиса и разбитой жизни. Саймон что-то тихо бормотал, с каждой секундой заваливаясь на него все сильнее и наслаждаясь этой вынужденной близостью. Джонни же, задыхаясь от тяжести его тела и веса своего решения, молча тащил его к спрятанной машине. Еле как усадив Саймона в машину, Джон занял соседнее место, сжимая руль настолько, что тот тихо затрещал. Тихо и очень медленно он выехал из своего тайного места, стараясь не привлекать лишнего внимания. Как только они свернули на небольшое шоссе, он достал телефон одной рукой и что-то судорожно начал печатать в нем. — Спасибо, — низкий рокот был обращен к нему, заставляя Джона вынырнуть из своих мыслей. Он взглянул на Саймона, который в своей привычной манере раскинулся на своем законном месте, и в завораживающих глазах напротив он видел искреннюю благодарность. — Это говорит Призрак или настоящий Саймон? — мужчина горько усмехнулся, отворачиваясь лицом к окну и оставляя вопрос без ответа. Холодный поток воздуха обжигал лицо, но это было ничто по сравнению с тем пламенем, которое пожирало его совесть. Он спас Саймона, который был Призраком. И это ощущалось болезненно правильным. Но в жизни нет правильных решений — есть только те, которые становятся нашим настоящим.

***

I'm searching for a remedy

Я ищу лекарство,

From all these countless penalties

От всех этих бесчисленных наказаний

Thinking Irrationally - Hippie Sabotage

— Сними с себя этот позор, я сейчас, — Джон по-хозяйски давал распоряжение, указывая на небольшой диванчик в гостиной. В первую очередь он хотел обработать свою рану, во вторую — побыть в одиночестве, чтобы переварить все то, что случилось с ним за последние пару часов. Он не думал, что пробыл в этом аду так долго, что даже ночь отступила. Зайдя в ванную, он сразу же полез за аптечкой, прекрасно зная, где она находится. Хотя не так уж часто МакТавиш бывал в гостях у Саймона, лишь пару раз они вместе заезжали взять некоторые вещи, но, зная организованность мужчины, она непременно должна была быть здесь. Так и оказалось. Вид в зеркале напротив вызывал у него лишь приступ отвращения к самому себе и даже жалость. Если с первым чувством он мог мириться, то со вторым — точно нет. Быстро смыв остатки засохшей крови на лице и просто умывшись, он скинул испачканную куртку прямо в ванну. Ватка с обеззараживающим средством неприятно облегала еще открытый порез, из-за чего на глаза проступали слезы. Ему бы очень хотелось плакать от ситуации, в которой он оказался, но в гостиной сидела причина этого балагана. Он сам принял решение следовать за ним. Теперь пути обратно не было. Выбросив несколько использованных ваток в урну рядом, Джон, хоть и криво, но заклеил рану на виске. Как объяснить это все коллегам, а тем более Прайсу, он просто не представлял. Открыв воду, он начал хорошо намыливать руки, вспенивая мыло и распределяя его до самых локтей. В идеале ему бы принять душ и лечь спать, забыть весь этот кошмар и притвориться, что ничего не было. Но многочисленные вопросы и непонимание кружились в голове, как надоедливые мошки, не давая даже отвлечься, пока он не убьет каждую из них. С особым порывом злости он выключил кран, едва не сломав его, и схватил первое попавшееся полотенце. Страшная ночь закончилась, и все монстры ушли в свои прежние места, оставляя его с живучими скелетами на утро. Джон не знал, как разбить эти кости так, чтобы они больше не беспокоили никого из них. Саймон выполнил просьбу Джона: он снял свой костюм, остался в одних спортивных штанах и смирно сидел на диване, ожидая нового процесса суда. Он оперся руками на колени и сгорбился, спрятав лицо в мозолистые ладони. МакТавиш поморщился от такой картины, представляя, как больно тому от собственных прикосновений к ране. Это было неплохим наказанием для него, хотя и не таким уж