был ли когда-то Ён Сиын?

Был ли когда-то Ён Сиын? Он и сам частенько задаётся этим вопросом. Решает трёхстрочные уравнения, находит все переменные, всегда, каждую из них, уверенно ставит знак «равно» между иксом и его числом. А сам потом стоит и думает, ищет в написанном себя — и не находит. Что за переменная скрывается под именем Ён Сиына, существует ли она — и если да, то какой в ней смысл? Он открывает ноутбук, достаёт тетрадь и в тишине выполняет все задания. Скоро начнутся важные контрольные, нужно хорошо подготовиться, выучить все правила и решить все задачи наперёд. Закрыть каждое слепое пятно, слабое место, пропуск в сознании, ответить. Найти каждую переменную. Ён Сиын. Ён Сиын. Ён Сиын. На кухне вода капает из крана, но он не встаёт, чтоб его закрутить. Ён Сиын. Ён Сиын. Ён Сиын. Даже не аутсайдер — никто, просто никто. Будто его и не было никогда. Его имя — на листе с заданиями, написанное чёрной ручкой, ровным почерком, твёрдой рукой. Он весь такой. Почти всю свою жизнь: безликий, ровный, монотонный. Серая кофта, пустое лицо, идеальная оценка. Учись, учись, учись. Никому твои беды не интересны. Тебя вообще не должно было быть, на тебя, такого сложного, требующего внимания, никто не рассчитывал. Сиын это всё знает, всё. С самого детства миллион раз себе повторял, да только уже тогда каким-то подспудным внутренним чувством знал, что такого быть не должно никогда; все дети чего-то стоят, все люди достойны любви, достойны, чтоб их замечали, чтоб ими интересовались, чтоб их узнавали другие. Маленький наивный Сиын. Вырос, и наивность выросла вместе с ним. Он всё это знает, всё вызубрил, и каждый раз, когда приходится засунуть свои чувства и обиды себе поглубже в глотку, внутри что-то надламывается — то, что не выйдет склеить, что не поддаётся починке. Сломалось — выброси, вот и всё. Но он такой слабый, что и этого не может. Он не знает, что с ним происходит, и сказать об этом некому. Он пытался. Он приходил. Знал, что не должен был, но приходил. Садился на край дивана, когда родители, пока они ещё отдалённо напоминали хоть чем-то родителей, занимались своими делами, и сидел. Распускал ниточки на дорогой диванной накидке. — Я хотел поговорить, — произносил он тихо. Тринадцатилетний мальчик с глазами-стёклами, в серой кофте, с идеальными оценками. У него не было друзей, но были люди, которые желали ему зла. Иногда ему казалось, что он сам — один из них. Матери кто-то звонил — что-то с работой, репетиторством. Он сидел и ждал, пока она с десяток минут ворковала, по телефону говорила со своими учениками медово-сладким голосом, всех обязательно понимала и зачем-то улыбалась. — Да-да, ты что-то хотел? — тоном отвлечённого от важных дел человека спрашивала она его, наманикюренным пальцем водила по экрану смартфона. Сиын приподнимал голову, глядя из-под чёлки отчаянно, совсем уж как ребёнок. Да, хотел. Я хотел сказать, что я немного устал. Я не могу заставить себя проснуться с утра, не могу заснуть ночью. Я не могу больше видеть эти лица, я не хочу смотреть в зеркало, мне кажется, я никому не нужен, я им не нравлюсь. Со мной не хотят общаться, потому что я странный. Вчера мне кто-то порвал конспект. В столовой на меня опрокинули поднос, и я впервые пригрозил им дракой. Я боюсь. Мне страшно. Иногда я не могу дышать, мне хочется делать себе больно снаружи, чтобы не было так больно внутри. Я хочу кого-нибудь обнять, можно тебя обнять? Они не хотят садиться со мной за одну парту. Я им противен, почему? Со мной не так что-то? Ты никогда не говорила мне, что ты меня любишь. А где папа? Почему вы не обнимаете меня? Я не знаю, кто вы такие. На той неделе я был на крыше — я ничего не хотел сделать, просто смотрел вдаль. Свысока всё кажется таким маленьким, деревья очень красиво выглядят. Я не достоин вашей любви? Разве я о многом прошу? Я не понимаю тему по физике. Иногда я чувствую всё, а иногда — совсем ничего. Кем я буду работать, когда вырасту? Меня пугает будущее. Я