Охота

      Сонхва стоит в душе несколько десятков минут, но вода всё ещё красная. Он трёт рот и зубы снова и снова, делает воду обжигающе ледяной, но губы всё ещё тёплые. В его животе сыто и тяжело. Мясо было сладким. Таким вкусным и сочным. Свежие люди были хороши на вкус, лучше чем суп из их костей и органов в пакете. Лучше, чем всё, что Сонхва когда-либо пробовал. Его зрение снова чёткое и ясное. Он слышит, как Хонджун забивает гвозди в черепа крысоловов сквозь металл их жетонов. Как он трёт старый паркет ворсистой тряпкой и как проливает нечто едкое на доски. Собирает вещи, каждый шорох одежды в сумке различает, стук пистолетов. А вот он открыл морозилку. Всё это время тот вкусный запах был настоящим. Хонджун принёс ему человечину, а Сонхва справился. Как давно Хонджун знал, что он гуль? Что ест людей? Выходит, что всегда. Притворялся искусно.       Сонхва закрывает лицо дрожащими ладонями. Под ногтями нарастает колючий зуд.       Ясно почему, говоря я люблю тебя, Хонджун никогда его не целовал.       Он дрессировал его как собаку. Приучал командам, чередуя ласку и…то, что Сонхва не помнил. Ведь должно было быть что-то, чему он так слепо подчинялся всё это время, причина его абсолютной покорности.       Прямо как тогда.       Хонджун заставил его следовать правилам, есть человеческую еду полгода, прекрасная зная, что Сонхва будет рвать кровью. Что он ослабнет. Ослепнет. Боль будет мучить его каждое мгновение этой жизни. Хонджун знал способ заставить его быть послушной собакой. Вилять хвостом и ждать у порога. Есть яд с его рук, а после целовать благоговейно. Ни одно животное не терпит боль вечно. Сонхва терпел. Никто не обрекает себя на смерть добровольно. Сонхва обрёк.       Они оба всё знали.       Точно было что-то ужаснее любви. Была ли она правда его собственным чувством или очередным правилом безопасности?       Кровь стекает по обнаженным ногам, утекает в темные дыры слива. Чужая. Зрачки расширяются ощутимо, чувствительно дрожит радужка, истончаясь. Во мраке должна быть ниточка к воспоминаниям, что он сам оставил позади, спрятал за пулями в голове. Его тело распирает от силы, пули давят на кости черепа — их осталось две. Гул в ушах нарастает стремительно. Гудит под всей кожей разом, вибрирует в горле.       Хонджун застегивает молнию дорожной сумки.       Шаги знакомы. Выверены. Громки. Сонхва знает их наизусть, читает настрой Хонджуна по тому, как он касается пола, как поворачивает ручку двери.       Что он делал с ним всё это время? Что было в этой ванной кроме жалких обрывков из памяти, когда он смывал кровь и рвоту? Кроме того странного вечера, когда Сонхва проснулся в полной теплой воды ванне, обнаженный, а Хонджун сидел рядом на полу, весь мокрый и гладил его волосы?       Пули в голове горят огнём.       — Сонхва.       Хонджун накормил его из своих рук.       Он хвалил его.       Он защищал его.       Он убил ради него.       Сонхва тяжело и медленно поворачивает голову, сдвигая дрожащие ладони на губы, и смотрит на окровавленного Кима чёрными глазами. Он видит каждую пору его кожи, слышит, как сердце качает кровь по венам, как наполняются воздухом сильные легкие. Мерно. Он не пахнет страхом. Его зрачки узкие от белого света лампы.       Пыльцы в крови вытаскивают гладкие жемчужные пуговицы из петель хлопковой рубашки. Красной.       — Двигайся, — говорят его губы. Мягкие. Тёплые. Как мясо, что Сонхва съел. И его тошнит. Он сгибается ниже, чувствуя, как набегает в рот солёная слюна, а глотка и язык напрягаются от сильного позыва. Человек. Расщепляется в его желудке. Стоит напротив нагой.       — Нет. Нельзя, — рука Хонджуна зарывается в мокрые волосы, слишком-слишком чувствительно, гладит по затылку, трогает глубокий шрам от пули. Ледяная вода не помогает. Сколько раз до этого Сонхва уже слышал это простое, непреклонное «нельзя»? Всегда ли он подчинялся? Что было если не?       — Угх, — Сонхва борется с позывом выплюнуть съеденное мясо обратно. Он съел много. Мог бы съесть намного больше. Обглодать кости. Выпить мягкий мозг, когда тела немного полежат. Не слишком долго, чтобы гниль не перебила тот особенный вкус. Сонхва пошатывается.       Вода на дне ванны ярко красная. Хонджун тяжело пахнет кровью и мясом.       — Нельзя, — звучит приказ. Сонхва покорно отнимает пальцы от приоткрытых губ. Он даже не думает прежде чем делает. Как всегда, но почему это так?       — Что ты делал со мной? — вопрос звучит тихо, отчаянно. Голос чужой и далёкий, хотя он чувствует, как двигаются губы, как горячий воздух проходит по связкам.       — Я расскажу по дороге, — Хонджун звучит спокойно, почти нежно, но Сонхва улавливает нечто в его тоне. Едва слышимая нота сожаления. Сонхва вздрагивает, когда Хонджун вытягивает руку, но в ней нет ножа. Хонджун просто толкает его в грудь, и Сонхва бессильно отклоняется на кафельную плитку обнаженной спиной, хотя его мышцы гудят от прилива сил. Ничего не стоило бы остаться на месте. Вены вспухают на шее и руках. Он влажно сглатывает, рассматривая человеческое тело сквозь мокрые ресницы. Хонджун весь покрыт шрамами, старыми. Кровь стекает розовыми ручьями по его груди, он смывает их быстрыми, широкими движениями ладоней. Сонхва замечает тонкую улыбку, прячущуюся между его губ.       — Хочешь откусить кусок? — Хонджун смеётся и сжимает мышцу на собственном плече, откидывает голову с намёком. Сонхва впервые видит его обнаженным. Он показательно безоружен, обманчиво уязвим. Сонхва же снова сыт и силён, как никогда не был. Но его не боятся. Он будто пёс, у которого нет зубов и когтей, как бы угрожающе он ни выглядел.       — Я люблю тебя, — шепчет Сонхва снова. Он знает, что это так. Как и то, что Хонджун его нет. Он для него собака, послушная, выдрессированная.       — Открой рот, — Хонджун приказывает, опять. Это больно, больнее, чем пули и ножи. Чем понять (знать, где-то там внутри), что были мучения, пытки ради послушания. Может в этой же ванной. Может на том полу, где сейчас лежали два тела. Сонхва распахивает губы, опускает окаменевшую челюсть, чувствуя, как дрожит живот от эмоций, тяжелых и безысходных.       Хонджун смотрит прямо в мокрые от слёз глаза, когда просовывает два пальца между его челюстями. Подушечки давят на язык, поглаживают слегка. Он не сомневается, смотрит с фанатичным восторгом, как пальцы исчезают между полными губами. Сонхва всхлипывает, дышит носом тяжело, содрогаясь всем телом сразу, но не смыкая зубы. Хонджун гладит его нёбо легко и щекотно, цепляет передние зубы подушечками пальцев, тянет вниз и вперёд, пока Сонхва не отрывает от стены мокрую спину и не склоняет голову ниже. Так, чтобы смотреть в ласковые глаза Хонджуна, пока его пальцы крепко держат за зубы. Как зверя.       — Вкусно?       Сонхва прикрывает горячие веки. Пальцы во рту солёные от крови, кожа на вкус восхитительна. Хонджун держит уверенно, но легко — ничего не стоит вырваться. Так почему сейчас Сонхва чувствует себя даже хуже, чем когда увидел тело дедушки в той пыльной, солнечной кухне?       — Отвечай.       В груди лопается мышца, у самого сердца рвётся. Сонхва отдёргивает голову назад, вырываясь из цепкой хватки. Жмётся спиной к стене, отказываясь смотреть на Хонджуна. Вода бьёт тёплыми струями по щеке. Взгляд Хонджуна обжигает, когда Сонхва открывает рот, чтобы хлорная вода вымыла вкус его кожи с языка.       — Не хочешь? — Хонджун придвигается почти вплотную, упирается возле плеча сильной рукой, пальцы перехватывают за подбородок куда нежнее, чем до этого, — видишь? Ты можешь сказать нет. Можешь промолчать. Можешь делать, что хочешь. Но не жрать что попало.       