Охота

      Сонхва знал, что скоро умрёт. Пока Хонджун варит им обоим кофе, он оттирает раковину в ванной от крови, что каждое утро вытекает из его носа сплошным потоком (но постепенно иссякающим тоже) — рисует и рисует цветы и формы. Яркие кровавые разводы утекают в слив. На белой керамике остаются тонкие царапины от ногтей, при ярком белом свете их почти не заметно, если не приглядываться. Приглядывался ли Хонджун?       Сонхва не ел так долго, что живот ввалился внутрь. Заунывные звуки голода ушли, вместе с толщиной его рук и щек. Он настолько худой, что случайная прохожая, возможно, девушка — Сонхва с трудом различал размытые силуэты — спросила не нужна ли ему помощь. «РПП — это заболевание, от анарексии умирают». Сонхва ответил, что уже получает лечение, и больше на улицу не выходил.       Он спит в толстовке, чтобы если Хонджун, никогда во сне не обнимавший, вдруг, по каким-то невозможным причинам, сократит это странное расстояние между ними, не смог бы ощутить его предсмертия так сразу. Но Хонджун не трогает никогда. Он варит кофе. Покупает Сонхва красивые вещи и подарки. Готовит завтраки по утрам.       Они встречаются уже полгода. Они ни разу не целовались. Не занимались сексом. Но они спят в одной постели, едят на одной кухне. Сонхва заталкивает в себя ложку за ложкой рагу, ждёт, когда Хонджун уходит на работу, а после мучительно исторгает из себя съеденное вместе с кровью. Его голова кружится, часто он не может понять сразу, какое время суток сейчас, даже если солнце светит прямо ему в глаза.       Кровь исчезает в сливе. Сонхва трёт чернеющие веки тощими пальцами. Он голоден. Собственная кровь в сливе — аппетитная, но её уже нет. Иногда, бродя из угла в угол по этой квартире, он чует сладкий, вкусный аромат из кухни, но это чистый бред его поедающего самого себя разума. Он так голоден, что только об этом и может думать. И о Хонджуне. И это так опасно, думать о нём, когда он так голоден. Ему нужно выставить Хонджуна из квартиры, даже если это он здесь хозяин. Он не хочет причинять ему боль, но и не может нарушить их правила. Он голоден, но лучше умрёт, чем позволит себе хоть один теплый кусочек той еды, что найдёт сам, потому что тогда Хонджун будет разочарован.       — Сонхва, — голос Хонджуна звучит прямо за дверью. Если бы он не был так обессилен, то услышал бы тревожную сталь в его голосе, ту самую, что в первую встречу так испугала. Но после, кажется, что уже во вторую случайную встречу, эта сталь исчезла. Сейчас, когда он не понимает, что было придумано им самим, а что реальностью, он и вовсе не уверен, что она была хоть когда-то.       — Идём завтракать.       Они каждое утро завтракают вместе. Хонджун всегда очень внимательно смотрит за тем, как Сонхва подносит ложку за ложкой к своим губам, как проглатывает каждый тщательно пережеванный кусочек. Сонхва ест за его счёт, живёт в его доме. Он получает его внимание, но не может даже нормально дать что-то взамен. Только следовать правилам.       Сонхва не может работать вне дома. (Он вообще не работает).       Сонхва не может есть вне дома. (Он не ест ничего).       Сонхва должен есть только то, что даёт ему Хонджун. (Его тошнит всем).       Сонхва всегда должен спрашивать, прежде чем выйти из дома. (Он и не находит желания выйти).       Сонхва должен всегда держать геолокацию включенной. (Он не трогает телефон).       Сонхва отвечает что-то похожее на иду, но не слышит своего голоса. Его шатает и ведёт из стороны в сторону. Он пробирается к двери, сшибает со стиральной машинки какие-то вещи, и, пока пытается поднять их, падает на колени — должно быть больно, но нет. Кровь снова идёт носом. Капает на кафель, впитывается в ткань штанов мелкими каплями.       — Сонхва? — Хонджун делает первый предупредительный стук в дверь. У них есть ещё одно правило: на втором стуке Хонджун заходит. Сонхва не должен допускать второго, но на его одежде кровь — её нужно отстирать, убрать следы, и он не успеет. Дрожь пробивает его иссохшие мышцы.       Хонджун распахивает дверь, и Сонхва пораженно, униженно смотрит на него снизу вверх. Кровь стекает по его губам, капает на пол. Он замарал здесь слишком многое.       — Прости, я уберу сейчас, — Сонхва едва ли слышит свой шёпот, не слизать свою кровь, не выпить хотя бы её слишком мучительно. Он чувствует свои слёзы, что стекают по щекам — это тоже не то, что он может пить без разрешения — и сжимает губы плотнее, прижимает сухой язык к небу.       Хонджун смотрит на него долгим, внимательным взглядом. Когда теплые пальцы касаются губ, чтобы стереть кровь, Сонхва зажмуривается. Молитвы о том, чтобы Хонджун позволил ему хотя бы умыться, так и остаются жалким воем в его гудящей голове.       — Сначала ты поешь, — говорит Хонджун, размазывая кровь по губам так медленно, но с ощутимой силой вдавливая пальцы, что кажется будто он намеренно втирает её в кожу, а не помогает очиститься. Его слова как приговор, как выстрел в спину — боль так же реальна, если не более мучительна. У Сонхва кружится голова, а горло дёргается в судороге — он оседает ниже на коленях, но жесткая хватка на лице лишь усиливается. Только не опять. Он не может есть, зная, что его снова будет рвать, в этот раз прямо перед Хонджуном. Ядовитая соль наполняет рот, спазмы уже скручивают пока что пустой желудок.       — П-пожалуйста, — Сонхва никогда не молил его, но сейчас ужас при мысли о еде, прошибает холодным потом, выгрызает эти слова из его разума, — я не, — он поднимает горячие от слёз глаза на Кима, и тот хмурится, — я не голоден. Пожалуйста, Хонджун.       Ещё до того, как руки Хонджуна сомкнутся вокруг его плеч, Сонхва понимает, что мольбы были напрасны. По ужесточившемуся взгляду, по тому сколько страшной решимости появляется в тёмных глазах.       — Идём, — категорично и твёрдо приказывает Хонджун, заставляя Сонхва встать на дрожащие ноги, — этот завтрак особенный. Ты должен всё съесть, ясно?       — Я не могу, — умоляет Сонхва отчаянно, пока его обессилевшее тело буквально волокут за двери, — Хонджун, я больше не могу.       — Я не прошу тебя, — Хонджун останавливается, и контрастно нежно гладит по мокрым скулам. Ставший мягким взгляд будто бы с жалостью падает на кровь на губах Сонхва, которую он так и не попробовал. Сонхва шатает на нетвердых ногах, но он не смеет упасть, пока Хонджун смотрит в глаза с ощутимой нежностью. Точно также он смотрел полгода назад. Сонхва пил шипучий алкоголь в том крафтовом баре, вокруг шумела ликующая толпа, кажется по экранам шёл матч, а они были фанатами, лилась музыка, шумная и подвижная. Сонхва был оглушен и потерян, а Ким Хонджун смотрел на него с нежностью и предлагал уйти с ним. Сонхва согласился.       — Это наше правило, помнишь? — твёрдо, по слогам напоминает Хонджун, мягко поглаживая по дрожащим губам большим пальцем, — ты будешь есть то, что я тебе дам. Успокойся. Я накрою на стол.       Сонхва остаётся в коридоре один. Входная дверь всегда открыта и часть него прямо сейчас мечтает бежать. Вырваться на свежий воздух, увидеть немного солнца и услышать что-то кроме гула собственной крови в венах. Но за этой дверью нет ничего для него. Никогда не было. Сонхва всегда был чужим, нелепым, недостойным, это Ким Хонджун увидел в нём что-то там в баре, когда вокруг было полной других, нормальных, но выбрал он почему-то его.       