не чувствую, что вы меня любите. Я думаю, что я никому не нужен. Зачем вы это сделали? Я часто думаю о смысле жизни. Мне нравятся книги про дружбу и семью, но я их не очень люблю. Я не знаю, что мне делать. Мне кажется, что я никогда не найду себя. Почему вы постоянно говорите об учёбе? У меня худшие результаты по физкультуре. Мне просто даётся английский. Я не понимаю, когда я голоден. Я ненавижу историю. Со мной никто не хочет говорить. Иногда я не слышу своих мыслей, а иногда не слышу ничего, кроме них. Мне не нравятся стены в крапинку, мы можем переклеить обои? Можно я просто с тобой посижу, мы о чём-нибудь поговорим, пожалуйста. — Сиын? Ты не мог бы… поскорее? У меня тут заказ висит. Я вам не хочу больше доставлять никаких неудобств. Я не буду обузой. — Ничего. Извини. Я пойду уроки делать. Он может только учиться, учиться, учиться. Хоть что-то полезное сделает, хоть как-то себя покажет, и, если повезёт, может, его даже похвалят? Заметят? Сначала он думает, что будет достаточно простого одобрения, но когда его всё же замечают и хвалят за оценки, Сиын чувствует себя ещё хуже. То, что он написал тест по математике на «отлично», заслуживает внимания, а то, что у него внутри — нет? Ты так хорошо написал контрольную по химии, молодец! За это я тебя и по голове погладить могу, и даже рассказать что-нибудь интересное — ну, например, с тренировок. Можем вместе посидеть на кухне — но только полчасика, потом я опять уйду. За четвёрки хвалить не буду. Хочешь поучаствовать в олимпиаде по математике? Ты же умненький, смотри, тебе всё это так легко даётся. Нравится, да? Весь в маму. Соглашайся, и, может быть, получишь ещё немного похвалы, внимания, может, мы даже сходим вместе погулять? Расскажешь, как у тебя дела. Только не слишком долго. Прости, что? Кот, какой кот? На улице кот? Господи, Сиын, я сейчас не могу говорить. Оставь его, где взял, не мешай. Что это за рисунок на холодильнике? Это я, что ли? …А-а. Ну ладно. У нас спагетти кончились? Так он понял, что его можно «любить», только если он не доставляет проблем, не нуждается в заботе и приносит домой хорошие оценки. Правда в том, что Сиын давно уже не знает, в чём нуждается. Он давно не принимает от родителей никаких комплиментов и не воспринимает похвалу из-за оценок и сообразительности всерьёз, он шугается их прикосновений, равнодушно смотрит на их улыбки и отворачивается от протянутых рук. Вот, значит, чего вы от меня хотели. Ну, получайте. Получайте. Он приходит в пустой дом: мать работает, отец вновь на соревнованиях, еда, если повезёт, осталась ещё в холодильнике, если нет — изволь прогуляться до круглосуточного. Ест он просто для того, чтобы голова работала. Он находит еду, сидит за круглым столом и жуёт медленно и обстоятельно. Смотрит в стену, в потолок, в окно. Лицо ровное. Многие люди любят с собой говорить, и даже когда никого нет, они щебечут что-то, задают себе какие-то вопросы и тут же отвечают, ведут какой-то монолог, но он сам давно уже так не делает. Он молчит с людьми и молчит с собой. Почему-то такое ощущение, будто он живёт в коридоре своего сознания. Он взмахивает палочками для риса и переводит взгляд на входную дверь — да, точно, будто он уже зашёл в дом, закрылся на замок, но дальше не двинулся, остался там сидеть. На коврике. Понятия не имеет, что там происходит дальше, может только слышать слабые отголоски. А уж если пройти дальше… Те случаи, когда он проходит дальше, оборачиваются продолговатыми алыми линиями у него на коже. Он смотрит, как кровь собирается в краях порезов. Никто не знает об этом. Никто не знает, о чём он думает. Никто не знает, что ему больно. Никто не придёт ему помочь, никто не услышит его истерику. Он не трогает вены — Сиын никогда не хотел умирать, он просто хотел быть. Чем дольше он с этим один на один, тем хуже ему становится. Он не видит смысла ни в чём, но зачем-то продолжает идти. Совесть не даёт спуску. Со временем глаза его становятся всё менее выразительными, а