Бензиновые разводы

Утро началось с того, что в гостиной что-то упало. Тэхён проснулся не от звука — от тишины после него. Глухой удар, звон стекла, и сразу — мат, густой, пьяный, неразборчивый. Отец снова не дошёл до кухни. Тэхён лежал, глядя в потолок, и ждал, когда мать начнёт убирать. Она всегда убирала молча. Без упрёков, без вздохов. Просто собирала осколки в совок и выносила их в мусорное ведро под раковиной. Потолок в его комнате был в трещинах. Тэхён помнил каждую. Вот эта, от угла к люстре, появилась, когда ему было девять. Отец тогда ещё работал, но уже начал выпивать по вечерам. В тот день он пришёл поздно, пошатываясь, и швырнул в стену пепельницу — промахнулся мимо матери, попал в потолок. Трещина осталась. Тэхён смотрел на неё каждое утро и каждый вечер. Иногда ему казалось, что она растёт. Медленно, незаметно, как всё в этом доме. Как пустота внутри него самого. Он не знал, когда эта пустота появилась. Может, когда отец начал пить. Может, когда Намджун ушёл. Может, когда он сам перестал чувствовать что-либо, кроме холода по утрам. Вот эта трещина, над окном, тонкая, как волос, — он не помнил, откуда она. Может, от времени. Может, от того, что дом был старый, панельный, с тонкими стенами и скрипучими полами. Зимой на окнах намерзал лёд, и Тэхён соскребал его ногтем, пока пальцы не немели. Весной под подоконником разрасталось чёрное пятно плесени. Мать тёрла его тряпкой с хлоркой раз в месяц, но оно возвращалось. Как и всё плохое в этом доме — возвращалось, сколько ни три. Как и всё, что Тэхён пытался забыть, — возвращалось по ночам, когда он лежал без сна и слушал, как отец храпит в гостиной, а мать молча ходит по кухне. Он сел на кровати. Пружины скрипнули — старый матрас, купленный ещё при Намджуне, просел в середине. Тэхён спал на краю, чтобы не скатываться в яму. Иногда он думал: вот так и живёт — на краю. Не падает, но и не в центре. Где-то между. Между семьёй, которой нет, и будущим, которого не будет. Между тем, кем он был, и тем, кем стал. В комнате было холодно. Батареи грели еле-еле: дом был старый, управляющая компания экономила на всём, кроме собственных зарплат. Тэхён натянул старую футболку — серую, с вытянутым воротом. Она пахла порошком, которым мать стирала всё подряд, и ещё чем-то — его собственным запахом, к которому он привык и не замечал. Джинсы с протёртыми коленями лежали на стуле. Он носил их второй год, и они держались на честном слове и паре заплаток, которые мать поставила на коленях ещё до того, как окончательно замолчала. Левый кед разошёлся по шву у носка — Тэхён заметил это вчера, когда натягивал его на мокрую ногу. Надо попросить у матери иголку. Или замотать изолентой, как в прошлый раз. Изолента лучше — иголкой он шить не умел, а мать в последнее время забывала даже про себя, не то что про его кеды. Он сунул ноги в кеды и вышел в коридор. В коридоре пахло вчерашним перегаром и чем-то кислым — кажется, прокисшим супом, который мать забыла убрать в холодильник. Или это пахло от отца. От него всегда пахло кислым, даже когда он был трезв. Тэхён перешагнул через осколки. На этот раз отец разбил кружку. Любимую кружку матери — белую, с синим цветком на боку. Тэхён помнил эту кружку с детства. Мать пила из неё чай по вечерам, когда отец ещё работал, а Намджун ещё жил с ними. Она держала её двумя руками, грела пальцы и смотрела в окно. Иногда улыбалась. Теперь кружка лежала на полу в осколках. Белая эмаль, синий цветок, разрезанный пополам. Как и всё в этом доме — разрезанное пополам, разбитое, не подлежащее ремонту. Отец спал на диване. Одна рука свесилась, пальцы почти касались пола. Лицо — серое, щетинистое, с лопнувшими сосудами на носу. На журнальном столике — пустая бутылка из-под дешёвой водки и грязная тарелка с засохшими макаронами. Муха ползла по краю тарелки. Тэхён смотрел на неё секунду, потом отвёл взгляд. Он мог бы убрать тарелку. Мог бы накрыть отца пледом. Но он не делал этого уже давно. Не потому, что не хотел. Просто перестал верить, что это что-то изменит. Отец проснётся, найдёт новую бутылку, и всё пойдёт по кругу. Как трещина на потолке — не замазать, не забыть. Он прошёл на кухню. Мать стояла у плиты. Жарила рис с яйцом — единственное, на