справедливым, по скромному мнению Джона. Прокашлявшись, он поставил аптечку рядом с бедром Саймона. Тот сразу же поднял на него глаза, полные привычной пустоты. Только за этой пустотой скрывалось что-то еще, Джон знал это точно, и больше не доверял тому, что видел перед собой. — Можешь начать свою исповедь, — подтолкнул его Джон, внимательно рассматривая такое знакомое лицо напротив, пока руки доставали все необходимое. Но кроме знакомого лица он больше ничего не видел: кем был этот человек перед ним? Был ли это вообще человек после всех его убийств? Однако Саймон не торопился объяснять ему всю свою суть. Джон старался не злиться на него теперь, и, если тот решит все оставить глубоко у себя в сердце, то где-то МакТавиш ошибся. — Расскажи мне, Саймон, — тихо прошептал он, плавно очерчивая изуродованную щеку. Его руки крепко держали лицо мужчины: теперь, когда между ними не было преград, ему хотелось касаться его постоянно. Джон делал так всегда, когда пытался успокоить или расположить его к себе. Для них двоих такой невербальный язык был частью совместной жизни и работы. И Саймон позволял ему так делать в надежде, что однажды это доверие к его истерзанному прошлому окупится. — Почему ты пошел на это? «Почему я пошел на это?» — осталось неозвученным. Смочив ватку спиртом, он шагнул ближе, между разведенных ног Саймона. Тот легко впустил его, размыкая соединенные в замок руки. Подпустить отступника так близко к телу было не самым сложным. А вот открыть свое изуродованное и очерненное сердце — еще как. В первую очередь это был страх быть непонятым, ведь некоторым людям не так уж важны аргументы и мотивы, если ты преступаешь их моральные принципы. И в таком случае можно бесконечно долго стучаться в закрытую дверь в попытках стать ближе к человеку. Мужчина наконец поднял на него взгляд, там плескалось отчаяние и жгучая боль — когда ты совсем один против своих демонов, против сжигающего изнутри прошлого, которое ты не можешь изменить, против одиночества. Каждый нес свою историю, наполненную темными пятнами, распространяющимися слишком быстро и отравляющими все, что видят на своем пути: доверие к людям, близких (хоть и не специально), все, что ты любишь и чем дорожишь. Эта чернота становится твоим сердцем, легкими, нервной системой, заменяя твои внутренности только ядом и злобой. Ибо нужно, чтобы было совершено искупление; ибо, согласно великому плану Вечного Бога, искупление должно быть совершено, иначе всё человечество должно неизбежно погибнуть. Он поймал одинокую слезу Саймона, осторожно вытирая ее большим пальцем. Наконец все маски были сняты. Сделав глубокий вдох, он начал свой рассказ: — Прайс никогда не рассказывал, почему создал этот отряд? — прохрипел Саймон, вновь притупляя взгляд так, словно его совсем здесь не было. Джон отрицательно промычал, начиная осторожно обрабатывать раны, нанесенные им самим же. Мужчина слегка поморщился, стоило ватке впервые коснуться его разодранной скулы, и попытался слегка отпрянуть, но крепкая хватка Джона не дала этого сделать. Это было странное сочетание жестокости и нежности — Джонни лечил раны, которые сам же нанес. — Я был еще совсем новичком, когда пришел в полицию. Подавал надежды на свое светлое будущее: как спасу этот мир от негодяев, арестую пару ублюдков, все дела. Вся семья мной гордилась, потому что я был первым, кому удалось выбраться из дерьма. Рука с ваткой резко замерла в нескольких сантиметрах от раны, пока Джон всматривался в искаженное болью лицо своего любимого. Эта любовь также была искажена болью. Саймон никогда не упоминал своих родных и тем более не рассказывал про начало своего пути в полиции. — Я... — Саймон запнулся, хватая ртом воздух, как будто у него началась гипервентиляция. Джон сразу же отбросил ватку, хватая его лицо двумя руками, чтобы