линии на коже — всё более витиеватыми. Понимание, зачем он это делает, настигает его перед каждой истерикой. Он не надеется уже ни на что, даже не представляет, но оставляет свидетельства своей страшной агонии, выуженной из изорванного, больного внутреннего, на коже. Ему становится легче быть, когда он так делает. Когда мать в один из своих редких выходных приходит к нему в комнату с тарелкой фруктов и желанием обсудить что-нибудь интересное, Сиын ощущает, как у него в горле клокочет что-то умирающее, скребётся, царапается. Он сидит за своим столом, склонившись над тетрадью, в идеально чистой безликой комнате, и думает, что хочет разбросать здесь всё, раскидать, разбить и выбросить. Нет здесь ничего его, кроме работы. Выправленная кровать, светлые стены в крапинку, шкаф с ровными стопками одежды и женщина, стоящая напротив него, с лёгкой ожидающей улыбкой — всё это не его и к нему никакого отношения не имеет. У него есть только он сам, Сиын, и его записи. И есть всё это до тех пор, пока он не доставляет проблем. Когда мысли жгутся в голове, вертятся, носятся, как ужи на сковородке, и друг в друга врезаются, ему кажется, что ничего никогда не поможет, не будет нормально, и он нигде не найдёт места, просто потому что он сам себе чужд, сам от себя отгораживается школьной доской, душит себя, этого маленького несчастного ребёнка. А что ему ещё делать? Как ему быть? Почему все от него чего-то хотят, даже он сам: постоянно требует от себя внимательности, спокойствия, какого-то мало-мальски нормального отношения к себе, даже если очень часто хочется себя выбросить в окно с разбегу. Нельзя. Нельзя, и почему нельзя — этого он не понимает. И это тоже убивает. Хочется спать. Хочется хотя бы раз завалить экзамен и посмотреть, что ему скажут. Что он себе скажет. Сиын фыркает идиотской мысли в стерильной тишине его дома и возвращается к домашней работе — и так ясно, что он себе скажет. Настолько нежеланный, надломленный, что часто даже чужие это замечают: его постоянно выбирают мишенью для травли и насмешек дикие стаи собак, те, которым прививки от бешенства уже не помогут. Он может терпеть долго, может отключиться от посторонних шумов, не реагировать, молчать, учиться, учиться, учиться… Он может показать, что его лучше не трогать. Он пялится на донимателей с отсутствующим лицом, вызывающе громко молчит, затем разборчиво говорит им оставить его в покое. Они пожалеют, пожалеют же, если вдруг он позволит себе, что называется, расчувствоваться. Себя он ещё щадит, но их не станет. Они испьют его боли сполна. Он всё реже трогает свою кожу. Старые шрамы зарастают: белёсые, розоватые, плоские, едва бугристые. Иногда они начинают болеть сами по себе. У него уже не случается таких истерик, ему уже спокойнее, пустее. Он больше не слышит. Он, может, хочет, как Холден Колфилд. Хочет собой быть, таким, какой есть, даже если неправильным, проблемным, нечестным, громким, вредным, требовательным, таким, да, может, он когда-то был таким ребёнком, да беда вся в том, что он не знает, какой он. Сейчас, когда он уже тот, кто он есть, кем он привык быть, его старая настоящая версия, должно быть, так истончилась, размылась, столько лет молчит. Он уже сам о себе думает иначе. Какой он сейчас? Незаметный? Спокойный? Дёрганый? Пугающий? Сиын выдыхает злой смешок без какого-либо выражения и опускает глаза. Какой? Я? Какой? Да какая уже разница. Учебник перед глазами. Учёба же не предаст, учёбе наплевать, кто ты и как тебя звать. А может, это потому что учёба с ним дольше всего, и она была ещё тогда, когда в Сиыне было больше Сиына. Она-то и связывает его с ним настоящим. И хотя внутренности все скручиваются, под ложечкой ноет, что что-то не так, хотя он чувствует себя собакой, которую триста раз ударили током за попытку открыть дверь вольера, собакой, которая теперь бессмысленно и измученно лежит и не смеет двинуться в сторону свободы, он накрывает эти пакостные ощущения учебником по английскому и