Сонхва утирает кровь с щёк рукавами толстовки, размазывает её и слёзы по лицу, задыхаясь от судорожных всхлипов. Наверняка Хонджун его слышит, но он не торопит снова — у Сонхва всегда есть выбор: подчиниться правилам или уйти, пусть этот выбор очень редко вставал перед ним. Но его сердце болит, оно буквально разобьётся, если он и правда убежит.       Он не выживет без Хонджуна, в этом просто не будет смысла. Но почему-то Сонхва всё равно смотрит на открытые двери. Нужно только повернуть ручку.       Если бы только Сонхва был более смелым, более отчаянным, нормальным — он бы ушёл. Но кое-что всегда было намного сильнее его самого, инстинкта выживания или мучительного голода. Те ранние утренние часы, когда Сонхва мог смотреть и смотреть на спящего Хонджуна, такого безмятежного и открытого. Трогать украдкой его тонкие веки, чтобы почувствовать тепло. Смелеть настолько, до безрассудности, чтобы класть его расслабленную кисть на свои губы. Он коснулся их поцелуем лишь однажды и не смог забыть. То, как невзначай Хонджун касался его плеч или талии, когда они ещё выбирались на свидания. Гуляли по городу, по людным местам, шумным и полным жизни, но всё что Сонхва видел это Хонджуна. Его мягкую улыбку, его тихий голос.       Тонкая трель звонка не сразу доходит до слуха Сонхва. Он так и стоит между коридором и кухней, смотрит на дверь, но видит то прошлое безмятежное время, когда был так несмело счастлив. Хонджун не спрашивал его о жизни до себя, Сонхва вспоминать этого не хотел тем более. А эта жизнь, которую показал Хонджун, была так безмятежна. Сонхва переступил порог квартиры полгода назад, и его сердце было так счастливо, даже если он знал, что это не продлится долго. Но даже так он не был готов к тому, как быстро тишина и покой сменились голодом.       Звонок продолжает надрываться. Медленно Сонхва моргает. Они никого не ждали, к ним вообще никто не приходит, кроме курьеров из доставки. Мог ли Хонджун что-то заказать для сегодняшнего особенного завтрака? Сонхва делает нетвердый шаг вперёд, чтобы проверить глазок, но ручка сама по себе скользит вниз, а через секунду приоткрывается и дверь. Уверенно, но осторожно.       Сонхва застывает, вспомнив о крови на своем лице, и запоздало бросает взгляд в зеркало. Всё внутри него ухает вниз — Хонджун стоит в проеме кухни, не ясно как давно. Пугающе спокойный и собранный, не выдавший себя ни единым шорохом. И Сонхва настолько шокирован тем, что видит через отражение, что забывает о незваных гостях у порога. В руке Хонджуна, заведенной за спину (но зеркало висит слишком удачно, с двумя дополнительными створками, выставленными так, чтобы открывать широкий обзор на всё, что происходит за спиной), зажат кухонный нож. И в этот раз, Сонхва всей кожей чувствует, что он взял его, не чтобы нарезать хлеб.       Сонхва чувствует как утекают крупицы контроля из его немеющего тела.       — Медленно подними руки, — звучит громкий приказ от входной двери, и Сонхва вынужденно возвращает мутный взгляд обратно, покачиваясь от краткой потери равновесия, но делая что велено. На пороге двое мужчин — они никогда раньше не встречались, но Сонхва сразу узнает острые грани металлических жетонов на груди. Они не скрываются, не притворяются что они лишь обычные люди, но когда, когда и как они поняли? Мутные лица крысоловов полны жестокости, той, про которую Сонхва давно забыл, окруженный мирными стенами этой квартиры, привыкший к безопасности этого города. Глупец.       