что хватало денег в конце месяца. Не обернулась. Тэхён видел её спину, острые лопатки под старой кофтой, тёмные волосы с проседью, собранные в хвост резинкой. Резинка была аптечная, белая — такие используют, чтобы перевязывать пачки купюр. Только купюр в этом доме давно не водилось. Волосы у неё были густые, вьющиеся — латиноамериканская кровь. Тэхён помнил, как в детстве мать распускала их, и они пахли чем-то сладким, цветочным. Теперь пахли только кухней и усталостью. Она почти не выходила из дома. Только до ларька на углу и обратно. Иногда Тэхёну казалось, что она забыла, как выглядит солнце. Александра. Его мать. Она приехала в Штаты сорок лет назад — из маленького городка под Сан-Хуаном, где остались её родители и три сестры. Приехала с одним чемоданом и надеждой на лучшую жизнь. Познакомилась с отцом на фабрике, где они вместе работали: она на упаковке, он на погрузке. Он был молодой, злой, красивый. Она — смешливая, с акцентом и привычкой танцевать под радио. Тэхён не помнил её смешливой. Только усталой. Иногда ему казалось, что он помнит её смех — отголосок, эхо из детства, — но он не был уверен, что это настоящее воспоминание, а не придуманное. Он многое придумывал в последнее время. Чтобы не сойти с ума. — Есть будешь? Голос у матери был тихий, с лёгким испанским акцентом, который она так и не смогла вытравить за сорок лет жизни с корейцем. Как радио, которое работает в пустой комнате. Слова звучат, но никто не слушает. — Нет. Тэхён взял кружку — единственную оставшуюся целой, зелёную, с отбитой ручкой, — налил воды из-под крана. Вода пахла хлоркой. Он выпил. Поставил кружку. Мать всё так же стояла спиной. Он смотрел на неё и думал: когда она в последний раз выходила из дома? Не на работу — работы у неё не было. Просто выходила. В магазин, в парк, куда-нибудь. Он не помнил. Может, неделю назад. Может, месяц назад. Она всё делала на автомате — готовила, убирала, спала, просыпалась. Как механическая кукла, у которой кончался завод. Иногда Тэхён ловил себя на мысли, что сам становится таким же. Автомат. Проснулся, поел, пошёл на мойку, вернулся, лёг. Или не вернулся. Или вернулся поздно. Он не думал об этом. Он научился не думать. — Хлеб кончается, — сказала мать, всё так же не оборачиваясь. — Я куплю. — И лампочку в коридоре надо поменять. Третья неделя уже. — Куплю. Она замолчала. Тэхён допил воду, поставил кружку в раковину. Мать не двигалась. — Намджун не заходил? — Нет. Больше он ничего не сказал. Мать не обернулась. Он вышел в коридор, накинул старую куртку — чёрную, с чужого плеча, оставленную Намджуном ещё в прошлой жизни. Куртка была велика, рукава пришлось подвернуть. Пахла пылью и чем-то металлическим. Может, бензином. Может, железной стружкой. Тэхён не знал. Знал только, что это запах брата. Запах человека, который ушёл и не вернулся. У двери он остановился. Посмотрел на телефонную полку. Там лежал старый мобильник Намджуна — раскладушка «Самсунг», которую брат оставил, когда ушёл. Тэхён не знал, зачем мать её хранила. Может, ждала, что Намджун вернётся и заберёт. Может, просто не могла выбросить. Может, это был единственный способ держать сына рядом — хранить его вещи, как хранят вещи мёртвых. Экран был тёмным. Тэхён подумал: а если включить? Если там остались сообщения? Контакты? Может, там есть номер Чонгука. Он не знал, зачем ему номер Чонгука. Просто подумал. И не тронул телефон. Не потому, что не хотел. Потому что боялся. Боялся узнать что-то, что изменит всё. Что сделает брата кем-то другим. Не тем Намджуном, который держал его на плечах. Не тем, который дал подзатыльник за сигарету. А кем-то, кого Тэхён не знал. Он вышел. Захлопнул дверь. Подъезд пах мочой и сырой штукатуркой. На стене — надпись чёрным маркером: «Fuck CPD». Тэхён проходил мимо неё каждый день уже три года. Надпись не стирали. Может, некому было. Может, всем было плевать. Он сам не стирал. Не потому, что был согласен, — ему тоже было плевать. Плевать на этот подъезд, на этот дом, на этот город. Он устал. Устал так, будто прожил сорок лет, а не восемнадцать. На улице моросил дождь — мелкий, противный, почти невидимый, но от него всё становилось влажным и липким. Тэхён поднял воротник и пошёл.