старательно тренирует произношение. А потом случается Сухо. Сиын швыряет в него стул. Ему, в целом-то, наплевать, что он швыряет и в кого — главное само действие. Сам факт угрозы. Ответа. Так уж выходит, что ответить он решает Сухо. Сухо чуть-чуть удивляется — вскидывает брови, пока шустро перебирает ногами и уклоняется. От ручки он тоже уклоняется, неуклюжий удар блокирует с таким лицом, будто остановился на природу поглядеть, и впервые он бьёт в ответ уже тогда, когда Сиын готов ему в шею вцепиться зубами. Это его первый и последний удар. Сиын ощущает, как расползается жар по щеке, челюсти, и больше не отвечает. Впоследствии он трёт место удара пальцами и задумывается, как этому наглецу удалось ударить так аккуратно. Кое-какой опыт в этом у Сиына имелся (читай: в получении ударов), и он удивлён этой странной этике. Зачем его жалеть? Пусть бы бил по-человечески, раз уж Сиын на него напал первым. Позже выясняется, что Сухо в целом такой — аккуратный. Хотя с виду не скажешь. Он старается никому лишний раз не причинять боли, не использовать свою силу во зло, не любит токпокки, работает на трёх работах, дома у него всегда чисто, но не вылизанно, за честь своих друзей он стоит горой, любимый цвет у него — красный, и он часто ложится спать с мокрыми волосами. Сиын понятия не имеет, откуда он это всё знает. Просто идут дни, недели, и Сухо ждёт его после дополнительных, Сухо тащит его в какую-то новую кафешку, Сухо спрашивает его, как изготовить бомбу, чтоб иронически подорвать класс химии. Дерётся за него с какими-то уродами. — Ну ты и Гермиона Грейнджер, — шутит Сухо, бросив взгляд на его работу по геометрии. — И как это всё умещается в твоей голове? — Просто я использую её не только для того, чтобы в неё есть, — отвечает ему привычно грубо Сиын, но Сухо только хихикает. Он всегда такой: слишком несерьёзный, слишком много ему позволяет, и хрен ты его обидишь. Сиын поначалу не верит ему. У Сухо будто душа нараспашку — нельзя же так, такого не может быть. Лёгкая зависть клацает у ушей Сиына — как такое вообще возможно? Сухо вроде бы ни на что не жалуется, живёт себе, спит на уроках, а контрольные пишет нормально, прилично, хотя звёзд с неба и не хватает. Он вечно энергичный, такой беззлобный, что волей-неволей Сиын к нему прикипает, принимает ни разу не озвученное предложение держаться рядом. Хоть Сиын и не понаслышке знает о том, сколько всего может таить в себе душа, сколько всего никогда не показывается на поверхности, Сухо ему всё равно кажется таким лёгким, светлым, только что нимба не хватает. Как так-то? Сухо часто ерошит ему волосы и кладёт руки на плечи. Когда они выбираются куда-то вдвоём или с Бомсоком и Ёни, Сухо вечно ошивается возле него: — Хотите сходить в караоке с мороженым? Там можно взять аж четыре шарика по скидке, Сиын, я с тобой поделюсь, соглашайся, — канючит он и тянет его за руку влево, вытягивает рукав. Или: — Ну и погоня выдалась, да? — Сухо протяжно выдыхает и смахивает упавшую на глаза отросшую чёлку. — Эй, дружище, у тебя вся спина белая. Это сейчас не шутка, видимо, ты зацепился, когда мы пробирались в том переходе между зданиями. Сейчас, — И он полторы минуты отряхивает его бомбер руками. Сиын покрывается мурашками даже через два слоя одежды. Или: — Сиын, — приветливо улыбается Сухо. — Наконец-то, я еле дождался, голодный как волк. Он едва приобнимает его за плечо и выправляет капюшон его кофты, задевая шею. — Сходим в кафешку? Там сможем подготовиться к чёртовой контрольной по физике, а? И всё это выходит так естественно между ними двумя, что Сиын даже не напрягается. Он себя чувствует хорошо, так, будто его видят. Наконец-то. Но то, что у него что-то появилось, значит, что теперь ему есть что терять. Это пугает. Его тревожный разум загнанно ищет причины, по которым Сухо может отвернуться, каждый день. Самое тяжёлое заключается в том, что внешне это никак не проявляется. Сиын может стоять рядом с ним, говорить о чём угодно, а в голове со