Тёмный дворецкий. По осколкам души

Кроме всех тех чувств, которые испытывал парень, были и те, которые душили не меньше. Про Лиззи… про эту безупречную аристократку… Для Сиэля Фантомхайва она была не более чем декорацией, навязанной обстоятельствами и долгом перед семьей. Ее присутствие в его жизни напоминало назойливый шум — яркий, пестрый, но абсолютно лишенный смысла для того, кто видел мир лишь в оттенках серого и черного. Он смотрел на нее с холодным, почти клиническим безразличием. Те чувства, которые обычные юноши могли бы испытывать к своей невесте — нежность, привязанность или хотя бы легкое смущение, — были для него чужды. В груди парня, где когда-то билось сердце, теперь зияла пустота, заполненная лишь жаждой мести и контрактом с демоном. Элизабет же со своими розовыми лентами, детскими капризами и искренней, слепой верой в «принца на белом коне» казалась ему существом из иного измерения. Измерения, куда ему вход был заказан. Сиэль терпел ее общество потому, что так требовал этикет и память о родителях, желавших этого союза. Но внутри он оставался ледяной статуей. Когда девушка смеялась, он не улыбался в ответ; когда она плакала, он не спешил утешать, разве что молча протягивал платок, движимый скорее рефлексом воспитанного дворянина, чем состраданием. Фантомхайв видел в ней не женщину, не любимую, а еще одну часть той клетки, которую называли «нормальной жизнью». Жизни, которую он проклял и от которой отказался в ту ночь, когда потерял всё. Лиззи была символом того света, который обжег его до костей, и поэтому он держал дистанцию. Не физическую — они часто бывали рядом, — а духовную. Между ними лежала пропасть, вырытая кровью и предательством, и Сиэль никогда не делал шагов, чтобы ее преодолеть. Для него леди была просто Элизабет Мидфорд. Дочь маркиза. Будущая жена по договору. И ничего более. Ни искры, ни тепла, ни боли. Только тихое, звенящее ничто, которое он носил в себе как еще один груз своих грехов. Её поступки лишь подтверждали эту пропасть, делая её образ ещё более чуждым и непостижимым для его израненной души. Сиэль помнил каждый её жест, каждое движение, но интерпретировал их не как знаки любви, а как доказательства наивности и опасной слепоты. Вспомнился тот день в поместье, когда девушка, разрушив часть гостиной в поисках «подарка», с сияющими глазами преподнесла ему плюшевого мишку. Для любого другого мальчика это могло бы быть трогательно. Для Сиэля же этот медведь стал символом её неспособности увидеть реальность. Она дарила игрушки тому, кто держал в руках пистолет и заключал сделки с дьяволом. Её радость была фальшивой в его глазах, потому что базировалась на лжи — лжи, которую он сам поддерживал, играя роль обычного подростка и простую замену. Тогда Сиэль принял подарок с дежурной улыбкой, чувствуя лишь раздражение от того, что ему приходится тратить время на эту театральную постановку. А затем был инцидент с «Кораблем-призраком». То, как Лиззи бросилась защищать его, обнажив свои истинные навыки фехтовальщицы, должно было бы вызвать уважение или хотя бы удивление. Но Сиэль почувствовал лишь холодный расчет и досаду. Её сила была бесполезна против того зла, с которым он имел дело. Её попытка спасти «слабого» Сиэля показала, насколько глубоко она заблуждалась. Она видела жертву там, где стоял хищник. И эта ошибка восприятия бесила его больше, чем любая угроза со стороны врагов. Она рисковала жизнью ради иллюзии, а он был вынужден спасать её не из страха потери, а потому что её смерть создала бы ненужные политические осложнения и привлекла бы лишнее внимание к делам Фантомхайвов. Даже её слезы, когда он грубо отталкивал её или говорил колкости, не вызывали в нем раскаяния. Он видел в них манипуляцию, пусть и неосознанную. Элизабет плакала, чтобы вернуть внимание, чтобы стереть дистанцию, которую он так тщательно выстраивал. Но чем сильнее она цеплялась за него, тем отчетливее Сиэль понимал: она любит не его настоящего — мрачного, сломленного, окровавленного мстителя, — а тот фасад, который он носит днем. Она влюблена в маску. А маска, как известно, ничего не чувствует. Каждый