Nest of happiness

      Разумен Вася или же нет, мама утверждать не бралась. С одной стороны, по её словам, существо оказалось до того чутким и понимающим, будто могло видеть без глаз и порой выполняло функцию рук лучше, чем мама, ловко орудуя кухонными ножами и нарезая овощи или складывая отутюженные вещи. Но с другой, все попытки дать ему в эти «руки» фломастер и подсунуть лист бумаги, чтобы начать общение, оканчивались ничем. Вася либо каракули выводил, либо в лучшем случае рисовал абстрактные картинки на уровне детского сада: «солнышки», «домики» и каких-то «кракозябр». Намеренно не желал общаться или по какой-то причине и правда не мог, мама до сих пор не поняла. Она не знала даже наверняка мальчик в неё забрался или девочка, если к этому вообще применимы подобные категории, а уж о мыслях создания и предположить не могла.       — Васенька совершенно не страшный, — улыбнулась мамуля.       Не успел я опомниться, как одно из щупалец вздрогнуло и легонько щёлкнуло меня по носу. Этак игриво. Ровно в той манере, как это иногда делала мама, когда я был совсем маленький.       — Видишь? — смеялась она. — Я подумала — он тут же сделал. Такой лапочка, правда?. Ну же, сына, поздоровайся с ним.       Я не знал, чего больше бояться: вороха упитанных щупалец, прижимавшейся сбоку голой собственной матери или искренней мольбы в её взгляде?       Сыграло то, что помимо всего прочего очень уж мне не хотелось выставлять себя трусом, как сбежавший отчим. Догадываюсь, почему он дал дёру, но я — не он.       — Ну здравствуй… Василий, — пробормотал я, неуверенно протягивая руку.       Мама опустила голову на плечо и смотрела вместе со мной, как «тентакли», что растут из её вагины, тянутся навстречу. Смотрела так, словно её это никак не касалось.       Отростки медленно опутали мои пальцы, обвивая сперва только кисть, а затем и руку до локтя. Я уже видел, как Вася буквально подбросил над диваном добрые семь девяносто кило моей мамы и представлял, насколько он сильный. Но с удивлением понял, что касание вышло обезоруживающе адекватным. Горячие, чуть скользкие плети слегка сдавили мне руку или, скорее, просто обозначили давление, демонстрируя то самое, вменяемое рукопожатие, и убрались восвояси, расслабленно обмякая на бёдрах у мамы.       У меня снова пот выступил, будто я только что одолел одних из самых страшных своих страхов детства. Мамуля же потянулась и мягко чмокнула меня в щеку. Всё равно что в первый раз в первый класс отправляла.       — Я знала, что ты поймёшь меня, сыночка, — с грустинкой вздохнула мама. — Ты всегда меня понимаешь…       — А… А Катька с Юлей? — брякнул я.       — Им пока рано… Они все в отца, в твоего настоящего отца — болтушки-хохотушки.       — Даже Юля?       — Она — особенно, просто Юлька знает, когда замолчать.       — А что же я?       — А ты весь в меня, спокойный и обстоятельный. Ты хоть представляешь, как мне сложно было раздеться перед тобой?       — Правда, что ли? — усмехнулся я. — Не заметил, если честно.       — Не дразни маму, — она с поддельной злостью покачала пальцем у меня перед носом. — Я очень боялась, что вы не поладите с Васенькой, но не ошиблась в тебе.       Родительница внезапно приподнялась и я только сейчас осознал, какие горячие у неё были груди.       — Сына, что ж я болтаю! Ты, наверное, кушать хочешь? — она так внезапно перескочила с темы на тему, что я растерялся.       Ещё раз окинул взглядом совершенно спокойный на вид ворох «тентаклей» и кивнул:       — Вообще-то, да. Голодный, как волк.       — Не обедал, так?       — Да Стёпа в кафе захотел, а ты ж знаешь — я сладкое не очень…       — А ты со своим Стёпой случайно не… — начала было она.       — Ма, да ты чего! — перебил я, вмиг догадавшись о чём шла речь.       — Ну и зря. Он бы стал славной невесткой, — вдруг искренне пробормотал она.       — Чего? — я растерянно вытаращился на неё.       Мамуля поднялась с кресла, потягиваясь и сладко охая.       — Говорю, зря сидим тут, — сказала она. — Пошли, волк мой ненаглядный — кормить тебя буду.       Она прогнулась далеко назад, не переставая потягиваться. Изогнулись в позвоночнике словно гимнастка бескостная — никогда не замечал за ней такой гибкости. Покачала бедрами, будто пристраивая живую толстую «бахрому» щупалец, которая до жути напоминала розовый подол юбки.       — Ма, а одеться? — пришлось на всякий случай напомнить.       — Вот ещё! — в ответ послышалось задорное фырканье. — Я не для того столько стыда перед тобой натерпелась, чтобы обратно втянуть всё в себя… Хотя халат всё же можно, за плечи прихватывает. И за что только ЖЭК`у платим — отопление же ни к чёрту…       Майку мама всё же надела, взамен халата. Зачем-то натянула чулки. Обула домашние тапочки и я с ужасом понял, что переодевание на этом окончено — её ягодицы и гениталии так и остались совершенно нагими! Смотреть же на то, как мать вертит тугой задницей, накладывая мне в тарелку еду, было невыносимо. Мало Стёпки сегодня днём, так теперь ещё это! Слишком она хороша, эта задница, слишком крамольные мысли о ней, слишком страшен и непонятен Василий, чьи щупальца вьются из широко разинутого ануса.       То ли нарочно, то ли случайно, но именно он мне подал столовый прибор. Мама даже не обороачивалась, когда я принял ложку и пробормотал: «Спасибо…». Щупальце ласково потрепало меня по волосам, пачкая их маминой влагалищной смазкой.

* * *

      Наверное, я мог стать неплохим мужем, если б вёл себя посмелее и проявлял больше активности в поисках отношений. Весь тот кромешный пиздец с моей мамой — а иначе и не опишешь, который способен был безвозвратно отнять рассудок у многих, для меня прошёл не так болезненно, как ожидалось. Я ждал, что вот-вот на нахлынет ощущение дикого, бездонного ужаса и следующий проблеск восприятия мира случится где-нибудь в мягких застенках дурдома, где меня спеленают в рубашки смирительные и обколют уколами всякими, чтоб не истерил и не вопил про тентакли в пузе у матери. Но шло время, мозги набекрень не съезжали, глаза привыкали лицезреть разверстую мамину вульву с торчащим из неё пучком толстых щупалец, нервы закалялись от вида «осьминога» Василия. Понемногу жизнь вновь пошла своим чередом. Не сказать, что по прежнему — у меня язык не повернётся ляпнуть такое, — но очень близко к прежнему руслу.       О новом «парне» своей мамы я никому не рассказывал по очевидным причинам. Во-первых — никто не поверит. Во-вторых — если всё же поверят и начнут проверять, то маме полный кирдык. Запрут её в лаборатории какой-нибудь и… Хотя первые несколько дней где-то в глубине души я опасался, что однажды проснусь поутру, а голова моя окажется откушена Васенькой. Но мамин сожитель не безобразничал да и вообще, видимо взаправду, питаться самостоятельно не мог в принципе. Как бы пошло это ни звучало, но он «кушал» мою маму — стимулировал её до предела и дальше, упиваясь выделениями половой системы. Опасаться быть съеденым во всех смыслах этого слова становилось надуманным страхом — еды в доме хватало и помимо моей сухой тушки.       Откровенно говоря, некоторое время я даже заставлял себя испытывать у этому существу отвращение. Мол, чтобы бдительность не терять. Но когда замечал, как же искренне счастлива с ним моя мать, не мог на проникнуться долей симпатии к щупальцам. Видимо, этим чуткий Василий «Тентаклевич» и воспользовался.       Сперва случались совершенно спонтанные как будто моменты нашего физического соприкосновения: ненарочный тычок или движение, как будто отросток случайно мимо мазнул по бедру или по спине. Происходило это чаще на кухне, где тесно довольно, и где полуобнажённый вид матери приковывал к себе куда крепче, чем непонятные телодвижения Васи. Теперь-то мне кажется, что он меня буквально дрессировать начал, но тогда я ничего не замечал и лишь старательно делал вид, что не вижу гладких ягодиц своей мамы или её клитора. На то, что тентакли гладят меня по коленке под столом, даже не заострял внимание.       