заземлить. Меньше всего ему хотелось, чтобы у Райли случилась паническая атака. — Все хорошо, Саймон. Главное — глубоко дыши вместе со мной. Давай, вдох, — он показательно глубоко вдохнул и задержал дыхание, ожидая, что Саймон повторит за ним. И он повторил, делая такой же глубокий вдох. — А теперь выдох. Ты в безопасности, ты со мной. Они выравнивали дыхание Саймона несколько минут, пока тот не пришел в себя. МакТавиш чувствовал, как тот крепко сжал руки на его штанах на уровне колен — видимо, чтобы убедиться, что Джон и правда здесь. Ему страшно представить, через что пришлось пройти молодому Саймону, если сейчас он реагирует на это так. — Карвер еще не был Карвером, он только начинал свой путь. И не знаю, из-за меня ли он пришел в ту ночь или выбрал жертв наугад. Но утром, когда я вернулся с ночной смены... — его голос вновь дрогнул, предвещая горькие слезы. Но Джон видел, как сильно тот сжимал челюсти, явно не желая показаться еще более слабым. Только МакТавишу было плевать: он сам едва стоял на ногах от нарастающего ужаса. Он пытался держаться ради Саймона. — Он дождался меня, у нас была драка. Сначала я подумал, что это обычный вор. Но он полоснул меня ножом, вырубил и скрылся. Из дома ничего не пропало, но гостиная... Мужчина подался вперед, тем самым пряча лицо в его измазанной футболке. Джон поднял глаза на потолок, стараясь глубоко дышать, чтобы вместе с Саймоном не начать рыдать. По позвоночнику медленно поднимался противный холодок, пока сердце заходило в бешеном ритме. Теперь он не был уверен, что хочет знать, почему Саймон решился на такой отчаянный шаг, хотя конец истории был вполне очевиден. МакТавиш запустил одну руку в его слипшиеся волосы, медленно перебирая их в знак поддержки, пока вторая непроизвольно опустилась на сильную шею и считала такой же бешеный стук сердца измученного мужчины. Все его взгляды, мольба о покое отныне имели совершенно другой, более пугающий смысл. Саймон не плакал открыто, но все же Джон чувствовал его тихие всхлипы и то, как намокает его футболка. Он не знал, сколько длилась тихая истерика мужчины; Джон лишь молился за его душу. Саймон наконец отстранился от него, не поднимая глаз. Грим также испачкал футболку МакТавиша, но это было последней вещью, о которой он сейчас переживал. — Ты не виноват, Саймон, — тихо прошептал Джонни, осторожно привлекая его внимание к себе. — Нельзя было предугадать, что он придет именно к твоей семье, понимаешь? Ты сделал все, что было в твоих силах. Он смотрел на МакТавиша, но его взгляд был пустым, как будто его вовсе здесь не было. Саймон стоял в своей старой квартире, на пороге кровавого месива, в которое превратилась его семья, пока на его щеке красовалось клеймо будущего серийного убийцы. К сожалению, он стал одним из первых, кто видел первые работы этого ублюдка. — Тотем, который там был... — голос Саймона сорвался на едва слышный хрип, — там был вырезан череп, поэтому... поэтому я решил сделать свою маску-череп. Я хочу убить его, Джонни. Хочу, чтобы он мучился так же, как он заставил мучиться меня. Теперь в его тоне слышался тот прежний металл и сжигающий все на своем пути гнев. Разводы от грима смешались с остатками собственной крови, становясь метафорой. Саймон встал на такой же скользкий путь, как Карвер: он проливал кровь, нес ужас и разрушение. Даже если его мотив был другим, он все еще был той темнотой, от которой мирные люди пытаются спрятаться. Джонни не знал, что ему сказать. Он смотрел на Саймона и представлял еще юного полицейского, с которым так жестоко обошлась судьба. Призрак не был плохим, он был попыткой Саймона загладить свои грехи перед Богом, иначе — за что он послал ему эти наказания? И ему пришлось играть по правилам, в которые его не посвятили, убивая тех, кто творит зло на земле. Потому что