страшной скоростью будут набирать обороты самые противные на свете мысли о том, что скоро Сухо это всё надоест. Какой ему интерес таскаться везде с этим слабаком, молчаливым и заторможенным? А Сухо тащит его на пробежку, учит драться. Не смеётся, когда Сиын начинает задыхаться уже через две минуты бега. Касается длинными пальцами его рук, выставляет правильную защиту, смотрит серьёзно и вдумчиво, старается объяснить как можно яснее. И всё же что-то за его весёлым простеньким фасадом, Сиын ощущает, скрывается. Что-то большее. Он присматривается внимательнее. У Сухо бабушка часто болеет. Знакомых у него море, а друзей — всего ничего, по пальцам одной руки сосчитать. Он никогда не пробовал курить. Иногда вырисовывает всякие странности на полях тетрадей, пишет свои мысли прямо в середине конспекта, как они есть, даже если это всякие глупости. Он никогда не ставит точки в сообщениях и использует много смайликов. Из-за него Сиын тоже начинает пользоваться эмодзи. Сухо умеет готовить. Простенькие блюда, но вкусные. Рассказывает Сиыну рецепты, которые узнал на работе, заваривает ему листовой чай ровно так, как Сиын любит. Сиын ощущает себя цельным. Хотя его беспокойный мозг постоянно твердит о том, что это не взаправду, ненадолго, Сиын впервые улыбается Сухо. Он чувствует себя… желанным. Это приятно. Сиын не знает, зачем он нужен Сухо и почему тот с ним так раскованно себя ведёт, но не препятствует. Когда он замечает взгляды, которые кидают на них другие, что-то в Сиыне перемыкает. Вечером после прогулки он сидит на кровати и рассматривает свои руки. Смотрит на одежду. Пару раз порывается взглянуть в зеркало. Поворачивается спиной. Сухо вчера повысили на одной из его подработок, подняли зарплату аж в полтора раза, поэтому он сегодня был ещё активнее, чем обычно: скакал вокруг них с Ёни и Бомсоком, как заведённый, размахивал руками, зачем-то дважды перелез через забор и, что самое примечательное, продолжал вовлекать Сиына во все свои радостные переживания. Он хватал его за предплечья и поворачивал вместо того, чтобы спокойно свернуть по улице, закидывал руки ему за спину, взъерошил волосы шесть раз, пальцем стёр оставшееся на щеке Сиына мороженое, а на прощание вообще обнял. Сиын ни на что не жаловался, за исключением лёгкой жужжащей на берегу сознания тревоги, что Сухо слишком близко. Он вообще не очень привык к постоянному человеческому теплу рядом. Несколько раз Сиын замечал, как смотрит на все эти поползновения со стороны Сухо Бомсок. Вид у него в эти моменты был озадаченный, непонимающий. Особенно когда Сухо стащил из рюкзака Сиына его конспекты и полпути шёл, выпрашивая у него что-то взамен, дразнил и цеплялся — тогда у Бомсока брови поднимались, а глаза особенно комично округлялись. Ёни… Она сама по себе странная и часто держится за Сиына, как за плюшевого медведя — но её Сиын в ряд нормальных людей и не ставит; она чем-то похожа на него самого. Взгляд Бомсока же натолкнул Сиына на размышления. В их школе, конечно, все и всегда смотрели на него как на больного. Так было всегда. Тех немногих людей, помимо Сухо, кто когда-то пытался с ним поладить, обычно сдувало ветром на третий день. Но теперь… теперь, когда рядом беспрестанно обретается Сухо, люди стали кидать взгляды, полные омерзения, и на него тоже. Неужели его это совсем не волнует или он этого не замечает? Сиын рассматривает ровные коротко остриженные ногти, оливковую кожу, серую кофту без зацепок. Он выглядит обычно. Не очень приятно — большей частью из-за лица, но всё же обычно. Прикосновения Сухо вызывают у него странные реакции. Почему Сухо хочет его касаться, он ведь… Сиын, поджав губы, поднимает взгляд — его близнец в зеркальном отражении делает то же самое. Сухо заставляет его думать о глупостях. В конечном счёте всё его дружелюбие, все добрые заботливые жесты, внимание, всё это начинает держать Сиына скорее в напряжении. Сухо живёт свою жизнь: работает всё то время, что не ошивается с ним рядом, просыпает