Где-то через недельку или чуть больше прикосновения стали тянуться дольше, задерживались на секунды и даже десятки секунд. Дёрганные рефлексы расслабились и уснули, не вынуждая более вздрагивать. Всё ещё непонятно, как к долгому прикосновению щупальца относится, но само оно не беспокоит. И не зря ведь говорят, что вода камень точит — однажды финалу этой «дрессуры» суждено было случиться.       Всё разрешилось в тот ничем не примечательный день, когда я вернулся с занятий дико уставший. Да ещё и со Стёпой немного повздорили. Студенческий денёк выдался трудный. Соблазн просто упасть на диван и закрыть глаза, чтобы молча лежать до самого вечера, оказался велик и могуч, он меня одолел.       Подошла мама, присела рядом. Наклонилась и обняла. Только минут через десять непрерывных объятий до меня дошло, что она уже задремала, а то, что обнимает меня — отростки, выходящие из её вульвы и ануса. Я открыл глаза, теперь уже ощущая не только жар от прикосновения, но и подчёркнуто «женский» запах влажной пизды. И странно, ведь пахнет мамой моей — от запаха этого меня должно вгонять в краску стыда, — но запах безумно приятный, едва уловимы, нежный и как-то особо по-женски чистый. Даже не знаю, как описать. Хотя, а с чем сравнивать-то, если у меня даже девушки не было никогда.       Шевелиться было лень, бояться — лень, думать — лень. Мама боком привалилась к спинке дивана, опустив ладонь мне на бедоро и дремала. Щупальца грели, будто транслируя её тело и заботу в меня прямо сквозь кожу. Я просто сунул руку поглубже в этот клубок из тентаклей и отрешился от мира.       Из дрёмы выбила вибрация смартфона — на занятиях ставил на беззвучный режим и забыл убрать его. Оказывается здорово «прихрапел» и спросонья не сразу сообразил, в каком из карманов жужжит эта назойливая электронная тварь.       Мама по-прежнему сидела рядом, но была уже в наушниках и пролистывала какое-то видео у себя на планшете. Мне же мой аппарат подал Василий.       — Ага, — рассеянно кивнул я. — Спасибо…       Щупальце дружелюбно кивнуло в ответ. Качнулось и ткнуло влажным кончиком меня в щеку, то ли лизнув, то ли целуя. Следом качнулась и мама, чмокнула тоже, в ту самую щеку и, не отрывая взгляда от экрана девайса, направилась в соседнюю комнату. Я растерянно смотрел ей вслед, наблюдая за движением внушительно растолстевших ягодиц, промеж которых вниз свешивался пучок толстых тентаклей, и признавал, что зря так Василия сторонился — он и в самом деле не страшный.

* * *

      Для Кати и Юли — а также для Стёпы, который часто бывал в гостях у меня, — мама генерировала идею беременности. И хотя это не могло длиться вечно, запас по времени ещё оставался — когда так случалось, что сестры в гости заглядывали, щупальца прятались внутри мамы, а взамен у неё появлялся громадный живот. В образе беременной мама также гуляла по магазинам или просто совершала прогулки, чтобы не сидеть круглые сутки взаперти. Но в остальное время она слонялась по квартире с голыми ягодицами, выпустив наружу своего «муженька». То же самое случалось при Стёпке — парень даже не пытался скрывать, что беременные зрелые тётеньки, это его фетиш. Всякий раз просил маму потрогать её животик, что она с большою охотою позволяла и мило смеялась, когда Стёпка радостно вздрагивал, ощущая ладонью, как внутри «малыш» шевельнулся. Я же от таких вздрагиваний нет-нет да и дёргался сам, в живую представляя, как тентакли рвутся из-под халата и посреди кухни или гостиной начинается лютый хентай со щупальцами и фембоем. Но всякий раз ничего не случалось и потом довольный жизнью «фембой» валялся в моей комнате на постели, как у себя дома, пока я разбирался с конспектами. Он елозил пальцем по экрану смартфона и мог часами сам с собой вполголоса самозабвенно рассуждать о том, как же беременность чиста, красива и сексуальна.       