Nest of happiness

      — Неловко же, мам, — я без утайки смахнул со лба холодный пот.       — Самое время от неё избавляться, от неловкости этой, — рассмеялась она. — Ну, давай, говори. Я жду.       — Чего говорить?       — Как меня любишь.       — Ну, люблю.       — А не верю, — мама с гордым видом вскинула голову и сложила на груди руки.       Я вздохнул, набираясь решимости. Всё больше проникался её странными идеями: мама хотя и транслирует на первый взгляд абсолютные «непонятности», но в них что-то есть. Не считая сестёр и Стёпы, она единственный по настоящему близкий для меня человек. Каким мерзавцем надобно быть, чтоб оттолкнуть её лишь за то, что она немного поменялась в характере? Причём, поменялась же в лучшую сторону.       Кажется, она не ждала, что её сын так быстро решится. Удивлённо вздрогнула, когда я наклонился и обнял за плечи.       — Мам, я очень люблю тебя… Люблю, какой бы ты ни стала — для меня ты всегда останешься самой лучшей мамой на свете.       От таких слов, наивных по-детски, уши мои заполыхали огнём, но на сердце стало хорошо и спокойно. Родительницу неожиданно проняло. Она шмыгнула носом и с плаксивым нотками в голосе прижалась в ответ:       — Сыночка, кровиночка моя дорогая… Я тоже очень-очень очень люблю тебя, маленький мой…       — Ма, ну хватит… — я не мог не хихикнуть. — Сюсюкаешься так, словно мне шесть лет.       — А для меня вы всегда малышами останетесь, — она улыбнулась в ответ. — Вот заведёшь своих деток и сразу поймёшь…       Напряжённая атмосфера как будто сама по себе начала разряжаться — мама завела старую песню о том, что уже и моих внуков ей охота понянчить, раз только Юля пока «соизволила» подарить сокровище пои имени Анфиса. Я улыбался, ощущая себя так, словно чудесным образом избежал казни расстрелом: всё же полезно бывает даже наперекор стыду основательно выговориться. Но мама не была бы собой, если бы всё не испортила.       — А ещё мне очень приятно, что ты настолько рад меня видеть, — игривым тоном проворковала она.       Я отпрянул от неё, как от огня — наконец-то и сам ощутил, что моя эрекция упирается ей прямо в пупок. Но мама лишь рассмеялась и не стала развивать тему. Беззаботно повалилась на простыни и похлопал ладошкой рядом с собой:       — Всё, сына, хватит дурачиться. Спать давай — тебе же на занятия завтра.       — Но мне же ко второй паре, — нелепо отмазался я, будто и правда хотел ещё какими-то путями перед ней опозориться.       — Спать-спать-спать-спать, — не терпящим возражением тона парировала она.       — Да подожди. Ты вообще что в моей постели забыла?       — А, ты про это… Так не я это.       — То есть?       — Разве не понятно? Отчим твой захотел с тобой поближе познакомиться.       — Правда что ли? — растерялся я. — Он тебе сам сказал?       — Васенька не разговаривает. Но я его чувствую, сердцем. И ещё немножко — у себя в голове.       — Он тебе приказывает что ли?       Мама снова засмеялась:       — Не бойся, никто меня не контролирует. Я слышу его, но не слова, а как будто… ну, как будто эмоции. Которые не мои, но и мои одновременно. Понимаешь? Так и догадываюсь. Что это он просит. Иногда они вполне даже чёткие, вот как сейчас — чистые и яркие желания…       — И Вася хочет познакомится ближе?       — Ага, — маманя кивнула, а затем добавила шепотом. — Скажу по секрету, Васенька та-ако-ой застенчивый, ты бы только знал.       — Да не заметно как-то, что стесняется — как он тебя…       Мама хмыкнула:       — Сына, как ты можешь такое сравнивать? Мы с ним супруги и у нас нет друг от друга секретов. Моё тело принадлежит ему так же, как и тебе с сёстрами. Он тоже имеет полное право делать со мной всё, что захочет. И делает, потому что мы безумно любим друг друга. Понимаешь? Но тебя он совершенно не знает…       — В каком смысле?       