***

Мойка находилась в пятнадцати минутах пешком — в промзоне, где пахло соляркой, жжёной резиной и ржавым железом. Тэхён ходил этой дорогой полгода, выучил каждый поворот, каждую выбоину в асфальте. Мимо гаражей, где мужики чинили разбитые тачки и пили пиво с утра. Иногда они окликали его: «Эй, Ким, как дела?» Он кивал и шёл дальше. Мимо ржавого контейнера, в котором кто-то жил — там горел свет по вечерам и сушилось бельё на верёвке. Тэхён никогда не видел, кто там живёт. Только тень за пластиковой занавеской и дым сигареты в щели. Иногда ему казалось, что эта тень похожа на него самого — невидимая, безымянная, существующая только в отсветах чужого света. Мимо бетонного забора с облупившейся краской, на котором кто-то нарисовал чёрную букву «М» — то ли метку банды, то ли просто дурачество. Он курил на ходу. Сигареты были дешёвые — брал поштучно у старого Джо в ларьке на углу. Джо был вьетнамцем, говорил с сильным акцентом, всегда улыбался, даже когда отсчитывал сдачу медяками. Тэхён не знал, чему он улыбается. Может, просто привычка. Может, что-то знал, чего не знали другие. Может, просто радовался, что жив. Тэхён не спрашивал. Он вообще редко спрашивал. Привык, что ответы либо не приходят, либо приходят такие, что лучше бы не знать. Дым горчил, царапал горло. Тэхён курил с пятнадцати. Намджун спалил его однажды — застукал за гаражами, когда Тэхён, кашляя, пытался затянуться украденной у отца сигаретой. Дал подзатыльник, но больше ничего не сказал. Только бросил: «Если куришь, значит, есть от чего». И ушёл. Тэхён не ответил тогда. Не ответил бы и сейчас. Хотя ответ был: да, есть от чего. От всего. От отца, который пьёт. От матери, которая молчит. От брата, который ушёл. От себя самого, который не знает, куда идти. У ворот мойки стоял Рэй — мужик лет сорока с лицом, похожим на мятую бумагу, и татуировкой «USMC» на предплечье. Он курил, прислонившись к стене, и смотрел в небо, хотя смотреть там было не на что — серое, плоское, как старая простыня. Рэй всегда смотрел в небо, когда курил. Тэхён как-то спросил почему. Рэй ответил: «Привычка. В Ираке небо было единственным, что не пыталось тебя убить». — Опаздываешь, — сказал Рэй, не глядя на Тэхёна. — На три минуты. — Три минуты — это три минуты. Старик заметит — вычтет. Стариком звали хозяина мойки, лысого вьетнамца по имени Ву, который появлялся раз в неделю, забирал выручку и исчезал. Никто не знал, где он живёт и чем занимается в остальное время. Ходили слухи, что он держит подпольное казино в подвале китайского ресторана. Или что он связан с триадами. Или что он просто старый скупердяй, который копит деньги на старость. Тэхён не знал, чему верить. Его устраивало, что Ву платил вовремя и не