Охота

      Хонджун подсаживается к нему за баром, улыбается легко, немного пьяно. Огромные сверкающие глаза, почти сливающиеся чёрной радужкой с темнотой зрачка смотрят на него с изумленным вопросом. Таким, будто никто из этой толпы за весь вечер, да никогда во всей его жизни, не подсаживался и не смотрел в глаза с очевидным интересом. И он всё ещё не выпустил трубочку от коктейля изо рта. Полный глоток вводит Хонджуна в секундный ступор. Перед ним определённо гуль, но как он может не знать, что этот напиток — яд? Судя по восторгу в глазах и откровенному восхищению всем вокруг (его глаза быстро бегали с предметов на людей с одинаковым воодушевлением в течение не менее получаса, что Хонджун наблюдал за ним с другого конца барной стойки), не знает он не только этого.       — Могу я угостить тебя? — Хонджун не скрывает подтекста в словах, окидывая масляным взглядом стройное тело в странной пятнистой рубашке с коричневыми полосками, размытыми, словно отрисованными акварелью. На нём абсолютно ужасные дедовские брюки с высокой талией и кожаным ремнём с широкой массивной бляшкой. Где бы он ни украл эти старомодные вещи, с какого тела бы не снял, это явно был не молодой человек, но обеспеченный, вещи хорошего качества, из дорогих тканей, хотя и дрянного фасона. Хонджун прикидывает сводки, но никто не трезвонил о чудовищном убийстве мужчин за пятьдесят.       — Чем?       Чужой взгляд загорается очевидным интересом, он даже склоняется немного вперёд — чёрные волосы падают по краю лица липкими прядями. Любопытство настолько искреннее, что дрожь берёт. Будто Хонджун собирался малыша с детской площадки увести, поманив конфеткой. И, если догадки Хонджуна правдивы, это было недалеко от истины. Возможно, экземпляр перед ним ещё не убил ни одного человека. И лишь возможно, он недавно поел и теперь легкая добыча его совсем не интересовала. Но он буквально пьёт, количество жидкости в бокале уходит вниз. Не блеф. Никто в своём уме не пьёт шампанское из коктейльной трубочки, приходя от пузырьков в восторг.       — Тебе нравится то, что ты пьёшь? — Хонджун сдвигает свой стул до неприличия близко, их колени соприкасаются. Гуль перед ним бросает откровенно озадаченный взгляд вниз, на прижатое к нему колено в прорези драных джинс. Секунда и он неловко елозит ступнями в больших ботинках по подножке, так чтобы убраться подальше от Хонджуна.       Странно. Гули выбирали легкие цели. Пьяный ухажер в баре, что почти вешается сам, не самая редкая цель их охоты. И они уж точно не уходят от контакта.       — Это интересно, — робко говорит существо, и снова отпивает из трубочки, смотря на Хонджуна с почти детской непосредственностью, — хочешь? — и великодушно пододвигает бокал.       В этот момент, как никогда за всю свою двенадцатилетнюю карьеру крысолова, Хонджун сомневается в себе и своей интуиции. И пусть последние два года он успешно скрывается, притворяясь мертвым для всех без исключения госструктур, но не мог же он растерять хватку так быстро. Тем более, что гули попадались ему достаточно часто, чтобы стабильно тренировать навыки.       — Не люблю шампанское, — качает головой Ким, подзывая бармена к себе щелчком пальцев. Это молодой парнишка с татуировкой на нижней губе, и то, как он косится на парня за баром, ещё одна улика. Даже для бармена, всякого дерьма повидавшего, это существо, похожее на человека, подозрительно или вызывает беспокойство.       — Как тебя зовут? — Хонджун берёт свой заказанный джин тоник, и делает неспешный глоток. Бар вокруг шумит — сегодня бейсбольный матч между Пусаном и Сеулом — и ему приходится склониться к своей цели неприлично близко. Он спрашивает у самого уха, почти касаясь аккуратной мочки носом — чистой, без проколов. От него совершенно не пахло кровью и странными, не типичными для молодого человека в баре, запахами типа старости, крови, железа или откровенной кислоты застарелого пота, ведь гули не отличались любовью к чистоте и, в большинстве случаев, вели бродячий образ жизни по заброшкам пока их не убивали. Хотя Хонджун ставил несколько пунктов, что этот экземпляр просто сыт, а потому так взбудоражен, но не заинтересован. Плечо парня дёргается от дыхания Хонджуна, он неловко отшатывается в сторону, покрываясь румянцем — это точно не могло быть игрой. Нельзя покраснеть намеренно, даже гулю.       — Твоё имя, — Хонджун давит взглядом в глаза, тем всегда срабатывающим тоном, которому научился за десяток лет пыток над такими как парень перед ним. Плечи гуля застывают, зрачок сужается будто солнце ударило по глазам, но вокруг всё тот же приглушенный жёлтый свет. Он едва не срывается с крючка, слегка отшатываясь в сторону, но приободряющая улыбка Хонджуна вводит в заблуждение — он умеет быть милым, если захочет. А для существа, большая часть жизни которого лаборатории, приказы и боль, многого и не нужно.       — С-сонхва, — он говорит имя словно на автомате, смотря на Хонджуна с некоторым страхом и ожиданием, — а…тебя?       — Хонджун, — представляется Ким, уверенно протягивая Сонхва руку. Тот суёт в неё свой бокал.       — Ох, я, — Сонхва, увидев недоумение (тщательно отыгранное) на лице своего нового знакомого, быстро тянет его обратно к себе, — что я должен сделать?       Хонджун покровительственно обхватывает его пальцы, вцепившиеся в ножку бокала.       — Пожми мою руку, — улыбается он, и Сонхва выполняет приказ без любой задней мысли. Скрепляет их руки — неправильно. Он не убивал. Не факт, что ел всё то время, что находится без надзора, но и не голоден. В городе недавно, но уже успел привлечь внимание Хонджуна, чисто случайно, но было лишь вопросом времени, когда он сорвётся и начнёт жрать всех без разбора.       — Ты недавно здесь? — Хонджун лениво отпивает из своего бокала рассеивая внимание, и Сонхва неловко тянет пухлые губы в улыбке. Он красивый, по меркам людей даже очень. Соблазнить парочку недотёп не стало бы вопросом, но он будто даже не знает, что может так делать. Игра, пыль в глаза? Никогда не подводившая чуйка говорит однозначное нет.       — Да, долго нужно жать? — то, как страдальчески он заламывает брови, почти комично. Гуль не хочет трогать человека, что за шутка.       Хонджун смеётся на удивление искренне и отпускает чужую ладонь, огладив напоследок костяшки пальцев чистые, без шрамов и ссадин.       — Уже всё. Сонхва, ты очень красивый, — топорный подкат, но он наверняка не слышал других.       — Спасибо, ты тоже, — отвечает радостно и заправляет длинные волосы за второе ухо, однозначный жест кокетства, будь это кто-то другой. И вот теперь Хонджун видит подтверждение всему, что успел прикинуть. Любой обычный человек принял бы это за сережку — металлическое колечко, широкое с короткой строчкой цифр. Лабораторная мышка. Всю жизнь на сухом пайке из выжимки внутренних органов, людей увидевшая относительно недавно, и пребывающая в восторге, пока не придёт голод. На вскидку под всей этой одеждой должны быть шрамы. Мышки должны приносить пользу, а пытки не обязательно проводить лицом к лицу — возможно поэтому люди для него тоже своего рода восторг. Что бы на нём не тестировали, он как-то выжил и даже улизнул в большой мир, не повредился разумом. Не крушил могилы, не убивал слабаков (детей или стариков, пьяных или просто не способных оказать большого сопротивления), чтобы набить их плотью живот, не прятался по подворотням, скрываясь от розыска, а сидел в полном посетителей баре и пробовал коктейли, ещё не зная, сколько крови выйдет из его рта через минут двадцать.       Может поэтому длина его волос заводит в тупик. Мышкам срезают лишние патлы, чтобы не мешались. С тем насколько он не приспособлен, абсолютно не вяжется его прическа — волосы не должны были так быстро отрасти.       Хонджун чувствует себя так словно действительно собирается топить маленького мышонка, а не убить будущую угрозу спокойной жизни целого города.       Ему нужно рассмотреть цифры на серёжке поближе, чтобы понять код лаборатории или полигона, но волосы снова падают на ухо.       — Хочешь пообщаться в более тихом месте? — Хонджун ловит масляный взгляд бармена, услышавшего его последнюю фразу, и едва играет бровями — мол, не важно, что он немного тупой, он всё ещё красивый, — я заплачу за твою выпивку.       — Я уже заплатил. И мне нравится шум, — оповещает Сонхва уверенно, слегка горделиво, — и этот напиток.       Он умел пользоваться деньгами, точнее кто-то научил его. Владелец этих вещей? Человек или гуль? Множество мыслей вертелись в голове Хонджуна, который давно оставил службу крысолова, но ревностно охранял свою территорию от вот таких залётных. Но выходит, была вероятность, что кто-то из них строил гнездо неподалёку. Но опять же, он отпустил слишком заметного молодого гуля одного в людное место — это ошибка или приманка? Хонджун тщательно изучил весь бар, прежде чем подсесть, и ни одного гуля здесь больше не было, ни единого следа.       — Думаю, смогу предложить тебе кое-что более интересное, — Хонджун склоняет голову на бок, демонстрируя вены на шее, смотрит призывно и хитро. Давай же, мышка.       Сонхва сомневается. То, как легко его читать, почти смешно. Но в нём всё же есть немного здравого смысла, потому что он не соглашается сразу. Смотрит потерянно на свой бокал, где на самом дне плещется остаток шампанского, и бросает вопросительный взгляд на бармена. Тот игнорирует, мимолетно пожимая плечами. Кажется, они всё же видятся не в первый раз.       — Или у тебя есть парень? Должен был спросить сразу, — Хонджун отыгрывает неловкость и смущение не хуже профессиональных актёров, — но ты такой эффектный, не смог удержаться.       — Нет, я живу с дедушкой, — он выдаёт это с такой порцией наивности, что бармен начинает откровенно хихикать, сваливая от них двоих подальше, — что? Это смешно? — он растерянно моргает.       — Нет-нет, — Хонджун посмеивается, и доверительно заглядывает в темные глаза, снова нарушая личное пространство, — ты уже пьёшь алкоголь, но не понял, о каком парне речь? Может девушка?       Сонхва смотрит растерянно.       — Любовник? Не родственник, — и как Хонджун должен убить Сонхва, когда тот будто буквально вчера из колыбели вышел? В прошлом именно это подвело Хонджуна к черте — он не убивал тех, кто не причинял зла людям. По молодости он был яро настроен на истребление всех гулей до одного, пока наравне с блестящей репутацией и боевыми заслугами не вырос и его допуск ко всей подноготной создания гулей. Тому как, где и для чего содержалось большинство из них. Как они вообще появились. Какое-то безумное время он полагал, что не может убить того, кто просто родился таким вот — вынужденным питаться человечиной. Щекотливый вопрос, вылившийся в многие конфликты и смерти, только потому что когда-то он пощадил одного такого же невинного, но слетевшего с катушек позже. И вот он здесь: официально мёртвый, но планирующий убить гуля, который будто даже не знает, что он гуль.       — О! Нет, я один, — от жгучего смущения Сонхва залпом допивает свой напиток и удивленно вскидывает брови, — с моим напитком, — дрогнувшие пальцы касаются полных губ, — что-то не так.       Хонджун понимает быстрее. Кровь в уголке губ говорит, что реакция пошла.       — Голова не кружится? Живот не болит? — Хонджун легко соскальзывает со своего стула, закрывая Сонхва от остальных посетителей спиной. И теперь, когда он обхватывает бледнеющее лицо ладонями, Сонхва уже не сопротивляется. Его взгляд мечется по лицу Хонджуна в поисках подсказок.       — Болит, — он так удивлен и напуган.       — Похоже ты перебрал, — подсказывает Хонджун обманчиво мягко и убеждённо, подхватывает его под острый локоть и помогает спуститься со стула, — пойдём, на свежем воздухе полегчает.       — Мне нужно домой, — вяло говорит Сонхва, но послушно идёт за Хонджуном. Его подрагивающая ладонь касается места под рёбрами.       — Конечно. Я провожу.       Хонджун выводит его в проулок между баром и строящимся зданием, чувствуя пристальный взгляд в спину. Здесь достаточно темно и уединенно, чтобы их не было видно сразу с примыкающей улицы, а шум бара скроет шум борьбы, если, конечно, Сонхва успеет понять, зачем его сюда вывели. Хонджун держит крепко, хотя Сонхва и не сопротивляется, скорее опирается на Хонджуна на каждом нетвердом шагу.       — Это нормально? — слабым от накатывающей боли голосом спрашивает Сонхва, упираясь второй ладонью в пыльную стену, его лицо кривится от рези в желудке и привкуса крови на корне языка, — напитки, угх, люди тоже так… — он склоняется вниз, беспечно отворачиваясь от человека, сгибается ниже, наверняка его вот-вот вырвет.       — Нормально, — Хонджун смотрит на его дрожащую спину без притворного сочувствия теперь, когда тьма ночи надёжно скрывает настоящие эмоции, а гуль слишком занят последствиями своей ошибки, чтобы обращать должное внимание на него. Он достаёт шприц из-за пояса, и кладёт руку на дрожащее плечо.       — Эй! — резкий оклик из-за спины заставляет Хонджун усмехнуться и аккуратно убрать транквилизатор обратно в карман, он так и знал, что эта мышка не без присмотра, — всё нормально? Сонхва?       Запыхавшийся бармен подходит на несколько шагов, но не слишком близко, бегая напряженным взглядом с согнувшегося Сонхва на Хонджуна.       — Он перебрал, я отвезу его домой, — выдаёт Хонджун ровным голосом, добавляя толику беспокойства в голос, не слишком переигрывая с заботой к парню, которого знает пять минут. И в этот момент гуля рвёт на грязный асфальт.       — Чёрт, позвоню твоему деду, чтобы забрал, — ругается бармен, шаря по карманам фартука в поисках телефона.       А вот это плохо. Хонджун удерживает лицо спокойным, похлопывая мучающегося Сонхва по плечу. Похоже, всё же гнездо, и отлично влившееся в местное сообщество. Но как Хонджун мог пропустить его появление?       — Не надо, — жалобно тянет Сонхва, упираясь в стену руками, — не надо его волновать. Я просто пойду домой.       — Да ты из переулка не выйдешь, — бросает бармен недовольно, — где ты успел накидаться-то так.       — Хонджун меня проводит, — умоляет Сонхва, тихо охая от очередного спазма. Беспечное доверие.       Бармен смотрит на Хонджуна коротким взглядом, прикидывая варианты и степень доверия. Хонджун абсолютно уверен в его конечном решении. У Кима есть репутация, работающая на него — половина людей в этом баре знают его как близкого приятеля, соседа, того парня, что помог с машиной или другим мелким делом. И этот парнишка прямо сейчас вспомнит, как он здоровался со многими, когда только зашёл, как непринужденно болтал у бара с друзьями, по совместительству завсегдатаями бара. Если хорошо покопаться, он даже вспомнит в лице Хонджуна того самого посетителя, что как-то болтал и флиртовал с ним в один из таких же шумных вечеров.       — Обещаю, что Сонхва лично позвонит тебе, как только я довезу его до дома, ну или передам трубку его дедушке, — добивает Хонджун тем, что диктует номер телефона и указывает на свою припаркованную машину. Бармен фотографирует её номера и медленно убирает мобильник в карман.       — Сонхва, набери мне, как будешь у себя, — просит человек с долей сомнения, и Хонджун тянет короткую улыбку.       — Да-да, — шепчет Сонхва, пребывающий где-то на грани паники из-за количества крови под ногами. Но, к счастью, не поднимает шум.       Хонджун записывает адрес проживания Сонхва и некоего дедушки и ждёт ещё пару минут, когда они снова остаются одни. Сонхва прекращает рвать, но легче ему от этого не становится.       — Что ж, — ровно говорит Ким, когда Сонхва выпрямляется, насколько может, и смотрит на него с доверием и надеждой. Он ждёт помощи. Боже.       — Давай отвезем тебя домой, красавчик, — Хонджун протягивает руку.       Сонхва утирает кровь рукавом рубашки и улыбается, криво, но по-настоящему.       — Спасибо, Хонджун.       Когда они садятся в машину, бармен всё ещё стоит на пороге открытой двери и пристально смотрит, как захлопываются двери. Наверняка он уже сообщил некоему дедушке, что Сонхва отправился домой, а значит их определенно будут ждать. И он смотрит вслед до тех пор, пока шевроле окончательно не скрывается в темноте ночных улиц, где все друг друга знают. Опрометчиво было выбирать именно этот город — в мегаполисах затеряться проще, но возможно они уповали на то, что в такие провинциальные города крысоловы без веских причин не суются. Либо они всё поголовно такие же наивные, как Сонхва.       