Сонхва в оцепенении смотрит на направленное в грудь оружие — черные дула пистолетов, так знакомо. Но даже воспоминания о боли не дают ему сдвинуться, уйти с траектории выстрела. Он голоден. Он устал. Он напуган до смерти. Но не будет сопротивляться, пока Хонджун стоит за спиной. Что если пули заденут его?       — Вся рожа в крови, опоздали мать твою, — говорит один из мужчин, ему не видно Хонджуна. Сонхва приоткрывает сухие губы. Щелкают предохранители.       — Это…моя, — хрипит Сонхва. Знает, что бесполезно, но шепчет это отчаянное оправдание. Будто бы ему могли поверить или услышать. До встречи с Хонджуном никто и никогда этого не делал, не утруждался даже. Он может хоть связки срывать криком, что не убивал никого, что и пальцем не трогал, но только спровоцирует атаку, а пули били так больно. Он не знает, сколько выдержит в этот раз.       — Мордой в пол, тварь! — один из людей делает шаг в квартиру, всё ещё держа Сонхва на прицеле, — назад! — вдруг кричит мужчина, и Сонхва чувствует твёрдое прикосновение к своей талии. Рука Хонджуна, с зажатым в ней ножом, касается его поясницы. У них были правила, и Сонхва следовал каждому, чтобы мирная жизнь с ним продлилась как можно дольше. До самой его смерти была бы такой. Но что ему было делать сейчас?       — У нас, похоже, гости, — голос Хонджуна звучит неожиданно собрано и холодно. Взгляд, которым он окидывает двоих на пороге, неприкрыто оценивающий, расчетливый настолько, что нельзя обмануться — он ни капли не был напуган или удивлен этим внезапным вторжением. Второй из пришедших агентов предупредительно наводит оружие на Хонджуна, но тот продолжает обнимать Сонхва и смотреть на незваных гостей, не дрогнув ни единым мускулом на лице.       — Отойдите назад! Поднимите руки так, чтобы я их видел, — отдаёт приказы мужчина впереди, продолжая целиться в Сонхва, угроза в его голосе реальна, — объект перед вами является собственностью государства и представляет угрозу вашей жизни. Немедленно отойдите назад!       Сонхва выглядит как человек в крайне стадии истощения, никто в своем уме не подумал бы, что он может представлять угрозу. И Хонджун абсолютно точно не мог знать, что Сонхва такое. Он так сильно старался, чтобы не узнал никогда. Не допускал ошибок, прятался и скрывался, но его всё равно нашли. И Сонхва не знал, что с этим делать. Он так боялся посмотреть на Хонджуна, увидеть страх в его глазах или отвращение, почувствовать, как он отстраняется. Хонджун переминается с ноги на ногу, но продолжает прижимать нож к спине Сонхва.       — Кто вы такие? — откровенно неудачная попытка прикинуться дураком, он даже не старается звучать убедительно. Будто отыгрывает положенный сценарий без особого энтузиазма. Его взгляд на короткую секунду падает на профиль Сонхва — за секунду отмечает узкие зрачки, приоткрытый от тяжелого дыхания рот, липкий пот на лбу — и снова возвращается к двум угрозам. Сонхва в панике и на грани обморока. Это плохо. Хонджуну стоило убедиться, что их не найдут, прежде чем доводить его до такого.       Сонхва плохо видно выражения чужих лиц, его зрение упало до того, что он видит только застывшие тела. Ноги дрожат от слабости, но он не может сейчас упасть. Он не может позволить убить себя, пока Хонджун стоит здесь. Было что-то неправильное в спокойствии Хонджуна. В том, как мерно бился его пульс даже сейчас, когда Сонхва обливался холодным потом от ужаса. Но Хонджун всегда был таким — уверенным во всём, что делал, но когда тебя угрожают убить, пульс не должен быть таким ровным. Дыхание глубоким.       — Да просто вали его уже и всё, — фыркает второй агент своему напарнику, не сводя глаз с Сонхва, — пока не кинулся с голодухи.       — Не советую, — Хонджун вдруг пригибает колени, немного, но Сонхва стоящий вплотную и сосредоточенный на нём одном, чутко улавливает его движение. Он буквально слышит как напрягаются чужие мышцы под кожей, будто бы Ким готовится к рывку. Это неправильно. Сонхва сглатывает тяжело, чувствуя как капля пота стекает по веку, замирает на ресницах — но у него нет такой роскоши, как моргнуть и выпустить смертельную опасность из вида.       — Вы ошиблись дверью, ребята, — говорит Хонджун, опуская подбородок, кулак на ручке ножа стискивается до хруста, — предлагаю один раз — уходите оба и остальным передайте, чтобы больше не совались. Или я убью вас обоих, а потом следующих и следующих, пока посыл не будет ясен.       Сонхва отчётливо видит перемену в глазах людей напротив — они оба перевели Хонджуна из класса свидетелей в класс угрозы. Сонхва больше не знает, кто именно стоит рядом с ним.       — Ты не понял, парень, — говорит агент впереди, — это вы оба уже покойники.       Дверь захлопывается. Хонджун ударяет Сонхва по ногам, кулак бьёт в спину, и с глухим вскриком Сонхва валится на пол. Выстрел звучит, но из-за глушителей его слышат только они четверо. Сыпется штукатурка, Сонхва перекатывается на живот, по звериному низко рыча — но он так долго был голоден, что не несет никакой угрозы, как бы ни скалил зубы. Кровь пахнет так яростно и густо, заполняет легкие Сонхва своим пряным ароматом. Сонхва отталкивается от пола дрожащими руками и влетает спиной в стену. Кровь, один лишь запах тепла и мяса дают ему немного сил, чтобы хотя бы увидеть. Мертвого мужчину на полу у своих ног, пистолет выпал из его руки и смотрел дулом точно на Сонхва. Густая кровь растекается лужей из-под его тела.       Хонджун смотрит прямо в глаза неотрывно, пока перерезает горло второго. Кровь хлещет на пол, брызгает на зеркало и на ноги Сонхва.       — Завтрак подан, — Хонджун улыбается и отпускает руки. Мужчина с грохотом валится на тело первого. Хонджун весь в крови, но он цел. Сонхва слышит как стучит его пульс — быстрее, как глубоко его дыхание. Он сосредотачивается на его жестоком лице, на тяжелом взгляде — только бы не смотреть на пол. Слюна набегает в его рот, пульс долбит во всем теле сразу.       Почему он говорит это? Почему он убил их? Сонхва чувствует как текут слезы по щекам, как тело дрожит всё сильнее, вены вздуваются под кожей — он так голоден. И он в настоящем ужасающем отчаянии.       — Я собирался накормить тебя кое-чем другим. Пришлось повозится и достать пару кусков, — продолжает Хонджун, не глядя защелкивая замок на двери, и делает несколько твердых шагов к оцепеневшему у стены Сонхва, — ты был хорошим мальчиком. Моим хорошим, послушным Сонхва.       Его нежный голос полон гордости. Теплые от крови руки касаются лица Сонхва, оглаживают распахнутые губы — Сонхва хочет вцепится в них зубами, не ранить, но лишь слизать каждую каплю теплой влаги. Челюсть ноет от той силы, с которой он стискивает зубы — он не посмеет.       — Ты отлично справился, не трогал угощение без меня. Я не успел его разморозить, но уже и не буду, разве теплая еда не лучше? Ещё свежая, — Хонджун воркует, шепчет нежно, заглядывая в широко распахнутые глаза Сонхва, — ты можешь поесть. Что тебе хочется? Руку? Сердце? Какую-то мышцу?       Сонхва не может говорить. Он смотрит на тела голодным взглядом, но вжимается в стену с каждым словом лишь сильнее.       — Похоже, я перестарался, — странно грудным голосом говорит Ким, обнимая Сонхва за лицо и вынуждая посмотреть на себя, — Сонхва. Я знал с самого начала. Дрессировка была жестокой, но мне нужно было быть уверенным, что ты контролируешь себя. И ты отлично держишься. Даже сейчас, когда почти умираешь. Всё хорошо.       