задавал вопросов. Вопросы в этом городе были опасны. Ответы — ещё опаснее. Мойка была маленькая, на два бокса. В первом уже стояла машина — старый «Форд» с помятым крылом и номерами Индианы. Тэхён переоделся в рабочую робу — синюю, застиранную, с чужого плеча — и взял шланг. Вода была холодная. Зимой она была ледяной, от неё сводило пальцы, кожа трескалась до крови. Весной — просто холодной. Тэхён направил струю на капот, грязь потекла вниз серыми ручьями, открывая тусклую краску. Он работал молча. Рэй работал молча. Они никогда не разговаривали во время мойки — только по делу. Это устраивало обоих. Тэхён думал о том, что вода смывает грязь с чужих машин, но не смывает её с него самого. Сколько ни три — всё равно остаётся. Под ногтями. В складках кожи. В памяти. — Губку дай, — сказал Рэй через полчаса. Тэхён кинул ему губку. Рэй поймал, не глядя. Снова тишина, только шум воды и шипение пены. В обед вышли на улицу, сели на перевёрнутые ящики у задней стены. Рэй достал термос с кофе, налил в крышку. Протянул Тэхёну. Тот взял. Кофе был горячий, горький, с привкусом металла — Рэй варил его в старой турке и никогда не мыл её как следует. — Братан твой как? — спросил Рэй. Тэхён пожал плечами. — Не заходит. — Ну и правильно. Незачем ему тут. Он парень серьёзный. Тэхён промолчал. Сделал глоток. Кофе обжигал язык. — А ты чего на гонки не ходишь? — Рэй посмотрел на него искоса. — Братан твой там вроде главный. Мог бы и пристроить куда. — Я не гоняю. — Ну и зря. Деньги там другие крутятся. Не то что здесь. Рэй кивнул на мойку. Тэхён посмотрел на здание — облупленное, серое, с кривой вывеской «24 Hour Auto Wash», хотя ночью она не работала никогда. Буква «W» отвалилась, осталось «24 Hour Auto ash». Как надгробие. — Мне хватает. Рэй хмыкнул. Допил кофе, завинтил термос. Помолчал. Потом сказал, не глядя на Тэхёна: — Хотя ты и так, говорят, умеешь зарабатывать. Не здесь. Тэхён замер. Кружка с кофе застыла у губ. Рэй молчал. Смотрел в небо. Ветер трепал его седые волосы. — Я не спрашиваю, — сказал он наконец. — Мне дела нет. Просто будь осторожен. Тут люди разные. Кто-то просто платит. А кто-то потом хочет добавки. Или бесплатно. Или насовсем. Тэхён поставил кружку. Встал. — Я на бокс. Рэй кивнул. Не обернулся. Тэхён ушёл. В груди было пусто. Он давно научился делать так, чтобы было пусто. Сжимал что-то внутри — какой-то клапан, какой-то рычаг, — и всё затихало. Не больно. Никак. Просто пусто. Он жил с этой пустотой уже два года. С тех пор как впервые понял: если не брать — всё равно возьмут. Так пусть хоть заплатят. Он не помнил, когда это началось. Помнил только, что в первый раз было страшно. Во второй — уже нет. В третий — всё равно. А потом он перестал считать.