Ох! — она спохватилась, будто вспомнила нечто важное. — Вот же я дурында! Ты ведь и правда не знаешь. В общем, Васенька не видит нас глазами, не слышит. Ну, я не уверена, но кажется это так. Зато я точно знаю, что воспринимает он нас… как это называется… через электричество тела, точно! Мы для него все на одно лицо.       — И что?       — А то, что соотечественники Васеньки просто не понимаю, что такое… как его… — она пощелкала пальцами, вспоминая. — Во!.. Они с трудом понимают, что такое половой деморфизм. У них своё деление есть, оно немного иначе идёт, чем у нас.       — То есть они не видят разницы между мальчиком и девочкой? — я чуть напряг извилину.       — Угу, что-то вроде того, — мама кивнула, а затем приблизилась вплотную и с жаром шепнула на ухо. — Ты очень нравишься Васеньке и он безумно хочет узнать тебя, но очень стесняется. Я думала он тебя во сне ощупает, но Василий даже на это не решился. Он у меня такой робкий.       У меня уже не осталось сил, чтобы удивляться. Стыдливый интерес неведомой тентаклевой хрени и жаркий мамин интерес в этом вопросе — что может оказаться более странным?..       Я одернул себя, решая даже в мыслях не грубить существу со щупальцами. Даже не от страха перед тем, что он, возможно, сумеет мысли «прочесть», улавливая какие-то особы электрические колебания в мозге и на меня разозлиться. Если по справедливости, то мне бы искренне благодарить этого Васю за то, что мама моя свежа, молода и искренне счастлива. Я ведь уже замечал, как возраст оставлял на ней свой отпечаток под видом морщинок, под видом седых прядей в волосах, под видом беззлобных жалоб на ноющую к перемене погоды спину и капустный хруст в коленных суставах. А теперь она выглядит так, словно мы с ней ровесники!       — Ну и странный же сегодня день, — пробормотал я, а затем кивнул. — Ладно, согласен. Знакомь нас.       Мама радостно улыбнулась и захлопали в ладоши, словно маленькая девочка, которой подарили громадный торт. Тут же зажмурилась, с томным стоном хватаясь за пузо, и явным усилием брюшных мышц плавно вытолкнула муженька из утробы.       — Ну же, Васенька, вылезай… — подбадривала она, постанывая.       Тентакли медленно выбрались из неё, возвращая животу прежнюю, гладкую форму ни разу не рожавшей женщины, и вскинулись передо мной, словно лес из безглазых змей. Мама молчала какое-то время, глядя в пустоту перед собой и словно прислушиваясь, а затем заметно смутилась.       — Что? — кивнул я, ощущая, что это касается именно меня.       — Ну, сыночка… Ты только не злись, ладно?       — Мам, говори прямо.       — Сына… В общем, Васенька хотел бы в тебя заглянуть. Но ты не бойся, я объяснила ему, что нельзя и…       — Пускай, — я решительно кивнул.       Как говорится, двум смертям не бывать, а одной не миновать — однажды нам с Василием в любом случае пришлось бы расставить точки над «ё», так почему не сейчас, раз выдались и время, и место, и настроение?       Мама несколько секунд смотрела на меня неверящим взглядом, а затем с радостным смехом схватила в объятия:       — Ты же мой мальчик!.. Ты же мой хороший!.. Я всегда знала, что у тебя огромное, доброе сердце!..       — Ма, да хватит, — я попробовал выпутаться из её цепких рук. — Соседей же разбудишь.       — Ой, и правда, — она отпрянула, виноватым жестом прижав пальцы к губам.       