её порыв обнять его, каждое: — " Я люблю тебя, Сиэль!» Звучало для графа как скрип несмазанной двери. Это были слова, адресованные пустоте. И самое страшное было не в том, что он не мог ответить взаимностью, а в том, что ему было абсолютно всё равно, страдает девушка от этого или нет. Её преданность была скорее обузой, тяжелым шелковым плащом, который душил и мешал двигаться свободно в тени. Сиэль часто думал об этом контрасте, когда оставался наедине с собой в тишине своего кабинета. Элизабет была воплощением ослепительной белизны. Не просто чистоты, а той стерильной, нетронутой реальности, где солнце всегда светит ярко, а небо безоблачно. Она была белым атласом, кружевами, невинностью, которую мир еще не успел запятнать. А он? Он был грязью. Густой, липкой, зловонной жижей, состоящей из лжи, крови и предательства. Каждый его шаг оставлял темный след на паркете истории, каждый вздох был отравлен ядом контракта. Сиэль знал, что внутри него гниет нечто такое, что нельзя вымыть никакой водой, какой бы горячей она ни была. Его душа, если то, что осталось от нее, можно было так назвать, была испещрена шрамами и покрыта сажей ада. Именно поэтому он никогда не позволял себе даже мысли о том, чтобы коснуться ее по-настоящему. Не в романтическом смысле, а в смысле слияния душ. Парень боялся, что одно его прикосновение, один взгляд, полный той тьмы, что жила в нем, навсегда испортит ее сияние. Как капля чернил, упавшая на безупречный лист бумаги, необратимо меняет его суть. — «Я не имею права», — повторял он про себя, глядя на ее портрет или вспоминая ее смех. — «Я — пятно. Я — ошибка природы, которая должна быть стерта, как только выполнит свою функцию». Фантомхайв видел себя как нечто, что должно оставаться в тени, пока она продолжает сиять на свету. Если бы он позволил Элизабет узнать правду, если бы впустил ее в свой мир кошмаров, он бы не просто разочаровал ее. Он бы уничтожил ее. Ее белый мир окрасился бы в цвета его ада, и эта краска никогда бы не сошла. Поэтому он держался холодно. Поэтому его слова были резкими, а действия — отстраненными. Это была не жестокость, а своеобразная форма защиты. Он оберегал ее от самого себя. От той грязи, которой он стал. Он предпочитал быть для нее непонятным, холодным и даже неприятным, лишь бы она оставалась чистой. Пусть она ненавидит его за равнодушие, пусть считает его скучным или грубым. Главное, чтобы она оставалась той самой белой страницей, которую он сам уже давно исписал кровью до последней строки. В глазах юного графа их союз был абсурден. Как можно сочетать ночь и день? Как можно привязать цепь к облаку? Он был земным, тяжелым и грязным. Она была небесной, легкой и чистой. И пока Сиэль выполнял свою роль жнеца, единственное, что он мог сделать для Лиззи, — это никогда не пачкать ее своим присутствием глубже, чем того требовали приличия. Да и дело было не только в Лиззи. Главную роль в отношениях сыграл Себастьян. Этот демон, который запал в сердце настолько сильно, что принёс Сиэлю смерть. Сейчас граф, конечно, лежит у себя в покоях, но ещё до возвращения он купался в собственной крови, на руках у того же демона, который впервые испытывал что-то, кроме безразличия. Что именно тот испытывал, Сиэлю было не ведомо, но одно он знал точно. То, что он тогда увидел, было либо самообманом, либо сумасшествием. Себастьян просто не мог проронить слезы по парню, по его смерти. Михаэлис, возможно, просто был в гневе, что не удалось заполучить желанную душу. Или так казалось Сиэлю в те последние секунды, когда мир сужался до точки черного фрака дворецкого. Теперь, очнувшись и вернувшись к жизни ценой невыразимой боли, юный граф смотрел на Себастьяна иначе. Если раньше между ними была лишь связь хозяина и инструмента, то теперь эту нить оплела что-то более темное, вязкое и неразрывное. Это была не любовь в человеческом понимании — это было обладание, вывернутое наизнанку. Сиэль лежал на шелковых простынях, чувствуя фантомную боль в месте, где когда-то билось его сердце, с того момента, как он вернулся — оно уже не билось привычно, и понимал: Элизабет со своими розами и