Я смотрел на этого балабола в коротких, узеньких шортах и временами попросту не выдерживал, изрекая нечто на подобии: «Дядя Стёпа, что б ты съел, чтобы не пиздел»? Но Стёпку такое лишь веселило и провоцировало. Он принимался надевать мои майки — без спросу, бля, оставляя на них свой «фембойский» аромат! — засовывал под одежду подушку и расхаживал в таком виде по комнате, имитируя походку беременной. Мне же хотелось этой подушкой отхлестать его так, чтобы он от смех сознание потерял и замер хоть на минуту.       С одной стороны «поджимала» мамуля, от вида которой перед товарищем уши мои горели нестерпимым стыдом. С другой — сам Степан, андрогинную внешность которого игнорировать уже просто не получалось. Особенно, когда это чудо губы блеском накрасит и подведёт тени с ресничками. Смотрел я на него, скрежеща зубами, и невольно воображал, что вот сейчас сорвусь да вскочу, сорву с него эти дурацкие шорты, перегну дугой под окном и буду ебать его мясистую задницу до той поры, пока он не завизжит, умоляя о пощаде. А это было не правильно! Мы же друзья, да и парни мы оба… Но, как будто этого мало, мама тоже « пугала» — глядя на неё в присутствии Стёпы, о ней я думал похоже. Зажатый между двух развратных огней ощущал себя первостатейным моральным уродом и конченым мудаком. Это оказалось тяжелейшие для меня испытание — даже труднее, чем принять щупальца Васи…       Но что нас не убивает, мы не покупаем… то есть, то делает нас сильнее. Это я тоже вытерпел, закалился в горниле звенящей пошлости. Мне хватило ума сделать самоанализ хотя б по «вершкам» и понять, что к чему. На маму мой член поднимается, не потому что она моя мать, а потому что внезапно и до безумия непривычно возвращает красоту молодости и сексуальность. Когда она была молода и горяча, я был ещё совсем мелкий и не понимал, какая она на самом деле. Мама — это мама, третий тип женщин из тех, которые глупые-умные, красивые-страшные, чужие-свои и так далее. И я понемногу учился со спокойной душой видеть в ней просто очень красивую женщину, которая не может не тронуть сердце и чресла любого нормального парня.       Со Стёпой же разрешил все «недомолвки» и проще, и одновременно сложнее. Когда этот придурок совсем уж выбесил своим поведением, я просто прижал его к стене — у японцев подобное, кажется, зовётся кабэ-дон (?) и тамошние девушки от такого прямо ссутся кипяточком в трусишки. Стёпка не завизжал, хотя по испуганной моське стало понятно, что настала сладкая пора для ужаснейшей моей мести. О допущенной громадной промашке стало понятно лишь после того, как это смазливое исчадие обвило руками мою шею, с ехидной миной изрекая:       — Ну и?       Оба красные от смущения, но всё же способные смотреть друг другу в глаза, мы рассмеялись. Но тут со спины у меня послышалось удивлённое восклицание:       — Ох, божеки! — это была мама и она всплеснула руками. — Простите, мои милые, что помешала. Всё-всё, ухожу.       Стёпа отклеился от меня, как пружиной отброшенный, да и я сам готов был прожечь стыдом пол под собой.       — Ма, это не то, что ты подумала!       Она с улыбкой замотала головой:       — Мама ничего не подуамала, потомучто мама ничего не увидела.       Она прикрыла дверь в комнату, но тут же ворвалась обратно и вынула из кармана халата пачку презервативов, ловким движением подбрасывая их мне на кровать.       — Мама не видела… Но вы всё же не забывайте предохраняться.       И тут же скрылась из виду, уже из-за двери добавляя.       — И так, между прочим — обед готов. Сына, когда кончишь… То есть, когда вы закончите — идите кушать, пока не остыло.       Как только утихли её шаги, Стёпа грянул хохотом, а там и я подхватил. .