вся судебная система давно прогнила, как и все, что связано с законом. Невинных людей сажают и убивают, потому что некоторым лишний раз слишком лень пошевелиться. Убийцы и насильники выходят на свободу раньше срока, обещая так больше не делать, но продолжают осквернять мир. И это замкнутый круг, который, кажется, никто не в силах разрушить. Ведь люди такие, какие есть, и каждый заботится лишь о себе, пока матери плачут по убитым детям, жены — по погибшим мужьям, дети — по ошибочно осужденным родителям. И Бог простит их всех, если те раскаются, но сути это не изменит. Даже если он умывается слезами, глядя на этот умирающий мир, он уже не в силах помочь. Но Бог Свою любовь к нам доказывает тем, что Христос умер за нас, когда мы были ещё грешниками. — Прайс тогда нашел меня, когда полиция приехала утром. Он предложил взять меня под свое крыло, и с тех пор я гоняюсь за Карвером, — Саймон криво усмехнулся, и рубец на щеке уродливо натянулся. Он закачал головой, словно отгоняя противные мысли, а такие мысли всегда надоедливее мух. — Но если ты его убьешь, он слишком легко отделается, — говорить было трудно, потому что с каждым словом к горлу подкатывал ком. Ему хотелось разделить слезы и горе Саймона, но нужно было, чтобы хоть один из них оставался с чистым разумом. — Мы можем придумать что-нибудь получше. Саймон горько усмехнулся, его пальцы по-прежнему крепко сжимали плотный материал брюк, не давая Джону пошевелиться. Теперь он был повязан с этим мужчиной, и это было крепче тех веревок на старом заводе. Это было жгучее горе утраты и безысходности; они не давали ему спать по ночам, проходить мимо темных переулков, где кричит молодая девушка. Оно стало частью Саймона и постепенно становилось частью Джонни. — Что мы можем придумать? Этот ублюдок девять лет остается на свободе, потому что у нас недостаточно улик! — гнев внутри нарастал, заставляя срываться на крик. Эта злость была направлена на себя и свою беспомощность, Джонни это прекрасно понимал, но от такого напора ему впервые становилось не по себе. — Он прекрасно знает, что делает. И делает он это идеально, так что нам к нему не подобраться. Поэтому, если у меня будет такая возможность, я буду лишать его жизни медленно и мучительно. Он был похож на хищника: его брови нахмурились, потекший грим придавал ту самую зловещую окраску, пока на дне глаз плясали самые настоящие черти. Саймон скалился и кусался, наравясь погрызться даже с МакТавишем, если тот перейдет ему дорогу. — Почему ты не рассказал мне раньше? — тонкие пальцы начали обводить черты лица Саймона, словно мантрой успокаивая его, как это всегда работало. Мужчина сдался, понимая, что вымещает гнев совсем не на того человека. Джонни пожертвовал собой и своей карьерой, чтобы укрыть его. Он принял Саймона даже с такой чернотой в сердце, что все еще казалось чем-то нереальным. Ему казалось: узнай Джонни истину, он отвернется. Любой бы так поступил, все еще смотря через призму своих принципов и четкого разделения на плохое и хорошее. — Что бы я сказал? — голос Саймона сорвался на свистящий шепот, и его плечи бессильно опустились. Он сам-то боялся признаться, что Саймон умер в ту ночь, когда всю его семью вырезали, и он стал смертью для всех, кто сам ее нес. Святой Призрак молился за свои грехи и молил Бога простить чужие. Джон провел большими пальцами по дорожкам слез, стирая грим. Его сердце разбилось на тысячу осколков и собралось обратно, когда он прозрел. Теперь он не мог и не хотел оставлять Саймона. Ни в этой ситуации, ни в целом. Он любил этого разбитого мужчину и всеми силами был готов помочь ему, потому что любить «идеального» человека намного проще, нежели того, кого коснулась тьма. — Я обещаю тебе: мы что-то придумаем, — прошептал он, слегка наклоняясь, чтобы коснуться лбом лба Саймона.