детскими мечтами никогда не сможет конкурировать с этой тьмой. Лиззи предлагала ему свет, уют и забвение. Себастьян же предлагал ему ад, истину и вечность. ________ Сиэль медленно сел, игнорируя головокружение. Он посмотрел на свои руки — чистые, ухоженные, но ему всё еще мерещился запах железа и меди. Ночь пролетела незаметно, растворившись в тяжелом, лишенном сновидений забвении. Утро наступило слишком резко, ударив в виски тупой болью недосыпа. Сиэль чувствовал себя разбитым, словно его тело было не из плоти и крови, а из свинца. Голова гудела, мысли путались, но привычка брала свое: он должен был встать, должен был играть свою роль. Дверь бесшумно отворилась, и в спальню вошел Себастьян. В руках он держал безупречно выглаженный костюм, а на лице застыла та самая вежливая, непроницаемая маска. Демон приступил к своему утреннему ритуалу с механической точностью, которая раньше казалась Сиэлю просто признаком высшего служения, а теперь воспринималась иначе. Граф сидел неподвижно, позволив демону раздевать себя для переодевания. Его взгляд, затуманенный усталостью, скользил по каждому движению Себастьяна. Пальцы дворецкого ловко расстегивали пуговицы, поправляли воротник, натягивали ткань. В полумраке комнаты, где еще не были раздвинуты шторы, фигура Михаэлиса казалась нереальной. Он был прекрасен той холодной, пугающей красотой, которая свойственна опасным предметам. Черные волосы блестели, как полированный оникс, кожа была бледной и гладкой, а движения — плавными и хищными. Он напоминал огромный камень агата, пойманный в луч лунного света: твердый, холодный, притягательный и смертельно опасный своей глубиной. Сиэль наблюдал за тем, как длинные пальцы демона касаются его кожи, и чувство отстраненности, которое он показывал годами, дало трещину. Мысли о Лиззи, о мести, о долге отошли на второй план, уступив место чему-то первобытному и тихому. Когда Себастьян присел на корточки, чтобы помочь хозяину надеть чулки и зашнуровать ботинки, Сиэль, сам того не осознавая, подался вперед. Усталость накатила волной, лишая сил держать спину прямо. Он медленно, почти невесомо опустил голову на плечо демона. Ткань фрака была прохладной, но сквозь нее ощущалось странное, нечеловеческое тепло тела слуги. Себастьян мгновенно замер. Его руки, державшие шнурки, остановились. Мышцы под головой графа напряглись, став жесткими, как камень. Демон медленно поднял взгляд, и в его красных глазах мелькнуло недоумение, смешанное с настороженностью. — Вам не хорошо, господин? — голос прозвучал тихо, но в нем звенели стальные нотки тревоги. Сиэль закрыл глаза, вдыхая запах демоновой сущности — смесь старой бумаги и чего-то металлического. — " Действительно» — подумал он, но вслух сказал: — Все нормально, — пробормотал он, чувствуя, как тяжесть век становится невыносимой. — Сомневаюсь, — парировал Себастьян, не двигаясь с места, но и не продолжая обувать графа. Его голос стал ниже, требовательнее. Сиэль хмыкнул, едва заметно улыбнувшись уголками губ. Это была улыбка человека, который наконец-то перестал бороться с течением. — Действительно, сомневаюсь, — прошептал он, и демон, чей слух был острее любого человеческого, уловил каждое слово. Михаэлис нахмурился, его идеальная маска дала небольшую трещину, обнажив искреннее непонимание. — Я не совсем вас понимаю, господин, — произнес он, и в этом признании была редкая для демона растерянность. Сиэль открыл глаза, посмотрев прямо в багровые омута, находящиеся так близко. В них не было ни лжи, ни игры. Только он и эта тьма, которая всегда была рядом. — И не нужно, — тихо ответил граф. — Просто будь рядом. С этими словами парень обвил руками шею мужчины и тесно прижался к нему, зарываясь лицом в изгиб между шеей и плечом демона. Это был жест отчаяния и доверия, настолько абсолютного, что оно граничило с безумием. Михаэлис удивлённо замер. Его руки зависли в воздухе, не зная, куда их деть. Он смотрел на мальчика, прижимающегося к нему с такой хрупкой надеждой, и впервые за столетия своего существования почувствовал нечто, похожее на шок. К нему, к пожирателю душ, к воплощению зла, прижимались