***

Смена была двенадцать часов. К вечеру руки стали красными и шершавыми, кожа на костяшках потрескалась. Тэхён намазал их вазелином из банки, которую держал в шкафчике. Не помогало, но пахло лекарством, а не химией. Он смотрел на свои руки и думал: они всегда будут такими. Красными. Потрескавшимися. Грязными. Сколько ни мой. Сколько ни три. Останется. Телефон завибрировал в кармане. Чимин. «Живой?» Тэхён усмехнулся. Чимин всегда писал так, будто они не виделись пару часов, хотя могли не общаться неделями. Они дружили с детства — с тех пор, как Чимин переехал в соседний подъезд и вышел во двор с игрушечным пистолетом. Тэхёну тогда было семь. Чимину — восемь. Они играли в копов и грабителей, прятались за гаражами, стреляли друг в друга из палок. Чимин всегда был грабителем, Тэхён — копом. Чимин говорил, что грабителем быть интереснее. Тэхён не спорил. Он вообще редко спорил. Привык соглашаться. Так проще. Так никто не задаёт лишних вопросов. Так никто не смотрит слишком долго. Потом они выросли. Чимин пошёл в автомастерскую к дяде, Тэхён — на мойку. Игры кончились, началась другая жизнь. Но Чимин остался Чимином — болтливым, суетливым, вечно влезающим в какие-то истории. Тэхён ценил это. Чимин был единственным, кто не давал ему окончательно замолчать. Кто звонил, даже когда Тэхён не отвечал. Кто приходил, даже когда Тэхён не звал. Кто не спрашивал, где он был вчера вечером и почему от него пахнет чужим одеколоном. «Живой. Работаю». «Вечером гонки. Поедешь?» Тэхён затянулся. Выпустил дым. Подумал. «Кто гоняет?» «Всякие. И наши, и южане. Мартинес своих выставляет. Будет жара». Тэхён знал, что «южане» — это банда Мартинеса, мексиканца, который держал гонки в южной части города. Знал, что Намджун с ними на ножах — старый конфликт из-за территории, денег, уважения. Знал, что среди них есть один человек, о котором в их доме не говорили. Чон Чонгук. Тэхён слышал это имя только раз. От Намджуна. Тот обмолвился однажды — пьяный, уставший, глядя в стену: «Чонгук… он был как брат. А стал…» — и замолчал. Тэхён не переспросил. В груди было пусто. Ему было всё равно. На Чонгука, на гонки, на брата. Потому что на него самого всем было плевать. «Ок. Во сколько?» «В девять заеду. Надень что-нибудь тёплое, там ветер с озера. И возьми куртку нормальную, не эту дрянь, в которой ты на мойке ходишь.» Тэхён убрал телефон. Докурил. Посмотрел на свои руки — красные, в трещинах, с въевшейся грязью под ногтями. Он мыл чужие машины, но свои руки отмыть не мог. Грязь была не только под ногтями. Она была глубже — в линиях ладоней, в складках кожи, в самом ощущении себя. Он сжимал кулаки, разжимал. Пальцы слушались плохо. Холод. Всегда холод. Рэй вышел из бокса, вытирая руки тряпкой. — Домой? — Ага. — Ну давай. Завтра в восемь. Тэхён кивнул. Переоделся. Вышел на улицу. Дождь кончился, но воздух остался влажным и тяжёлым. Пахло бензином и мокрым асфальтом. Он не пошёл домой сразу. Свернул к ларьку старого Джо. Тот, как всегда, улыбался, отсчитывая сдачу медяками. Тэхён взял хлеб — самый дешёвый, в нарезке, — лампочку на сорок ватт и шоколадку. Молочную, с пузырьками внутри. Ту самую, что отец приносил ему в детстве. Он не знал, зачем купил её для матери. Просто взял. Дома было тихо. Мать сидела на кухне, смотрела в одну точку. Тэхён положил хлеб на стол, лампочку — рядом. Шоколадку — сверху. — Это тебе, — сказал он. Мать не обернулась. Только пальцы чуть сжались на кружке. Тэхён пошёл в свою комнату. Сел на кровать. Посмотрел на трещины в потолке. Через час за ним заедет Чимин.