The innocent touch is never enough

Невинного касания всегда недостаточно For the ones who love Для того, кто любит

The Innocent - AURORA

Этот жест, повторенный спустя всего несколько часов, ощущался иначе. В участке это была мимолетная поддержка, краденый момент тепла, пока новичок прятался на кухне. Сейчас же, в тишине гостиной, пропитанной запахом медикаментов и застарелой боли, это было клятвой. Райли прикрыл глаза, подаваясь вперед к легкому, но очень интимному прикосновению; Джонни почувствовал, как его прерывистое дыхание щекочет губы. Джонни опустил одну руку, медленно и осторожно очерчивая контур губ Саймона. Кожа была сухой и обветренной по сравнению с пальцами Джона, почти обжигающими. Ему было страшно переступить эту черту, потому что обратного пути не будет, а он не намерен терять Саймона. Но Райли подался вперед — всего на несколько миллиметров, давая свое согласие. Этот шрам, эта история, эта кровь на руках обоих — все это разом перестало иметь значение. Остался только Саймон, который впервые за десятилетие позволил себе быть уязвимым. И когда Джонни сократил последние миллиметры расстояния, губы соприкоснулись, и это ощущалось как облегчение, свежий глоток воздуха после того, как оба не дышали на протяжении нескольких лет. Поцелуй был совсем легким, словно им нужно было попробовать, каково это — позволить себе быть открытым рядом с другим человеком. Джонни впитывал опьяняющий вкус Саймона — горький привкус черного чая, смешанного с металлическим вкусом крови и соли от недавних слез. Это было чувственное исследование, попытка склеить разбитые осколки их душ воедино. Саймон отвечал с пугающей искренностью: его руки, все еще дрожащие, нерешительно поднялись, чтобы обхватить талию Джонни. Но тишина и нежность быстро сгорели в пламени накопившегося желания и отчаяния. Оба хотели этого слишком давно, чтобы сдерживаться теперь. В эту же секунду поцелуй стал горячее, требовательнее, раскрывая каждого из них в новом свете. Мягкость сменилась голодом по прикосновению, по той любви, ради которой ты будешь жить и ради которой ты готов умереть. И, возможно, у них не так уж много времени вместе. Саймон подался вперед, впиваясь в губы Джонни с такой силой, словно это была его последняя возможность остаться в живых. Зубы сталкивались, пока юркий язык мужчины с большим удовольствием играл с чужим. Пальцы Райли судорожно метались между бедрами и его талией, периодически слишком сильно сжимая ткань футболки, так что та даже трещала. С каждой секундой это превращалось в безумие: дыхание все тяжелее, прикосновения все откровеннее, биение сердца — одно на двоих. Весь тот ужас завода, весь страх предательства и смерти трансформировались в чистую, неразбавленную страсть. С коротким утробным рыком Саймон перенял инициативу. Впервые Джон доверял человеку настолько, чтобы отпустить контроль над собой, над ситуацией. Сейчас он хотел взять все, что мужчина сможет ему дать. Одна рука Саймона скользнула под футболку, собственнически обвивая талию Джона и притягивая ближе к себе. МакТавиш вздрогнул, выгибаясь в его руках и чувствуя, как по позвоночнику пробегает электрический разряд, пока вторая рука опустилась на бедра, чтобы одним резким движением потянуть его на себя. МакТавиш охнул от неожиданности, разрывая поцелуй от силы рывка, а после тихо простонал, когда приземлился на крепкие бедра Райли. Теперь они были на одном уровне, зажатые между спинкой дивана и жаром собственных тел. Комната окончательно погрузилась в их общую лихорадочную реальность, где звук собственного пульса в ушах заглушал шум проснувшегося города за окном. Саймон действовал порывисто, словно пытался через эти касания убедиться, что Джонни не исчезнет, не превратится в очередной призрак его прошлого. Его руки, испачканные невидимой кровью, нежно касались его, исследовали все то, о чем он только мечтал. Пальцы порхали по лопаткам, пересчитывали ребра, сжимая талию почти до синяков, заставляя Джона выгибаться навстречу этим прикосновениям. Новый страстный поцелуй — теперь МакТавиш позволял себе намного больше. Его руки крепко обхватили шею Саймона, прижимаясь настолько близко, что между