самые интересные темы по биологии, по вечерам иногда смотрит приключенческие дорамы, строчит длиннющие гневные отзывы на низкопробные премьеры, покупает бабушке горы мандаринов, воркует с покупателями, которым доставляет еду, устраивает совершенно зверские пробежки по выходным, общается со своими знакомыми с работы — зачем он делает всё это для Сиына? Зачем берёт его запястья, лезет за него в бессмысленные драки, заставляет его думать, что он нормальный, что у него всё в порядке с головой и с жизнью. Зачем говорит этот бред про женатую пару? Чего он этим добивается, что он хочет в ответ, ведь должна быть причина, по которой Сиыну так хорошо слишком долго. Дурень даже не требует от него помощи по учёбе — пытается сам, бьётся, когда не помирает от усталости, со всеми этими интегралами. Сиын ему помогает почти насильно, за уши тащит его к своим конспектам — понятным, с примерами, объяснениями. А Сухо — что Сухо, он за всё время у него только воды раз попросил и на работу к себе привёл, и то в шутку сказал столы оттирать. И всё. Сиын не считает себя достойным. Может, и Сухо так думает — что Сиын ему ничего не может дать в ответ, поэтому и не просит. Сухо просто есть. Ничего не требует, ничего не ждёт. Вот поэтому он так спокойно относится к безэмоциональному лицу Сиына, к его порой грубому тону. Что с него взять — это же Сиын. Иначе он не умеет, да? Уголки глаз начинает покалывать от подступающих слёз. Брови съезжаются на переносице. Он подносит руку к груди — там что-то жжёт и стягивается. Лицо Сухо в голове красивое, улыбающееся. Всё равно не для Сиына. Как, как его понять, как объяснить феномен Сухо? К чёрту все прочие переменные. Если для Сухо это всё — просто игра, что-то несерьёзное, спонтанное, если так случайно вышло, что он выбрал Сиына для всех своих прикосновений, шуток, сообщений поздней ночью… И для него это не значит ровным счётом ничего — ведь Сиын не отплачивает тем же, не может, в нём нет этого огня, нет глубины, которая позволяла бы жить и чувствовать, дышать полной грудью… То это должно прекратиться. Сухо не может быть таким жестоким, он не может дать ему всё это, а затем просто уйти, не ответить ему больше в один прекрасный день. Но воспринимать Сиына всерьёз… Сиын тревожно хмурится своему отражению и сжимает руки в кулаки. Жилки на шее дёргаются. Кто, кто тебя выберет в здравом уме? Ты соображаешь, пацан? Сиын, ты сделал домашнее задание? Да кому ты нужен… Я никогда не думал, что о нём придётся столько заботиться! Звонок в дверь звучит так, будто кто-то ударяет его головой в гонг. Он сверлит дверь взглядом три минуты. Не успокаивается. — Кто это? — голос равнодушный, обманчиво ровный. Штиль. Конечно, там Сухо. — Я твои конспекты по запаре запихнул к себе в сумку, — рассказывает он и выглядит при этом как грустный промокший щенок. — Почти дошёл до дома, только тогда вспомнил, подумал, что ты меня прибьёшь, если сразу же не верну. Сиын молча берёт из его рук тетради. Глубоко вдыхает. Сухо осматривается с невозмутимым видом. — А тебе тут… — тянет вдруг он. — не холодно, нет? Как будто прохладно. Ты не заболел? На улице-то минус уже. И обращает мягкий взгляд на лицо Сиына. Будто ему не всё равно. Будто он действительно просто взял и пришёл к нему, чтобы отдать тетради, потому что волновался, что Сиын останется без своих конспектов, а теперь не хочет, чтоб он болел. Внутри что-то растёт и зреет, как огромный плотный пузырь. Сиын делает маленький шаг в сторону, каждое его движение — как натянутая струна, и он откладывает блокноты на тумбу. — Сухо. — М? Сиын приближается к нему — так же остро, стеклянно. Руки напряжены, лицо стерильное, пустое. Имя написано чёрными чернилами, разборчивыми линиями. Сухо кричит его радостно, когда ждёт его после занятий. Переменная перечёркнута, ответ — неверный. Сиын устал решать это уравнение. Чёрной ручкой он с размаху рвёт весь лист. — Я сейчас буду с тобой драться. Сухо вскидывает брови и точно хочет пошутить, но — не успевает. Сиын влетает в него с разбега, как в стену — своей атакой он ранит себя больше, чем Сухо, столкновение выбивает из него весь воздух. Сиын больше не думает, не анализирует; он бьётся, как волна о скалы, и разбивается. Помнит, как Сухо учил его драться, и отрабатывает на нём же. Только Сухо не учил его, что делать, если объект в ответ не бьёт и даже не брыкается. Сиын поднимает руки, готовый впечататься кулаками в Сухо — Сухо блокирует. Он наваливается на него, силится сдвинуть, согнуть, наступает ему на ноги. Сухо стоит на месте. Сиын пихает его в коленку — грязный манёвр, к тому же неумелый, но резкий, прямо по больному месту. Сухо чуть выдыхает и прогибается вперёд едва заметно — Сиын даже не может это никак использовать. Перед глазами мелькает его чёрно-красная ветровка, размытое лицо, быстрые руки, чёртова входная дверь. Он сыплет ударами везде, куда дотягивается, до тех пор, пока Сухо не цепляет его руки в свои. Он не нападает в ответ; он делает кое-что гораздо хуже: держит. Когда Сиын кричит на него, дёргается, больно вцепляется в плечи и пытается свалить с ног, когда царапает его ключицы, оттягивает воротник, толкает в грудь, Сухо только горячо сжимает его запястья и жмёт его к себе ближе. Он сглаживает все его резкие движения, приникает ближе, весь такой устойчивый, надёжный, даже не шатается. Кладёт ладонь на затылок Сиына. Гладит его по плечам, оставляет тяжёлую ладонь на основании шеи. Второй рукой он чертит длинные полосы по спине Сиына от поясницы до лопаток. Сиын выворачивается, лягается как самое настоящее животное — но его капкан не так прост. Тогда он пытается кусаться, зубами задевает чужое плечо, щипается, выдаёт проклятие за проклятием, выкручивается, плашмя бьёт ладонью по чужой коже, впивается ногтями в спину, а потом, в один момент, просто… останавливается. Замолкает. Мысли его застряли на пять минут в прошлом, когда Сухо переступил порог. Сухо его не отвергает. Он твёрдо стоит на ногах, дыхание у него спокойное и глубокое. Сиын медленно опускает утомлённые руки, ведёт ладонями по тёплому Сухо вниз, пока они не повисают вдоль его туловища, и его ноги подгибаются. Он утыкается лбом в ту грудь, что пытался оттолкнуть всего пару мгновений назад. — Чш-ш-ш, — слышит он голос Сухо над ухом. Нежные пальцы Сухо перебирают его волосы у шеи. — Ну что ты? Нормально? Жить будешь? Сиын себя ненавидит за то, что от этих ласковых глупостей ему хочется сжаться в клубок в руках Сухо, чтобы он продолжал с ним говорить, касаться его, успокаивать и принимать. Сиын себя ненавидит за то, что он позорно всхлипывает и с бессмысленным усилием жмётся лбом к Сухо. Не пускай, не отпускай меня, пожалуйста, держи меня. Хотя бы раз. Помоги мне. Спасибо. Будь здесь. Не уходи. Ты заметил меня. Ты понял? Меня? Спасибо. Прости. Спасибо. Только останься, держи держи держи держи возьми меня и не убирай свои руки пожалуйста гладь теплее ближе я умоляю — Прости, — выговаривает Сиын через спазмы, всё горло стягивается и колет. В нём находится наглость, такая огромная, чтоб схватиться за локти и предплечья Сухо изо всех сил. Сиын бодает его в грудь где-то совсем рядом с его большим светлым сердцем и ворочается из стороны в сторону, как взъерошенный дурацкий кот, он путает себе волосы и задыхается. Он привык плакать беззвучно, но сейчас он хрипло рыдает, пока слёзы бегут по разгорячённым щекам. Не уходи ну пожалуйста я всё сделаю прости меня прости прости меня я буду хорошим я не буду больше Если так ощущается его сознание, настоящий Ён Сиын, тогда ему, должно быть, следовало остаться в том коридоре навсегда. Ему так беспредельно стыдно за то, что он делает, и так хорошо оттого, что Сухо стоит на месте и позволяет ему. Сиын такой ужасный и жалкий в этой своей глубине. Зачем Сухо это делает? Он ведь исцарапал его, он пытался использовать его слабое место, чтобы причинить боль. — Прости, — повторяет Сиын и закашливается, не переставая плакать и цепляться за Сухо. Ладони