Сонхва вскидывает красные глаза, но Хонджун уже отодвигается, поднимает руки, чтобы промыть свои волосы от крови. Он выглядит слишком расслабленным. Сонхва видит татуировку на внутренней стороне плеча. У всех крысоловов были подобные тату.       — Хоть раз, — Сонхва слышит, как дрожит собственный голос, — ты пытался меня убить?       Хонджун замирает на короткую секунду, прежде чем посмотреть искоса.       — Да.       — Я сопротивлялся? — он не знает, почему это так важно, но ждёт ответа с замиранием.       Хонджун вздыхает, убирая волосы с лица и закручивая краны. Вода больше не шумит.       — Нет. Ты бы и не смог. Я разбил тебе череп.       Сонхва смаргивает слёзы, но они не успевают скатиться в слив: Хонджун перехватывает его лицо ладонями.       — Нам пора. Я всё скажу позже.       Сонхва едва ли кивает.       Без Хонджуна ему всё равно не выжить.       Без Хонджуна это не имело бы смысла вовсе.       Так какая разница, кем будет для него Сонхва. Уж точно не равным. Не человеком.       — А я пытался? — это последний вопрос, который Сонхва решается задать, когда они переступают через тела на полу прихожей. Кровь свернулась, въелась в щели паркета. Люди лежат в причудливой форме, а в руке Сонхва переносной холодильник с их органами.       — Никогда.       Сонхва кривится в неестественной, хрупкой улыбке, но смотрят на него только мертвые глаза с пола. Хонджун больше ничего не говорит, но переплетает их сцепленные пальцы в стальной замок.       Город пахнет бензином и утренней прохладой. Хонджун закидывает их вещи в багажник, пока Сонхва сидит на своём привычном месте, уже пристегнув ремень. Хонджун садится за руль и хлопает дверью.       — Мне нравился этот город, — говорит он ровно, постукивая большим пальцем по рулю. Светофор перед ними горит ярко красным.       — А мне? — Сонхва держит руки на коленях, спрашивает чужим голосом, эхом прежнего. Джинсы новые, чистые, но он чувствует кровь на ткани, будто она просачивается через кожу его бёдер и марает ткань. Марает сидение. Стекает по его лицу.       — Не спрашивай меня, — Хонджун звучит каплю раздраженно, сигнал сменяется зелёным.       — А кого? — Сонхва смотрит пустыми глазами на свои пальцы, ногти толстые, потемневшие у кутикулы до иссиня-черного, — я помню последние полгода лишь урывками, не только из-за голода, да?       Хонджун бросает на него один короткий взгляд, прежде чем размыкает сухие губы.       — Один, четыре, восемь, ноль, ноль, два, — произносит он четко, нарочито громко. Сонхва смотрит на него непонимающе. В груди опасливо дергается, было что-то знакомо опасное в этих цифрах, но он не помнил что.       — Что чувствуешь? — Хонджун бросает взгляд в зеркало заднего вида, но дорога пуста, — один, четыре, восемь, ноль, ноль, два.       — Ничего, — Сонхва трёт мочку уха.       — Пришлось повозиться, чтобы отучить тебя реагировать на стартовый код, — Хонджун коротко смотрит в застывшее лицо, на котором мелькает будто бы понимание, — гули выращенные в лабораториях, такие как ты, с рождения подвергаются дрессировке. Что-то вроде программирования на определённые команды. Твой стартовый код звучит так, дальше приказывай что хочешь, послушная биомашина выполняет всё не задумываясь. Идеальный убийца без мыслей, морали, совести и памяти. Я не ученый, знаю приблизительно, на каждое сложное действие своя последовательность команд, но запускает всё первый код. Больше ты на него не реагируешь, надеюсь на остальное тоже.       — Кто ты? — Сонхва смотрит на знакомую дорогу из города. Справа привычно торчат черные скелеты вышек. Дальше только дом. Сонхва не был там с самой смерти дедушки.       — Бывший крысолов, — Хонджун звучит слишком легко, когда произносит это, — официально мертвый, но скоро они узнают, что нет.       Сонхва знает, кто эти они. Вспомнил урывками, когда извлек ту пулю. Помнил их запах и их оружие. Ту боль, тот крик. Ёсану пришлось оставить его из-за них. Они никогда не останавливаются, и эти мирные полгода лишь иллюзия безопасности, мыльный пузырь, который лопнул и обнажил не только Сонхва. Хонджун был здесь с ним.       — Ты…мучил меня, — слова даются тяжелее обычного, Сонхва буквально видит тот пристальный, тяжелый взгляд Хонджуна, каждый раз как ел, — и спал со мной в одной постели. Я мог…       — Главная проблема это голод. Как бы хорошо гуль ни притворялся человеком пока сыт, в конце концов голод делает его неуправляемыми животными. Жрущим всё без разбора — гнилое, старое, жирное, недоросшее. Гули, выращенные в условиях изоляции и убийств лабораторий и полигонов, не слишком сообразительные, их быстро находят. Прожорливые, как саранча. Я убрал этот изъян. Ты легко справляешь с голодом, даже если обед буквально лежит на расстоянии руки, но последствия измождения делают тебя уязвимым перед обычным человеком, не то что агентом. Интоксикация это вторая проблема. Среднее время как нагонят последствия двадцать минут. Ты держишься два часа.       Сонхва смотрит на спокойное лицо Хонджуна, приоткрывая губы. Легко справляешься? Сонхва буквально не может есть. Даже сейчас, переварив почти всё, его не оставляет мысль прочистить желудок, разрезать живот и вытащить кишки, чтобы промыть каждую петлю до кристальной чистоты.       — Всё, что я делал, было ради твоего выживания.       Машина сворачивает на подъездную дорожку дома. Сгоревший когда-то пикап так и стоит памятником разрушенной мирной жизни Сонхва.       — Зачем мы здесь, — Сонхва смотрит на до боли знакомое крыльцо слезящимися глазами. Кажется, сейчас дедушка выглянет посмотреть, кто приехал.       — Нас будут ловить до самой смерти, наверняка уже ввели повышенную готовность на границах районов, — Хонджун вдруг обхватывает его кисть теплой рукой, сжимает слегка, — усложним им задачу узнать нас.       В доме запустение и разруха. Сонхва идёт за Хонджуном несмело. Тела в кухне уже нет, но кровь чернеет пятном на старых досках. Смотреть невыносимо.       — Это был не инфаркт, так? — Сонхва замирает на пороге, смотря на покрытую черной пылью кухню. Всё как они бросили в тот день, даже кружки с высохшей заваркой под толстым слоем плесени, — ты что-то сделал с моей памятью?       — Его убили. Долго пытали, пытаясь узнать про тебя. Я увел их из города, но было лишь вопросом времени, когда они выйдут на нас, — Хонджун обхватывает его за локоть и тянет в гостиную, что когда-то была комнатой Сонхва, — ты был…не в себе, когда увидел его тело, — Хонджун кажется с трудом подбирает слова, — я внушил тебе другое. Сердце, приступ внезапный, он упал на кухне и разбил голову.       Сонхва заторможенно кивает, присаживаясь на шаткий стул, куда указал Хонджун. Он помнил эту версию. Точно также отстраненно как и правила. Не находил это странным столько месяцев.       — Он просил защитить тебя, — Хонджун сбрасывает сумку с плеча на пол и присаживается на корточки, выискивая заготовленные ещё несколько месяцев назад вещи, — и я защищу, даже если это значит снова воскреснуть.       — Почему? — Сонхва смотрит на Хонджуна у своих ног, на склоненный затылок и тонкую шею. Хонджун и дедушка никогда не ладили. Работой Хонджуна были убийства таких, как Сонхва. Зачем помогать ему и защищать? Что именно он не помнил?       — Потому что ты мой, — Хонджун ухмыляется, в его руках ножницы, которыми он указывает сначала на Сонхва, а потом на себя, — разве мы не вместе, м?       Сонхва трёт ладони друг об друга, смотря на его улыбку, чувствуя себя слишком слабым.       — По-настоящему? — Сонхва верится с трудом.       Хонджун почему-то смеется и протягивает свободную ладонь, приглашающе. И когда Сонхва неуверенно кладет в неё свою руку, он целует его запястье. Прижимается приоткрытыми губами уверенно и голодно. Сонхва замирает, чувствуя горячий язык скользнувший по синим венам.       — Я бы хотел попробовать тебя, — фраза ложится на кожу горячим нетерпеливым выдохом, голос низкий, до странности интимный, — ты наверняка очень вкусный, — слегка сжимает острыми зубами тонкую кожу, — мне нравится смотреть, как ты ешь. Я часто думал, что почувствую, если бы на твоей тарелке оказалась моя плоть, настолько я помешанный.       Сонхва слабо дергает кистью, сердце отбивает бешеный ритм. В горле пересыхает от самой возможности подобного.       — Нет. Только не тебя, — шепчет он в страхе. Кого угодно, но не его.       — Конечно нет, — Хонджун мягко целует пальцы ещё раз, тонкую кожу у самых ногтей, прежде чем отпустить его руку обратно на колено, и коснуться длинных волос на плечах, — нужно подстричься.       — Я ненавижу есть, — шепчет Сонхва признание, пока чужие пальцы играют с его прядями, — что угодно, ненавижу. Не говори так.       Пальцы гуля сжимают джинсы на бёдрах, когда Хонджун кладет руку на его горло, дрожащее.       — Я того и добивался.       Хонджун берёт ножницы и заходит за спину.       — Когда мы будем в безопасном месте, — он гладит затылок Сонхва, вдавливая пальцы в кости черепа, — вытащим все пули.       Сонхва закрывает глаза. Хонджун срезает первую длинную прядь. Волосы хрустят на лезвии.       — Тогда я вспомню лаборатории, — говорит он тихо, — почему не выношу грозы. Почему не могу есть.       — Боишься? — Хонджун срезает волосы непривычно коротко.       — Ненавижу боль, — Сонхва стискивает зубы от того как тяжело и больно произносить это. Ведь Хонджуну всё равно. Боль это то, что он уже причинял и не раз.       — Я знаю. Но ты хорошо ее терпишь, хорошо с ней справляешься, не нападаешь в ответ, по крайней мере, на меня.       Сонхва опускает голову вниз. Рыдания спирают его горло. Хонджун пытал его. Хонджун пытал его. Хонджун.       — И, — голос звенит от слёз, — до какого предела ты…доходил?       Хонджун обхватывает его лицо и заставляет запрокинуть голову назад. Смотрит сверху, жестко сведя брови.       — Мне это не нравилось, — говорит Хонджун твердо, ножницы в его руках упираются Сонхва в горло, — это была необходимость, ясно? Я этим не наслаждался.       — Ты сжигал меня? — губы Сонхва двигаются под пальцами Хонджуна, он будто собирался закрыть его рот, но не смог.       — Нет.       — Ток? — пыльцы гладят скулы.       — Да. Не спрашивай больше.       Сонхва опускает голову вниз.       — Я люблю тебя или это ты сказал мне? — он знает, что не сможет даже проверить, когда Хонджун говорит правду, а когда лишь ложь.       — Я не внушал тебе этого, — Хонджун снова берется за ножницы, следом за машинку и сбривает волосы непривычно коротко. Сонхва трогает колючий ежик волос и открытую шею.       — Осветлим, чтобы было сложнее узнать.       Сонхва не возражает, уставившись пустым взглядом в пол. Химическая паста выжигает его волосы до соломенного цвета и жесткости. Руки на коленях лежат бессильно.       Он не двигается даже когда Хонджун прибирает вокруг, сметает и сжигает его волосы. Он говорит, что следы нет смысла особенно заметать, они итак узнают, кто такой Сонхва. Говорит, что им пора ехать дальше. Сонхва молча поднимается и идёт в машину.       Но он едва ли успевает спуститься с крыльца, как его все-таки рвет. Остатки человечины и желчи на пожухлой траве.       — Твою мать, — ровно говорит Хонджун, смотря на Сонхва, стоящего в пыли на коленях.       Сонхва утирает рот рукавом рубашки. Хотя бы нет крови. Его собственной.