Сонхва не выглядит так, словно понимает хоть слово. Он льнет к его рукам, движется вперёд, чтобы уткнуться в подставленное плечо горячим лбом.       — Ты умница, — Хонджун целует его в висок, растирает кровь по темным волосам, — поешь. Я разрешаю.       Сонхва не слышит ничего. Мясо перед ним теплое, пахнущее одуряюще вкусно, он чувствует как капает тягучая капля слюны из его распахнутого рта на грудь Хонджуна. Его живот жутко урчит, но он не делает и движения.       — Сонхва, — в голосе Хонджуна намного больше стали, — неужели настолько всё плохо? Ладно. Я сделаю это для тебя.       Он отстраняется, как бы Сонхва не цеплялся за его плечи.       — Вернемся к правилам, — Хонджун орудует ножом как заправский мясник. Он даже не морщится, когда кровь бьёт ему в лицо, только продолжает резать.       — Что ты должен есть? — он спрашивает тем самым тоном, жестким холодным, когда всё что Сонхва может предложить в ответ — это подчинение.       — То, что… — Сонхва замолкает. Хонджун вынимает темную печень, слегка подбрасывая в руке. Его взгляд требовательный, — то, что ты мне дашь.       — Ешь, — Хонджун протягивает окровавленный орган на ладони, как подношение.       Сонхва всхлипывает (почему, почему, почему), протягивая худые руки в ответ. Теплая плоть, резкий запах — его голова сейчас расколется от гудящей в ней крови. Он так голоден.       — Ешь, Сонхва. Нам ещё бежать из города.       Сонхва мотает головой, но подносит плоть к лицу — тёплое. Тёплое. Тёплое. Хонджун смотрит на него также, как и всегда за завтраком: внимательно, болезненно пристально.       — Я не могу, — Сонхва очень хочет подчиниться. Но в его руках не мясо, это человек. Человек, как и Хонджун. Он не может есть это, даже если от этого зависит его жизнь.       — Ты умираешь от истощения, — Хонджун перехватывает плоть в свою ладонь, за секунду до того, как пальцы Сонхва разжимаются, — но даже так ни разу не попытался сожрать меня.       — Я люблю тебя, — шепчет Сонхва отчаянно, и Хонджун широко улыбается. Кровь убитых им людей попадает на его жемчужные зубы.       — Знаю, — теплая, окровавленная печень приглашающе касается губ Сонхва, — ешь. Я не могу потерять тебя.       Челюсть сводит до боли. Сонхва с трудом открывает рот, не сводя глаз с Хонджуна, который лишь улыбается и поддерживает: — молодец, кусай. Ты должен остаться со мной. Не умирай. Ешь.       Слёзы стекают по щекам Сонхва, когда он всё же делает первый кусок. Вкус так хорош, что Сонхва буквально стонет, сжимая зубы на мягком и тёплом.       — Вкусно? — Хонджун определённо веселился, но Сонхва плохо видел его лицо. Он торопливо, но осторожно обхватывает предложенное двумя руками и заталкивает в рот огромным куском. Кровь брызжет на его язык, и он хнычет от удовольствия. Он был так голоден, что поглощает кусок за куском, почти не жуя. Слюна и кровь текут по лицу — он должно быть выглядит по-настоящему уродливо сейчас. Теперь, когда его мозг осознает реальность, а перед глазами проясняется очень медленно, но неотвратимо, а пульс успокаивается — Сонхва вдыхает уже не так взволнованно. И он может видеть спокойное, окровавленное лицо Хонджуна — читать его уверенность, питаться ей. Он не боится, не презирает, не ненавидит. Страх уходит вместе с голодом, и Сонхва медленно жуёт очередной кусок, что Хонджун деловито срезает с тела под ногами и подаёт ему.       — Наелся? — Хонджун нежно заправляет прядь темных волос за ухо Сонхва, когда тот проглатывает последний кусок. Сонхва медленно кивает.       — Тогда пора уходить.       Сонхва кивает ещё раз , утирая рот ладонью.       — Умница.