* * *

      Когда я окончательно перестал дёргаться от странных прикосновений тентаклей, когда вид тугой попы моей матери больше не вгонял в краску, а густой запах её мокрой вагины не порождал вопиюще постыдные мысли, я начал задаваться весьма любопытным вопросом. Тентакли — это интересно, круто и, судя по выражению на лице мамы, весьма даже «вкусно» для женщины, но откуда, чёрт подери, у нас деньги на жизнь?       Конечно, с чем-то могли помогать Юля и Катя, но у них уже своя жизнь — платить вообще за всё они не обязаны, да и не смогут. Я же — «студень обыкновенный, сиречь — студент, который разве что на карманные себе заработает. А мама по очевидным причинам покинула прежнее место занятости. Она уже и по магазинам ходит с трудом, едва таская свой «беременный» живот. Делает это больше ради развлечения и тренировки, хотя сама признаётся, что её «Васенька» уже слишком большой и она держится исключительно на морально-волевых, когда на прогулках сдерживает в себе существо лишь силой брюшной мускулатуры.       Слушать от матери беззаботные россказни про неразвитость её вагинальных мышц хотя и неловко немного, но в пунцовую краску уже не бросало. Дома она почти всегда голышом, так что привык я. И не хотел даже думать, что бы случилось, кабы из мамы прямо посреди рабочего дня и на глазах у всёго трудового коллектива вывалилась «бахрома» толстых щупалец. Однако же раз она теперь официально безработная, то откуда у нас финансы тогда на еду, на «коммуналку» и прочее? В конце концов, с каких таких заработков она даёт карманных денег больше, чем моя стипендия?       Разгадка этой тайны так и не поддалась мне. Пару раз, возвращаясь с занятий раньше обычного, я замечал перед нашим подъездом тонированный наглухо «паркетник», в который торопливо усаживались крайне подозрительные типы в чёрных костюмах и непроницаемых солнцезащитных очках. От них настолько веяло загадочностью и крутростью, что сперва я откровенно заулыбался — чисто шпионы из кино. Подумал даже, что у нас во дворе и в самом деле низкопробную киношку про шпионские страсти снимают. Но когда рассказал маме, она с искренним видом ответила, что не понимает меня. Тут-то стало понятно, что приезжали именно к ней — уж очень она старалась это замять всем своим видом. Но кто приезжал? Внезапные поклонники? Как вариант, но очень сомнительно, что ради секса люди стали бы так нелепо маскироваться. Да и не поверю ни за что в то, что моя мать окажется падшей женщиной и примется собой торговать. Тем более у них с Васей такая идиллия, что нельзя не признать — вот она, любовь, как есть, во всей своей незамутнённой красе. Даже завидно стонровится временами — мне с моей замкнутостью явно не светит таких искренних отношений со второй половинкой.       А если не ради секса к маме ехали, то люди в чёрном просто менты получается? Да не, не их стиль, вроде как. Тогда последний вариант — и правда самые настоящие «люди в чёрном», как в кино, которые следят за существами, подобными Васе? Но в таком случае не разумнее ли было бы маму запереть где-нибудь под надзором и для изучения? Может, это шпионы из соседней страны?..       Столько вопросов и не единого ответа. Я попытался вызнать всё у мамули, но она всякий раз изображала настолько искреннее непонимание, что даже осознавая притворство, тяжело было ей не поверить. Хотя, если подумать, люди эти мать мою защищают, да ещё и они же, очевидно, дают нам просто сумасшедшие деньги. Так что раз мама оставалась спокойной и не желала распространяться о подробностях визитов «людей в черном», то не стоит усердствовать. Тем более, «шпиёны» вскоре осознали свои нелепые промахи и «паркетники» исчезли, а вместо них подъезжали то крепенькие и ухоженные, но все равно дремучие «Жигули», то дребезжащий дизелем «пассат», то ещё какой-то рыдван, за рулём у которых сидели самые обычные люди, приметные только тем, что живут не в нашем дворе.