Хонджун включает музыку, не слишком громко, как фоновый шум, заставляя гуля отвлекаться. Сонхва бросает настороженный взгляд на пальцы Хонджуна подкручивающие громкость, но не говорит и слова. Магнитофон в старой шевроле подсвечивает темноту легким оранжевым светом, проливает что-то из Синатры в темноту салона. Сонхва сидит скрючившись и приложив руки к ноющему животу, ремень болтается у его плеча так и не тронутый. Он не знает, что нужно пристегиваться. Хонджун свой ремень намеренно не пристёгивает.       — Зачем пить алкоголь, если потом так плохо? — спрашивает осуждающим, вялым тоном Сонхва, потому что боль в его желудке не стихает. И не стихнет, пока он не поест человечины. Хонджун проезжает последнюю камеру на участке дороги, освещенной высокими фонарями. Дальше только не слишком благополучные районы, в прошлом промышленный сектор и давно закрытые шахты — не удивительно, что гули выбрали прятаться там.       — Люди любят разрушать себя, — хмыкает Хонджун, оставляя одну руку на руле, а другую словно невзначай укладывая на своё колено, — сильно болит? Можем заехать в аптеку.       — Не знаю, — Сонхва бросает на Хонджуна короткий взгляд, кусает губы виновато, — Ёсан будет злиться на меня, он говорил мне не пить. Но все вокруг пили и веселились, мне захотелось попробовать.       Ёсан. Это имя Хонджуну не знакомо, а жителей городка он знал каждого по имени и если не в лицо, то по фото.       — Ёсан твой дедушка? — Хонджун звучит легко, тон расслабленный и немного любопытный, отыгрывает как по маслу.       — Нет, дедушка Ёнун. Ёсан мой брат, но… — он замолкает, так явно расстроенный, — но мы давно не виделись.       — Так, дедушка не знает, что ты прогуливаешься по барам, да? — Хонджун звучит игриво, бросая быстрые взгляды в зеркала, чтобы убедиться, что на дороге они остались одни, — нарушаешь правила?       — Нет, мне разрешено выходить, — Сонхва ёжится неуютно, его голос становится более твёрдым, и Хонджун пристально отслеживает, как он убирает руки от живота и садится ровнее, но этого не могло быть, не так быстро, он даже не ел, — но не пить. Не говори деду, хорошо?       — И живёте вы только вдвоём? — Хонджун набирает скорость, плавно вжимая педаль в пол, когда они выезжают за черту города. Далековато забрались, в старый район, но это даже на руку. Тем более, что гуль перед ним был слишком странным — его боль прошла. Он определённо излечивался прямо сейчас, и, если всё продолжится как сейчас, к концу поездки будет уже окончательно в себе. Плохо. Хонджун не любил спешку, но сейчас именно это и вынужден делать.       — Да, — Сонхва кивает, бросая на Хонджуна заинтересованный взгляд, — а у тебя есть семья?       — Нет, я один, — Хонджун слегка улыбается ему, — но надеюсь после нашего знакомства это изменится.       Гуль преступно беспечен. Но Хонджун всё равно очень сильно рискует, когда быстро, быстрее чем Сонхва успевает понять, вскидывает руку в его сторону и, жестко обхватив за затылок, со всей силы бьёт лицом о приборную панель. Хруст стоит оглушающий, он наверняка раздробил его нос в кашу. Гуль тяжко обмякает сразу же, но Хонджун снова оттягивает его голову назад за волосы и бьёт ещё раз, наверняка. Через секунду он разжимает пальцы. Времени не слишком много, скорость регенерации этой особи превосходит стандартную.       Хонджун щёлкает аварийку и съезжает на обочину, отсыпанную гравием. Быстро выходит из машины, не заглушив двигатель. Ночь промозглая, рядом, через невспаханное поле, бежит узкая речка. Шумно и холодно, ползёт густой туман. Хонджун берёт из багажника тяжелую спортивную сумку, натягивает перчатки и рывком распахивает пассажирскую дверь. Сонхва лежит окровавленной головой на собственных коленях. Чёрные волосы, свешанные на разбитое лицо, мокрые от крови. Дыхание свистящее, затрудненное из-за сломанного носа. Он не успеет прийти в себя.       