ними просто не оставалось пространства. Джон издевательски проводил кончиком языка по губам Райли, как делал это пальцами, пока тот пытался завлечь его в новый поцелуй. Но ему этого не удавалось, из-за чего он начинал тихо, недовольно рычать. Все-таки он был ворчуном. — Не нужно меня дразнить, — голос Саймона был едва узнаваем, превратившись в гортанный, животный рык. И Джону пришлось закусить губу, чтобы не начать улыбаться как сумасшедший. От этого звука нервный комок возбуждения резко опустился вниз, заставляя Джона слегка прогнуться в спине. — А то что? — Кто-то останется неудовлетворенным, — он слегка наклонил голову вбок, рассматривая прекрасную картину перед собой: покрасневший Джонни сидел у него на коленях, удивительно изящно выгибаясь навстречу и отзываясь на каждое его прикосновение. МакТавиш закусил уже истерзанную нижнюю губу, слегка откидываясь назад, как если бы он сейчас седлал его совсем в другом смысле. Это было провокационно. — Ты так не сделаешь, — повторил его слова Джонни, невинно поглядывая на него, в то время как его собственная рука легко порхала по голой груди Саймона, пока не добралась до таких же натянутых штанов. Мужчина откинул голову назад, как только чужая рука начала провокационно поглаживать его уже полностью твердый член. — Я тебя ненавижу, — Саймон сорвался на хриплый шепот, притягивая его обратно ближе к себе. И волна удовольствия пошла нервными толчками по костям каждого, заставляя прерваться на несколько секунд этого наслаждения. И в этот момент оба потеряли остатки контроля. — Мы оба знаем, что это не так, — рвано ответил Джонни, откидывая голову назад, но крепко хватаясь за широкие плечи Саймона. Оба уже были возбуждены до предела, и это туманило разум посильнее любого наркотика. Руки Саймона легли на ягодицы, заставляя его вновь качнуть бедрами. Тот издал низкий, вибрирующий стон прямо в плечо Джонни, и этот звук стал сигналом к окончательному падению в бездну. Трение сквозь слои одежды приносило такое головокружительное, почти мучительное удовольствие. Одежда казалась лишней: она жгла кожу, мешала чувствовать жар, который исходил от Саймона, но даже это препятствие лишь подстегивало их, превращая происходящее в борьбу за близость. Джонни не помнил, когда ему было так хорошо на этой земле, тем более от простого петтинга. Но мозолистые, привыкшие к оружию и крови руки Саймона заставляли его дрожать, забыв свое имя. Райли при первой же возможности припал губами к его шее, сцеловывая капли пота и остатки крови. Это был хаос из прикосновений и погони за экстазом. Он оставлял поцелуи, засосы, укусы, которые завтра станут свидетельством их общего падения. Саймон был только рад показать другим, что Джонни занят. Они тонули в этой тесноте, в запахе друг друга, в судорожных толчках бедра о бедро. Джонни быстро сменил медленные, тягучие толчки на более рваные и резкие. Каждое такое движение отзывалось внизу живота острой, электрической вспышкой. Саймон запустил руку в брюки Джонни, его ладонь накрыла разгоряченную плоть через белье, и МакТавиш задохнулся, утыкаясь лбом в изгиб шеи Саймона. Он быстро нашел нужное положение для большего удовольствия Джона. Тот перешел на тихое поскуливание, двигая бедрами навстречу крепкой руке, ловя каждое нажатие, каждое томительное трение. Ему не хотелось, чтобы это заканчивалось. Он до белых костяшек вцепился в плечи Саймона, ногтями впиваясь в его кожу, пытаясь найти хоть какую-то опору в этом безумном вихре ощущений. Саймон чувствовал эту сладкую дрожь от предстоящей кульминации МакТавиша, и это было самое красивое, что было в его жизни. Мужчина оставлял нежные поцелуи за ухом Джона, проводя кончиком языка по сильно выраженной вене. Он сжал ладонь чуть сильнее, делая последний, решающий рывок. — Саймон… — выдохнул Джонни, и этот звук оборвался на высокой ноте. Мир вокруг него взорвался ослепительной вспышкой. Напряжение, копившееся всю эту страшную ночь, вся боль и страх перед Карвером — всё это хлынуло наружу мощной, сокрушительной волной наслаждения. Джонни выгнулся дугой на коленях Саймона, его голова запрокинулась назад, а из груди вырвался громкий, бесконтрольный