не со страхом и не с мольбой о пощаде, а с доверием. Это было жутко. Это было неправильно. Это нарушало все законы мироздания, где демон должен был быть охотником, а человек — добычей. Но Сиэль не отпускал. И Себастьян, вопреки всей своей природе, не оттолкнул его. Он остался сидеть на коленях, окаменевший от изумления, позволяя человеческому теплу проникать сквозь броню своего безразличия, пока тишина комнаты не стала оглушительной. Вскоре демон почувствовал на своей шее холодные капли. Что-то мокрое, тяжелое и обжигающе ледяное скатилось по коже, оставляя за собой странный след. Себастьян замер, его ноздри едва заметно расширились, улавливая соленый запах человеческой печали. Это были слезы Сиэля. Тихие, беззвучные, но от того не менее разрушительные. Ошарашенный этим проявлением слабости, которое так не вязалось с образом железного графа, Михаэлис действовал импульсивно, нарушая субординацию. Его рука в белой перчатке резко, но аккуратно взяла парня за подбородок, заставляя поднять голову и посмотреть прямо в алые глаза демона. — Посмотрите на меня, — потребовал он, и в его голосе прозвучала нотка, которую нельзя было назвать ни требованием, ни просьбой. Скорее, это был зов. Что-то во взгляде Сиэля заставило демона вздрогнуть. Парень смотрел на него… Со страхом? Нет, это определённо был не страх. В этих глубоких синих океанах не было ужаса перед хищником. Там плескалось что-то иное — болезненная привязанность, отчаяние одиночества и странное, извращенное облегчение от того, что его наконец-то «видят». Это было чувство, которое мужчина, будучи существом высшей природы, понять не мог. Он знал боль, знал гнев, знал похоть к душам, но эта хрупкая, дрожащая искренность была для него совершенно непонятна. За то Сиэль все прекрасно понимал. Он видел в красных глазах не монстра, а единственное существо, которое осталось с ним до самого конца, даже когда весь мир отвернулся. — Почему вы плачете? — спросил Себастьян, и его большой палец неуверенно коснулся влажной щеки хозяина, стирая предательскую влагу. Граф моргнул, пытаясь вернуть себе контроль над лицом, но голос предательски дрогнул. — Что-то в глаз попало, наверное пыль, — пробормотал он, стараясь звучать как можно более равнодушно. Михаэлис слегка прищурился, изучая лицо графа с пугающей внимательностью. — Вы плохо врете, мой лорд. В этой комнате нет пыли. Я убираю её лично. Сиэль нахмурился, чувствуя, как щеки начинают гореть от стыда и бессилия. Он попытался отвернуться, разорвать этот слишком интимный контакт, но рука в белой перчатке не дала этого сделать. Пальцы демона остались на его челюсти, мягко, но непреклонно фиксируя взгляд. — Господин, я уже достаточно долго живу в мире и с вами, чтобы понимать ваши чувства, но сейчас я вас совсем не понимаю, — произнес Себастьян, и в его тоне впервые за долгое время проскользнуло нечто похожее на растерянность. — Вы отталкиваете всех без сожалений и раскачния. Вы презираете свет общества. И вот теперь вы плачете на плече у демона, который ждет момента, чтобы пожрать вашу душу. Что это? Страх смерти? Раскаяние? Или… что-то еще? Сиэль смотрел в эти алые глаза, в которых отражался его собственный искаженный образ. Он хотел сказать правду. Хотел крикнуть, что ему просто невыносимо холодно одному, что Себастьян — единственная ниточка в его хаотичном существовании. Но слова застряли в горле комком. Вместо ответа он лишь глубже вдохнул, чувствуя запах демона, ставший для него роднее запаха собственного дома. — Просто молчи, Себастьян, — тихо попросил парень, закрывая глаза и снова опуская голову на плечо слуги. — Просто будь здесь. Пока я могу это позволить. Демон остался неподвижным. Его разум, обычно быстрый и острый, замер, пытаясь найти логическое объяснение этому абсурду. Но сердце, если бы оно у него было, возможно, пропустило удар. Он не отстранился. Он не сделал язвительного замечания. Он просто сидел, позволяя графу Фантомхайву, самому страшному ребенку Лондона, плакать в своих объятиях, осознавая с ужасом и восхищением, что границы между хозяином и слугой, между жертвой и палачом, окончательно стерлись.