Но тут же опять захихикал и улеглась на постель. Я же мимоходом заметил, что щупальца ко мне не притронулись даже когда мы с мамой тесно обнялись. Улёгся следом за ней, ожидая продолжения и ощущая себя до ужаса глупо, словно на публичном приёме у проктолога.       — Ма, — попытался я развеять неловкость. — А почему он Василии, а не, например, Василиса? Ты ж сама говоришь, что они все однополые.       — Ну… Не то тобы совсем уж однополые — говорю же, своё деление есть. Но я просто подумала, что ты не захочешь, чтобы в семье было две мамы…       — Ну ты даёшь, конечно.       — Ага, твоя маманя такая, — она с гордостью шлепнула себя по груди.       Чуть приподнялась, подперев голову ладонью. Прикусила губу, сладко зажмурившись, и спустя миг я почуял, как по моему животу ползёт вверх что-то влажное и горячее. Без страха опустил взгляд и понял, что это очередное щупальце вылезло из влагалища. Отросток выглядел заметно тоньше других — не толще вареной молочной сосиски, зато оказался в разы длиннее. Пошевелился немного в лобковых волосах, раздвинул редкие «заросли» на груди и уткнулся кончиком в мой подбородок. Ситуация мигом напомнила тот самый хентай, в котором «невезучих» девиц во все дыры дерут озорные тентакли.       — Это что? — я указал взглядом на тонкое щупальце, стараясь хранить спокойствие.       — Это не Васенька, это я, — мама призналась с улыбкой. — Он очень волнуется и боится тебе навредить.       — Что значит ты?! — я взволнованно вздрогнул.       — Не волнуйся, мой малыш, — сказала мама.       Щупальце у меня на груди заботливым движением похлопало кончиком по коже и я снова вздрогнул, но теперь от искреннего недоумения — жест был тот самый, прямо как в детстве, когда мама нас мелких спать укладывала.       — Обалдеть, — прошептал я.       Мама с гордостью улыбнулась.       — Учусь пока. Но это трудно. Только совсем недавно начало получаться, — объяснила она. — Сейчас немножко могу только одним шевелить…       — Ладно. И что дальше?       — А дальше открой ротик и ничего не бойся… Нет, так широко открывать не нужно — мы же не порно снимаем, — она вновь засмеялась. — Доверься мне, сына.       Я вздохнул, кивнул и расслабился. Если подумать, то все эти мои мнимые предосторожности не имеют ни малейшего смысла. Столько времени мы с Василием прожили в шаговой доступности друг от друга, а теперь весь ворох его щупалец неторопливо на меня наползает. А я ведь помню, как он безумно силён. Имел бы намерения — давно бы уже закрутил меня рогом бараньим.       Тонкое щупальце, что легло мне на язык, размеренными толчками пульсации продвигалось всё глубже и быстро толстело. Боковым зрением я замечал, как мама чуть напряглась всем телом, когда нагнетала «эрекцию» в тонкое щупальце. Она и правду им управляла.       В какой-то момент я ощутил, что мне трудно дышать — тентакля не только рот запечатала, но и всю носоглотку. Но мама тотчас успокоила — сделала рукою движение, как будто напоминала правильный ритм для дыхания.       — Не волнуйся, малыш, — сказала она. — Мама подышит за всех троих.       Она сделала демонстративно-глубокий вздох и я тотчас ощутил, как тентакля во рту ещё немного раздулась и в лёгкие хлынул свежий воздух. Затем она точно также вместо меня сделала выдох. Оставалось подстроится к ритму и не мешать.       Когда на языке возник сладкий привкус, я с чего-то решил, что именно таково на вкус влагалище моей матери. Тентакля ведь оттуда протиснулись и принесла с собой много чего… Но очень скоро эти дурацкие мысли отсеялись, как пустая шелуха: будь оно так, вкус я ощутил бы в самом начале, к тому же он становился слишком уж сладким, каким-то кремово-карамельным, слегка вяжущим, с солидной долей острой, терпкой перчинки.       