Прозрение

«Некоторые живут как будто в порядке эксперимента.»

Мариам Петросян. «Дом, в котором…»

      Его провели. Обманули как ребенка. Заставили думать, что он умнее, а на самом деле это был обычный расчёт. Чувство вины порождало гнев за свою беспечность и самоуверенность. Асмодей прекрасно осознавал свою оплошность, как и осознавал, что этим путём они пойти уже не могут — нельзя полностью убрать магию при таком частом воздействии. Значит остаётся только эксперимент.       Ни одно существо в мультивселенной, помимо странников, не способно вместить в себя силу первородного пламени, следовательно Оптимиста придется «насильственно» сделать им. Использовать пламя опасно, да даже от искры неизвестно, что и как может произойти — совершенно безумный эксперимент.       Асмодей рассказал о своих предположениях буквально на следующий день с утра. Тянуть ни времени, ни желания не было.       — И как это всё может сказаться конкретно на мне? — спросил Опти, наворачивая круги по лаборатории.       Это было единственным местом во всем мире, в котором можно было быть уверенным на сто процентов. Здесь не было возможности подслушать или вломиться без ведома хозяев замка.       — Я ничего не могу сказать точно — покачал головой Асмодей, — ты либо станешь первым «искусственным» странником, либо… Самый худший вариант: сгоришь изнутри от силы искры.       Опти резко остановился, открыл рот, чтобы что-то сказать, но слов не нашлось, так что губы сжались обратно в тонкую линию. Голова гудела от голосов, мыслей и новой информации. Подобный эксперимент будет стоить ему жизнь, с другой стороны — жизнь ли это, если ты медленно сходишь с ума.       — Похуй, делаем — на одном дыхании произнёс парень, сжимая руки в кулаки.       Проблемы начались с самого начала — с появления в этом мире. Он наконец мог видеть, и эйфория от прозрения в моменте затмила проблему. Сначала это казалось просто тревожными мыслями. Такие навязчивые мелкие фразы, которые всплывает в сознании и тут же исчезали. Раздражало, но не критично. Затем парень поймал себя на мысли, что слышит голоса тех, кого ну точно не может быть рядом. Тут уже начали закрадываться сомнения, в нормальности своего состояния. Потолком стал не прекращаемый поток воспоминаний в голове. Те всплывали, крутились перед глазами, а затем также быстро сменялись. Порой это всё превращалось в сплошной гул или белый шум, реже лента памяти замедлялась. Оптимист уже не помнил, как звучит тишина и что такое спокойный сон.       Возможно ставка в виде собственной жизни слишком велика, но вариантов других и не было. Полная подготовка заняла сутки. Там, где до этого проводился эксперимент с едой просто по приколу, теперь готовился опыт, ранее никем не проводимый.       Оптимист сидел в центре ведьминого круга. Глаза закрыты. Рубашка расстегнута в районе солнечного сплетения. По коже пробегала дрожь не то от холода лаборатории, не то от нервов.       — Спрошу ещё раз: ты точно уверен? — с заметным нажимом произнёс Асмодей.       — Да — коротко кивнул рыцарь, — это не первый и уж точно не последний эксперимент в моей жизни.       Утка вздохнул, явно пряча недовольство всей ситуацией. За его спиной левитировал чёрный ведьмин круг, изредка покачиваясь из стороны в сторону. В одной руке маг держал проклятый фонарь, подвешенный на кожаной ленте, а другой — готовился извлекать искру.       — Постарайся не брыкаться… — пробормотал Асмодей, пытаясь хоть как-то сгладить ситуацию привычной язвительностью.       Парень медленно опустился на колени рядом. Фонарь качнулся, а вместе с ним и пламя внутри. Почерневшие пальцы приблизились к тонкой грани стекла. То послушно исчезло.       Воздух, казалось, разом наэлектризовался во всем помещении. Опти посильнее сжал кулаки, отгоняя тревожные мысли. Тем временем на ладони мага уже оказалась маленькая зелёная искорка. Она была не больше ногтевой пластины мизинца и напоминала скорее светлячка, однако безобидный вид был обманчив.       Фонарь был закрыт и отложен в сторону. Ладонь с проклятой искрой приблизилась к груди.       — Я убью её, если это очередная ловушка… — услышал Опти, прежде чем внутренности обдало жаром.       Казалось, его одновременно варили в кипятке, запекали адским пламенем, а по сосудам пускали лаву. Кожу хотелось содрать ногтями, будто это могло помочь остудится. Болезненный крик застрял в глотке. Позвоночник сам собой изогнулся в неестественной форме. Слезы непроизвольно текли из глаз. Пытка не кончалась, зато сознание на фоне этого утихало. По ощущениям успела пройти целая вечность, от чего в голову закладывались мысли о том, что он на самом деле умер и просто попал в ад.       Когда уже сил противостоять жару и боли не нашлось, внезапно наступила прохлада, а в уши ударила тишина. Настоящая полноценная тишина, разбавляемая только собственным стуком сердца.       Оптимист с трудом разлепил глаза, думая увидеть если не лабораторию, то как минимум божественный суд. Однако то, что предстало перед ним, не было ни первым, ни вторым — бескрайний темнеющий космос. Фиолетовые и синие вихри далёких туманностей завивались в причудливые узоры, сверкала россыпь звезд, местами чернели далекие червоточины.       — Поздравляю с перерождением… — раздалось эхом со всех сторон.       Опти покрутил головой в поисках источника звука, наконец увидев мраморную богиню. Та величественно возвышалась над ним и смотрела с каким-то особым удовольствием.       — Я все-таки умер? — голос пробила дрожь.       — Что ты, совсем нет — вновь раздалось эхо, — просто ты стал кем-то более совершенным, чем обычный человек. И кем-то более полезным, соответственно.       «Полезным?»       — Не хмурься так — в голосе послышалась усмешка, — я бы не позволила такой важной фигуре умереть. Ты отнюдь не пешка, но и далеко не ферзь. Тура, я думаю.       — И кто же тогда Утка в твоей шахматной партии? — сдерживая раздражение, спрашивает Опти.       — Шут — коротко ответила богиня, словно отмахиваясь от надоедливой мошки, — Но тебя ведь не фигуры волнуют? Я открыта ко всем вопросам.       — Конечно! Какого черта это было?! Ставить под угрозу мою жизнь чтобы что? Повеселиться?       В жилах закипал гнев, сосуды на руках чернели от свежего проклятия, а челюсть сжалась чуть ли не до скрипа. Он никогда не любил, когда его судьбой и жизнью распоряжался кто-то из вне.       — В том числе — эхо вновь приобрело холодный окрас, — понимаешь ли, маленький рыцарь, ты стал прекрасным инструментом для открытия «театра». Жрец никогда бы не согласился плясать просто так, но с тобой… Шедевральное представление.       Оптимист поклясться мог, что если бы у Проклятой был рот, он бы растянулся от края до края белого лица-маски в довольной улыбке.       — А ты не думаешь, что рассказав это, у нас появится отличный повод тебя убить? — с отвращением произносит рыцарь.       — Убить? Я ожидала по меньшей мере благодарности — разочарованно отозвался голос, — ты жив, силен как никогда, так еще и со своим «шутом». Всё сопутствующее лишь путь к цели, ведь без него итог не был бы таким драгоценным. К тому же наши души повязаны или забыл?       Осознание ударило по голове молотом — он всегда был на цепи. Удобный пес по совместительству заложник, который остаётся им и по сей момент.       — Но тебе этого мало, я прав?..       — Догадливый, это хорошо — голос снова приобрел теплые нотки, — за любой дар нужно платить. Теперь ты практически бессмертен и можешь ходить по мирам. Я дарую тебе свободу и право выбора: живи как и с кем хочешь, но помни, что от ныне и во век ты верен лишь мне и обязан нести мое имя в люди.       Слова раскатами грома разнеслись в пространстве и тут же замолкли. Оптимисту не дали и слова, чтобы согласиться или отказаться — всё было решено давно — как его словно за шкирку вырвало назад, возвращая в физическое тело.       В ушах гудело собственное сердце, глаза щурились не то от остатков боли, не то от слишком яркого света лаборатории. Когда он попытался поднять руки, те показались тяжелыми, будто налитыми железом.       — Жив! О боги! — раздался радостный восклик совсем рядом, когда чьи-то руки обняли его.