Каждое движение Хонджуна отточено годами практики, эмоции уходят на дно — их даже не так много, чтобы с ними можно было считаться. Откинуть обмякшее тело на спинку сиденья, защелкнуть наручники на худых запястьях, второй парой приковать к ручке двери. Кровь заливает бледную шею и грудь, нос практически вмят в череп — Хонджун на одну секунду останавливается, вдыхая холодный влажный воздух. На вторую, он протягивает руку к клейму на ухе и безжалостно выдирает его из мягкой мочки.       — Один, четыре, восемь, ноль, ноль, — брови Хонджуна ползут выше с каждым последующим тихим прочтением цифр, — два.       Он смотрит на окровавленное лицо новыми глазами. Как он вообще сбежал из того места, просто уму не постижимо. Хонджун быстро, с давно позабытым легким волнением, оглядывает мрак вокруг — машин нет, погони или преследования нет. Чуйка молчит. За ними не смотрят. Пока что. Но они бы не отпустили такого, как гуль перед ним, просто так. Его должны были искать, и искать очень настойчиво. Так какого чёрта он гулял по городу так беспечно, ещё и один?       — Твою мать, — четырёхается Хонджун, ему всё же придётся сегодня наведаться к некоему дедушке во все оружии. Сонхва на сидении вяло стонет, веки дрожат. Слишком, слишком быстро.       — Один, четыре, — громко и четко проговаривает Хонджун, и вот теперь Сонхва распахивает глаза, и даже во мраке чувствуется его первобытный ужас от озвученного кода, — восемь.       — Нет, пожалуйста, — хрипит гуль, дёргая скованными руками слишком слабо, — остано!       — Ноль. Ноль. Два, — Хонджун глух к столь отчаянной мольбе. Сонхва дёргается всем телом, запрокидывает разбитую голову назад, упираясь макушкой в подголовник. Рот широко распахивается на беззвучном крике и так и застывает, неестественно, мучительно. На миг Хонджуну кажется, что сейчас Сонхва просто вырвется, разорвав металл наручников, либо же умрёт от шока, но нет. Он лишь застывает в этой вывернутой позе, устремив пустые глаза в потолок машины, и делает один ровный вдох.       — Один, четыре, восемь, ноль. Ноль, два. — Хонджун дёргает молнию на сумке. Выбирает короткий топор с широким лезвием, — считай до трёх.       — О-один, — срывается хриплое с губ, гуль моргает и голос ломается, — не надо…помоги.те.       Хонджун приставляет топор к дернувшемуся горлу, произнося с нажимом.       — Один, четыре, восемь, ноль, ноль, два. Считай. До. Трёх.       — Один, — слетает вымученное, это плохо, всё ещё плохо, он не должен быть таким эмоциональным, даже в тусклом свете от магнитофона Хонджун отчетливо видит, как дрожат его зрачки, — два.       Хонджун вдавливает лезвие в горло, примеряясь. Один удар, нужно сделать всего один удар.       — Три.       Хонджун коротко замахивается.       — Пожалуйста, — слова почти полностью заглушает шум далекой реки и двигателя, — Хон…джун.       Видимо Хонджун всё же потерял хватку, потому что этот шепот, не громче шелеста листвы, заставляет его замереть, потерять драгоценную секунду. Глаза Сонхва, чёрные и отчаянные, смотрят в потолок машины с мольбой. Кости на лице хрустят, срастаясь.       — Один, четыре, восемь, ноль, ноль, два, — Хонджун опускает топор на его грудь, дрогнувшую от неумолимости вбитого на подкорку кода, — твоё имя.       — Сон-хва, — сбито отзывается гуль, еле ворочая языком в распахнутом рту. Хонджун смотрит в его застывшее лицо: по щекам текут слёзы, размазывая кровь. Мелкая дрожь пробивает мышцы и суставы, он борется, либо же вот-вот дойдёт до предела. Хонджуну не с руки проверять.       — С кем ты живешь? Сколько вас? — он торопится, но держит голос в той же жесткой тональности контроля.       — С дедушкой. Двое.             — Когда ты ел в последний раз?       — Утром, — слёзы капают на лезвие.       — Кого ты съел?       Он молчит, ощутимо подрагивая.       — Один, четыре, восемь, ноль, ноль, два, — Сонхва вскрикивает, выгибаясь в невообразимую дугу, — кого ты съел?       — Н-не…это, я не знаю. Это жидкость, в пакете. Жидкость. Не кто. Помоги.те.       — Молодец, — выдыхает Хонджун, действительно имея это ввиду и опуская топор вниз, — закрой глаза.       Сонхва слушается, прикрывая веки.       — Спи.       Он обмякает в кресле, рушится на сидение как подкошенный, и вместе с ним выдыхает Хонджун.       — Твою мать. Что же с тобой сделать, мышка?