Более короткие, но всё ещё достаточно длинные щупальца неторопливо опутывали меня и мама даже вскинула ногу мне на живот, прижимаясь плотнее. Ткнулась лбом в шею, тихо нашёптывая какие-то нежности. Я ощущал, как отростки слепо ощупывают каждый сантиметр моего тела. Горячими бурами вьются между ног и в подмышках, упругими кончиками тянутся к заднице и плотными кольцами навиваются на моем «младшеньком». Мягкая сила прижимала к постели, не позволяя пошевелиться — мама в дуэте с Василием оказалась невероятно тяжёлой, будто за все двести кило. Я бы не смог уже их оттолкнуть, если бы и захотел. Да и не хотел, если честно — навалилась не только жаркая тяжесть, но и приятная слабость.       В какой-то момент я чётко осознал, что засыпаю наперекор своим же желаниям оставаться в сознании.       Мама чутко уловила этот момент и успокоила:       — Не волнуйся, малыш. Ты же всё-таки мальчик и первый раз для тебя может оказаться шокирующим…       «Первый?» — подумал я. — «А планируется ещё и второй?».       Сказать, понятное дело, не мог ничего, да только и страха не осталось, как такового — наверняка тот вкус карамели как-то на мозги повлиял, помогая расслабиться не только телесно.       Мама вдруг рассмеялась и замотала головой, забавно качая лбом о мою шею, но разговаривая будто бы не со мной.       — Нет! — смеялась она. — Даже и не проси — не скажу ему!..       Я промычал нечто вопросительное, в преддверии сна уже едва различая лицо матери. Она тяжко вздохнула, словно делала огромное одолжение:       — Васенька стесняется сделать что-нибудь лишнее, но ему твой пенис просто безумно понравился. Милый боялся, что не найдёт с общий язык со своим пасынком, а оказалось, у вас с ним есть кое-что общее.       Она чуть приподнялась и заглянула мне в глаза:       — Сына, я не буду настаивать, но мне бы очень хотелось, чтобы вы с отчимом поладили и стали близки. Если ты не захочешь — никто не заставит, но можно ли…       Я не дослушал и просто моргнул, соглашаясь. Хотя уже и сам не понимал, отдавал ли отчёт в своих действиях или это просто слипались глаза от наплывавшей дремоты? Ощутил, как горячие щупальца скользкими лозами с удвоенной силой навивались на член и тискали яйца. Краешком разума вдруг испугался, что вот проснусь утром и окажется что родная мама маня сожрала, как паучиха. Но мысль мгновенно показалась надуманным бредом — не может такого случится, — и я провалился в сон.

* * *

      Утром, как ни странно, наступило утро — меня никто не сожрал. Ни кусочка откушено не было. Спросонья возникла досада какая-то бестолковая: вроде как будто даже надеялся отыскать свою голову в тумбочке, отдельно от тела. Но потом в мозгах прояснилось и я сел в постели, пристыжено скребя затылок тугодумной соображалки. Прислушался к себе и окончательно убедился, что не доверять мамуле и её хахалю нет ни малейшего основания — что бы вчера со мной ни вытворяли, но по утру самочувствие оказалось просто прекрасным. Созидательная энергия через край так и хлещет, усталости ни в одном глазу, да и настроение необъяснимо ползёт вверх, выволакивая за собою улыбку. Единственный минус. нет, пара минусов, пожалуй. Живот приятно этак побаливает и ноет, как будто я внезапно и без предупреждения брякнулся оземь да сделал триста «скручиваний» на пресс без передышки. А ещё жрать охота, как из пушки! Словно не ночь, а целые сутки провалялся в кровати.       