Сухо продолжают путешествовать по его плечам — он прикасается к его предплечьям, мягко перехватывает его руки и подлазит под растянутые рукава домашнего пуловера у запястий. Теперь его тепло ещё ближе, кожа к коже, и пальцы пробегают по рукам Сиына, выскользают, чтобы погладить тыльную сторону ладоней, но тут же возвращаются выше, когда он протестующе хнычет. У Сиына всё тело в мурашках, ему мало, у него на внутренней стороне плеч все шрамы вдруг покалывает тонкой иглой, но Сухо до них не доходит, не дойдёт — слишком высоко от края, слишком безобразно, глупо. Сиын хватает воздух ртом и жмурится. Большие пальцы Сухо, чуть шершавые, гладят нежную кожу предплечий, добираются до локтевого сгиба. Сиына в его эмоциональной агонии окончательно предают ноги, и он вяло оседает на пол — Сухо тянется следом не отпуская. — За что тебя прощать? — Раздаётся мягкий вопрос. Сухо коротко касается губами его уха и сидит рядом на коленях, пока Сиын вновь упирается в него, туда, где шея переходит в плечо. — Ты мне ничего не сделал. Сиын давит новое рыдание. Сухо — сама проницательность. Наконец Сухо находит удобную точку опоры, усаживается спиной к стене и возобновляет свои поглаживания, так просто, будто это в порядке вещей. На этот раз Сиын, со своей стороны, сгибает ладони вокруг его предплечий и тратит весь оставшийся ресурс, стараясь не сжимать слишком сильно. Слёзы всё никак не хотят останавливаться: что-то в груди заставляет его всхлипывать и рвано вдыхать каждые две минуты. — Тебе так хорошо? Сиынни. Тебе сейчас лучше? мне лучше но ты не уходи я умоляю прошу останься здесь для меня побудь тут — О, — издаёт тихо Сухо, и Сиын понимает, что, должно быть, произнёс это всё вслух. Унижение, смешанное с извращённым удовольствием, расползается по щекам красными пятнами. — Конечно, я не уйду, я останусь здесь. Я никуда не денусь, Сиынни. Сиын сквозь пелену унизительного стыда осмысляет себя всё больше, и он обнаруживает, что сидит на полу между ног Сухо, уткнутый в него, как в кошку-мать, и держащийся за него всеми конечностями. Уши горят оттого, как Сухо произносит его имя — Сиыну чудится ласка, интимность такой концентрации, в которой хочется умыться. — Ты можешь не говорить мне, что случилось, если не хочешь, — произносит Сухо, вырисовывая всякие разные круги на его спине. — Но я бы, честно говоря, послушал охотно. Надеюсь, ты не из-за конспектов так расстроился. Сиын мотает головой. Разумеется, он молчит. Сухо больше ничего не остаётся — он принимает и это. Они проводят так ещё целую вечность, которая для Сиына пролетает как десять минут, а потом он садит непривычно тихого Сухо за стол, кормит его горячей лапшой с жареной курицей и рагу, заставляет его вспоминать формулы для контрольной по физике и избегает смотреть ему в глаза. Сухо — в противовес — глядит на него открыто, проницательно, слегка грустно и очень цепко. Сиын не может понять, что он к себе после этого испытывает. На следующий день они об этом не говорят, и Сиын упорно игнорирует все долгие взгляды Сухо — но что он не может игнорировать, так это его участившиеся касания, полуобъятия, похлопывания по плечам, успокаивающие поглаживания откуда ни возьмись. Каждая такая инициатива со стороны Сухо заставляет Сиына вспоминать, что он сделал, до чего дошёл; он всегда задерживает дыхание и молча склоняется к нежному прикосновению. Себе он трогать Сухо больше не разрешает. Кто сказал, что Сухо вообще это нужно? Он просто пытается помочь непутёвому Сиыну справиться с чем-то, о чём сам Сиын ему так ни разу и не рассказал. Всё, что Сиыну можно — садиться чуть-чуть ближе, чем раньше, наслаждаться случайными соприкосновениями локтями, коленями, воровато скрадывать крупицы чужого тепла и притворяться спящим за партой, чтоб Сухо смог «разбудить» его перед обедом, потрепав по волосам или спине. Это всё, что доступно Сиыну: просто пытаться идти с Сухо в ногу, не отставать. Сиын долго размышляет. Сухо ни о чём больше не спрашивает.