* * *

      Однажды ночью я проснулся оттого, что кто-то ударил меня по лицу. Но не специально, а как будто нечаянно — это даже спросонья оказалось понятно. Из сна вышибло, не моментально, но верно. Свинцовые веки медленно поползли вверх, как у Вия. Рука нашарила телефон, включая экран для подсветки. Мысли недоуменно перекатывались в черепушке: «Чё? Каво? Куда?».       Рядом лежала и спала мама! Во сне со счастливым видом разметала руки и ноги, как раз угодив мне по щеке, и что-то неразборчиво бормотала, то ли постанывая, то ли едва слышно скуля.       «Кошмар приснился?» — подумал я.       И тут же встрепенулся, ибо наконец-то посетил вполне адекватный вопрос: а что она забыла в моей постели? Лунатизма за ней замечено не было.       Тут слуха коснулась почти что неслышно, характерное чавканье, которое я знал только по порнофильмам. Посветил немного ниже, на предполагаемый источник звука, и сразу всё понял — кошмары к скулению не имели никакого отношения. Потому что Василий не спал и делал мамуле «приятно». Или же спал и занимался этим во сне?       Пара его щупалец забрались под сорочку к маме и плавно теребила её груди, а основная масса тентаклей, выходящих из тела, совершала небольшие рывки, словно то ли пыталась выбраться окончательно, то ли целиком вовнутрь забраться. Огромный пучок мясистых отростков до гротеска растянул вульву родительницы и я впервые осознал, насколько же она на самом деле стала огромной! До этого мига старался к не присматриваться, замечая разве что знатно располневшие бедра да просто громадный клитор, который был у неё таким толстым, как головка моего члена. Но теперь, подсвечивая себе телефоном, я с испугом и странным чувством восторженной заинтересованности осознавал, что если прямо сейчас полностью вытащить тентакли из мамы, то можно запросто вставит ведро ей во влагалище! И сделать это, кажется, без особых усилий — она вряд ли даже проснётся.       Подсвечивая, я видел, как Василий подрагивает, упруго чуть вжимаясь в мясистые «губы» или легонько выскальзывая из них, чем и создаёт звуки «чавканья». Из мамы течёт — не ручьём, но очень обильно, — и даже слепому понятно, что ей всё по нраву. Даже во сне её тело плавно колышется, мягко толкаясь навстречу вторжению.       — Сыночка… — вдруг послышался её голос.       Я вздрогнул, как вор, пойманный за руку на горячем. Вскинул фонарь. Мама не спала, но не двигалась с места и с любопытством смотрела на меня. Я же не знал, что и сказать, куда себя деть. Как объяснить, почему с фонарём глазею на влагалище родной матери и почему у меня член колом стоит? Да, присутствие в маме Василия много могло пояснить, но не всё…       — Сына, ты боишься меня? — внезапно спросила она.       Я отчего-то ждал гневной отповеди и совсем растерялся. Молился всем богам, каких только вспомнил, чтобы она не заметила эрекцию у меня.       — Или боишься её? — мамуля плавно потянулась рукой, массируя свой толстый клитор.       Я мотнул головой.       — Тогда почему так на меня смотришь? Сына, ответь.       — Ты… Ты странная, мам. Не знаю, что и думать.       — Я просто счастливая, — она рассмеялась, тихонько, но искренне. — У меня прекрасные дети, у меня прекрасный мужчина. Чего ещё желать старой женщине?       — Ты не старая, мам.       Она очень удачно подкинула ниточку и я охотно за неё уцепился, поспешая съехать с трудной темы. Ведь и правда, даже каких-либо аргументов про карьеру не привести — у родительницы достаточно денег.       Она улыбнулась:       — Твоя мама красивая?       — Ага, ты стала такой молодой. Будто младше Катька теперь… — я в мыслях благодарил ночной мрак за то, что он скрывает мой постыдный румянец.       По взгляду мамули стало понятно: она хорошо понимает, каково мне сейчас. Собственно, она троих детей вырастила и воспитала — странно, если б она не заметила то смятение чувств, которое меня окружало. Прочла, осознала, но и не подумала даже поблажку давать. Протянула ко мне руки с улыбкой:       — Сына, обними свою маму. И скажи, что любишь меня…       Просьба оказалась до безумия сложной, ведь Вася не прекращал свои колебания, чавкая взмокшей вульвой и заставляя её всё ещё сладостно морщится от прибывавшего удовольствия. А мамуля ещё этак гневно брови нахмурила, что хоть смейся, хоть гори от стыда — по улыбке же ясно, что она притворяется и намеренно провоцирует.       — Мам… Ну, это… — я напрасно пытался подобрать нужные слова.       Она рассмеялась. Вздохнула и звучно шлёпнула себя по влагалищу. Да не просто легонечко, а крайне увесистую оплеуху влепила.       — Димка, ты девять месяцев жил у мамы в животике, а потом я тебя выгнала вот отсюда…       Она сунула пальцы поглубже под «губы», прихватывая тёмные, набухшие складки, и оттянула их в сторону ещё больше, шокируя эластичностью тканей. Я во все глаза невольно уставился на громадную, алую щель. Мысли о вёдрах мог смело отбросить — тут разве что таз окажется в пору!       — Смотри, какая твоя мама теперь большая, — по голосу стало понятно, что она неподдельно гордится собой. — Я носила под сердцем Юленьку, катю, а затем и тебя, мой милый малыш. Ты плоть от плоти моей…       Василий резко ожил, словно тоже проснулся, и большими толчками принялся втягивать щупальца в тело матери. Её живот стремительно раздувался до громадных размеров, а она уже не таясь захохотал, как от сильной щекотки.       — Вася, гадёнышь!.. Перестань, любимый!.. Хватит, я же описаюсь сейчас, дуралей!..       Я не знал, как реагировать, глядя на то, насколько счастливо смеётся мамуля.       — Ты в порядке? — спросил больше для виду.       Мама утёрла слезы веселья и кивнула:       — Сыночка, я никогда не чувствовала себя лучше, чем сейчас, мой глупый малыш…       Она протянула ладонь, но уже просто с просьбой о помощи, и я помог ей подняться и сесть. Мамуля с забавным кряхтение заняла вертикальное положение, «по-турецки» сложив ноги под громадным пузом. Принялась гладить его и вдруг предложила, хитро подмигнув:       — Хочешь потрогать?       — Это… Как бы…       — Да ладно, сына, будь уже мужиком, — она задорно хихикнула.       Примитивный вызов «на слабо» — очевидно, — но мне расхотелось краснеть. Хоть и неловко до чёртиков, но мама ведь совершенно спокойна. Так чего я тогда дёргаюсь, словно школьник на первом свидании? Так-то потрогать мать за «беременный» живот — это совершенно ничтожное испытание в сравнении с зрелищем её гротескной вагины, из которой вьются толстые щупальца до самого пола.       Я вскинул ладони, осторожно прижав их к упругой округлости. Изнутри неё тотчас понеслись очень плавные, почти невесомым толчки, словно и правда ребёнок шевелится. Мама откинулась немного назад, уперевшись позади себя руками, и запрокинута голову с довольным стоном. Выдохнула, опять села прямо.       — Правда похож? — спросила она.       — Ага, — я не мог не признать.       — Мы с твоим отчимом много тренировались.       — С кем?       — Ну, с Васенькой же! Димка, ты чего? Не обижай его.       Я убрал руки и мотнул головой:       — Прости, не хотел… Просто всё так странно… Думал, ты разозлишься из-за того, что я подглядел за тобой спящей.       Мама улыбнулась.       — Дурачок ты мой дурачок, — вздохнула она. — Да за что же мне злиться?       — Но как же?       — А вот так, не за что. Просто встань на секундочку на моё место. Я, как всё ещё способная к деторождению женщина, добилась всего, о чём только мечтала и произвела на свет трёх замечательных человечков. И моё тело… если угодно, тело вообще любой самки развито эволюцией так, чтобы служить её потомству. Да, дурачок — твоя мама принадлежит тебе целиком и полностью. Ты можешь делать со мной всё, что захочешь.       — Что, даже «это самое?» — я не смог выдержать серьёзности её тона и упал до уровня скабрезной шутки.       Но мамуля не повела даже бровью.       — Если я в твоём вкусе, если привлекаю и завожу, то с радостью стану твоей первой партнёршей…       — Ма-ам…       — Помолчи. Я займусь с вами сексом: и с тобой, и с твоими сестричками. Я сделаю для вас все, мои милые, о чём только попросите… — она погрозила мне пальцем. — Но детишек мы с тобой заводить не станем, мой глупыш. Даже и не проси — инцест очень вреден потомству.       Мама улыбнулась, словно не сказала вообще ничего странного, и сбилась на прежний непринуждённый тон:       — Хотя с меня бы хватило даже того, если бы вы, стервецы неблагодарные, просто почаще целовали свою прелестную мамочку. Совсем уже взрослые стали, перестали говорить, как меня любите…