Рука легла на бугристый живот и я задумчиво поскрёб пузо, зевая и выбирая выбирая полежать ли ещё и понежиться, невзирая на голод, или ступать на поиски завтрака и собираться на занятия? Что-то почуяв, уронил вниз удивленный, рассеянный взгляд взгляд — моя брутальная мужицкая «шерсть» отставала от тела без малейших усилий и скатывалась под пальцами в большой, неопрятный комок! Я тут же принялся щупать макушку, непонятно чего опасаясь, но шевелюра, как и ресницы с бровями, крепко держались на прежних местах и выпадать не спешили. А вот волосы на груди, на руках, на ногах и даже в подмышках и на лобке сыпались настоящим «дождём».       Вообще, такого «добра» у меня под кроватью бывает изрядно, когда ленюсь убирать. Видать, весь в своего биологического батю уродился в вопросе «шерстистости». Всё это дело и раньше понемножечку «опадало» с меня, по чуть-чуть и также неспешно собиралось под койкой в комки пыли и волосни. Но что бы вот так, моментальная депиляция по всему телу?       Я принялся щупать неровное пузо внимательней и заметил, что кожа покрыта тончайшей высохшей плёночной, очень похожей на прозрачную невесомую шелуху, что бывает на тыквенных семечках.       «Это тентакля, сто процентов он», — пришло понимание. — «Облизывал меня ночью, а теперь всё подсохло и от этого волосы сыплются».       Хотя, потеря «начёса» в обмен на прекрасное самочувствие и приподнятое настроение — квинтэссенция выгоды же! Мне ли жалеть о подобном размене? Волос всё равно отрастает скоро, так что я очень даже согласен на регулярной основе обмазываться «слюнями» тентакли и разменивать волос на тонус.              Мою возню на кровати заметили в соседней комнате и в коридоре послышался частый, приближавшихся топот. Топочущий грохот!       «Мама», — понял я, но тут же насторожился, — «Ас какой это поры она начала бегать?»       Не успел мысль развить, как дверь в комнату с треском распахнулась, едва не слетая с петель, и в проёме возникла зарёванная Катя. Я чуть не взвизгнул от неожиданности, как кисейная барышня — лежал в кровати в чем мать родила, — и принялся подтягивать одеяло. Но тут по комнате раскатилось плаксивое «Са-а-шка-а-а!..» и Катя с разбегу кинулась на меня. Это было что-то из «американского реслинга», ибо прямо в прыжке её обеспокоенный взгляд сменился полным ярости выражением и меня окатило знакомым: «Ах ты, говнюк!».       Она накинулась с кулаками, как и всегда — здоровая девка, а ведёт себя, словно ребёнок, — но уже спустя миг я понял, что не от чего защищаться. Справедливости ради, у сестры никогда не хватало сил, чтобы сделать мне действительно больно, даже в детстве. Будучи мелким пиздюком, я не столько боялся её побоев, сколько уважал за решительность, ведь она не только дралась со мной, но ещё дралась и вместо меня, когда её Димку задирали старшие ребята со двора. А когда мы подросли, я подыгрывал ей просто в силу привычки. Но сейчас удары её кулачков стремительно обратились в безвольные оплеухи, а ещё спустя пару-тройку секунд она с рыданиями обняла меня и прижалась щекою к голой груди. Я вскинул руки, словно в плен ей сдавался. Чуял, как по коже текут сопли и слезы Кати, и не мог уяснить, что она там лопочет навзрыд. Всё, что понял — она волновалась.       — Да ты чего, Катюха, ёбнулась?..       Попытка восстановить адекватно-агрессивные братско-сестринские отношения провалилась — сестра на провокацию не поддалась. Стало неловко. Я опустил руки и осторожно обнял её за плечи.       — Ну, ты чего, а? — спросил мягче. — Всё же нормально…       — Нормально?! — она гневно фыркнула.       Вскинула на меня взгляд, внезапно и сильно укусила за кожу на груди, отчего я аж вскрикнул, и снова прижалась щекой, продолжая шмыгать носом. Совершенно растерянный и обезоруженный, я смотрел на неё: даже и не подозревал, насколько эмоциональной может оказаться вечно задиристая и чуть хамоватая девушка Катя.