стон. Тело пронзила приятная судорога; волны удовольствия расходились по всему телу, и он чувствовал, как горячая влага пропитывает белье под рукой Саймона. Райли не остановился сразу, медленно замедляя движения руки, отчего Джонни продолжал дрожать. Ему нужно было пару секунд, чтобы справиться с накатившей усталостью. Он удобнее устроился на груди Саймона, стараясь выровнять бешеное сердцебиение и такое же загнанное дыхание. Он чувствовал, как Саймон крепко обнимает его, прижимая к себе, и этот жест был полон такой собственнической нежности, что у Джонни перехватило дыхание. При этом Саймон все еще был напряжен под ним. И Джонни не собирался так это оставлять. С большим усилием он оторвался от разгоряченного тела мужчины, заглядывая тому в глаза. Теперь он видел только полное доверие и бесспорное обожание, и Джонни отвечал ему тем же. Не говоря ни слова, он скользнул рукой вниз, преодолевая пояс штанов и белья. Реакция не заставила себя долго ждать: Саймон издал такой протяжный низкий стон, что он отозвался дрожью в самом животе Джонни. — Теперь я, Саймон... — прохрипел Джонни прямо ему в губы и снова впился в них поцелуем, но теперь в нем не было нежности. Это был вызов, агрессивное доминирование, смешанное с неистовым желанием доставить удовольствие своему любимому. Теперь он мог думать и говорить об этом без зазрения совести. Джонни действовал быстро и уверенно. Хватка была твердой: он несколько раз провел по всей длине члена, после чего большой палец издевательски медленно огладил головку. Член в его руке был горячим и слишком большим, пульсирующим от необходимости кончить. И если бы рот и взгляд Джона не были сейчас заняты, он бы точно не удержался от минета. Контраст между прохладным воздухом комнаты и жаром тела Саймона заставил того выгнуться в руках Джона. Только тихий стон сквозь поцелуй, полный мольбы, заставил его наконец приступить к действиям. Он задал быстрый, рваный темп, подстраиваясь под тяжелые, судорожные толчки бедер Саймона. Райли закинул голову назад, разрывая поцелуй, его горло напряглось, открывая беззащитную линию шеи, которую Джонни тут же начал покрывать влажными укусами. Теперь предстоящая волна оргазма накрывала Саймона, он неистово сжимал бедра Джона до боли. Он чувствовал, как мужчина буквально каменеет в его руках. МакТавиш ускорился, добавляя больше давления, другой рукой он притянул голову Саймона за затылок, заставляя того смотреть себе прямо в глаза. — Смотри на меня... Саймон, смотри на меня, — требовал он шепотом. И Саймон смотрел. В этот момент он был открыт не только физически, но и морально, наконец показывая себя настоящего — уязвимого, жаждущего любви и заботы точно так же, как отдавал ее Джонни. Когда Джонни сделал последнее, самое резкое движение, Саймон сорвался. Его тело выгнулось, мышцы на руках и шее вздулись от запредельного напряжения. Он кончил — долго, судорожно, сокрушительно, изливаясь в руку Джонни, себе на штаны и пресс, пока весь мир для него не схлопнулся до этой единственной точки соприкосновения. — Ты прекрасен, — так же прошептал Джонни, укладывая чистую руку на левую щеку, чтобы притянуть для заключительного поцелуя. Теперь он был прежним — медленным и тягучим; они никуда не торопились, наслаждаясь послеоргазменным состоянием. Оба были вымотаны пережитым кошмаром ночью и таким эмоциональным утром, так что никто не собирался двигаться ближайшие пару часов. Джонни стянул с себя футболку, вытирая об нее испачканную руку, а после убирая остатки с мужчины. Саймон развалился на спинке дивана, наблюдая за ним из-под приоткрытых век — он все еще переживал волну экстаза. И как только МакТавиш закончил, он, обхватив его за талию, завалил его на диван. Джон тихо ойкнул, но покорно устроился на нем, утыкаясь тому в изгиб шеи. Тело ныло от многочисленных ушибов и напряженного вечера, но это была сладкая боль после всего пережитого. Им не нужно было обсуждать произошедшее. В этой тишине, наступившей после их общего безумия, не было места стыду — только уверенное осознание, что последние запутанные нити наконец связали их навечно, как леска вокруг шеи жертв, обматывая их несколько раз для прочности.