***

Дома его ждал сюрприз. На кухне, за старым столом с облупленной клеёнкой, сидела тётя. Инес. Младшая сестра матери. Она приезжала раз в несколько месяцев — без предупреждения, с одним чемоданом и пакетом еды, которую готовила в дорогу. Тэхён любил её приезды. В доме сразу становилось теплее, даже если батареи грели так же плохо. Она привозила с собой запахи — корицу, ваниль, табак, старые духи, — которые перебивали вечный запах перегара и плесени. С ней можно было не притворяться. Она смотрела на него и видела не то, что он делал по вечерам, а то, кем он был когда-то — маленьким мальчиком, который ждал отца у окна. — Sobrino! — Она встала, раскинула руки. — Иди сюда. Тэхён дал себя обнять. Тётя была ниже его на голову, но обнимала так, будто он всё ещё семилетний мальчик, которого она качала на коленях. От неё пахло корицей, табаком и старыми духами — единственными, которые она признавала. Она курила с шестнадцати и не собиралась бросать. Говорила: «Если я дожила до своих лет с сигаретой в зубах, значит, бог курящих любит». — Ты похудел, — сказала она, отстраняясь и разглядывая его лицо. Пальцы у неё были сухие, тёплые, с тёмными пятнами от возраста. — Опять не ешь ничего? — Ем. — Врёшь. Александра, он ест? Мать стояла у плиты, помешивая что-то в кастрюле. Не обернулась. — Ест. — Тоже врёшь. — Тётя села обратно, взяла кружку с чаем. — Садись. Рассказывай. Тэхён сел. Тётя смотрела на него своими тёмными, живыми глазами — единственным, что в ней не состарилось. Ей было пятьдесят восемь, но держалась она так, будто ей сорок. Красила губы красной помадой, носила крупные золотые серьги и никогда не выходила из дома без макияжа. Даже в дорогу. Даже в их убогую квартиру в промзоне. — Как работа? — Нормально. — Нормально — это не ответ. Платят? — Платят. — Мало? — Хватает. Тётя покачала головой, отпила чай. Чай был чёрный, крепкий, с ложкой сгущёнки — она пила только такой. — Твой брат звонил мне. На прошлой неделе. Тэхён напрягся. — Что сказал? — Сказал, что у него всё хорошо. Что он работает. Что скоро заедет. — Она сделала паузу. — Врал, конечно. Я слышала по голосу. Но я не стала спрашивать. — Почему? — Потому что он взрослый мужчина. Если захочет — расскажет сам. Если не захочет — значит, не время. Тэхён молчал. Тётя всегда всё понимала. С ней не нужно было объяснять, почему отец пьёт, почему мать молчит, почему Намджун ушёл. Она смотрела на всё это со стороны — из своего маленького домика в Индиане, где жила одна, — и видела то, что они, погружённые в это болото, не замечали. — Он хороший мальчик, твой брат. Просто запутался. — Она посмотрела на Тэхёна. — Ты не запутайся, sobrino. У тебя голова на плечах. Не как у этих двоих. Она кивнула в сторону гостиной, где спал отец, и в сторону двери, за которой когда-то жил Намджун. — Я не запутаюсь, tía. — Посмотрим. — Она допила чай, встала. — Я переночую у вас, если не прогоните. Завтра поеду к твоей второй тёте. — Оставайся, — сказала мать от плиты, всё так же не оборачиваясь. Тётя подошла к ней, обняла сзади. Мать замерла на секунду, потом расслабилась, опустила плечи. Тэхён смотрел на них и думал: вот так должна выглядеть семья. Не так, как у них обычно. Две женщины, держащиеся друг за друга на кухне, пропахшей дешёвым рисом и усталостью. Он встал, пошёл в свою комнату. Сел на кровать. Посмотрел на трещины в потолке. Тётя постучала в дверь, когда Тэхён переодевался. — Sobrino, можно? — Да. Она вошла, села на край кровати. Посмотрела на него — с мокрыми после душа волосами, в старой куртке Намджуна. — Ты куда-то собрался. — С другом. На гонки. — На гонки. — Она покачала головой. — Твой брат тоже начинал с гонок. — Я не мой брат. — Знаю. Поэтому и отпускаю. Она достала из кармана что-то маленькое, блестящее. Протянула ему. — Это тебе. Тэхён взял. Цепочка с кулоном. Маленькая серебряная подкова. — На удачу, — сказала тётя. — Твоему брату я такую же дала, когда он ушёл. Он не носит, но хранит. Я знаю. Лежит в бардачке его мотоцикла. Тэхён сжал подкову в кулаке. Металл был холодным. Тётя задержала его руку в своей. Посмотрела в глаза. Сказала тихо: — Пусть она защитит тебя от тех, кто приходит ночью, sobrino. Я не спрашиваю. Я просто хочу, чтобы ты вернулся. Тэхён промолчал. Убрал подкову под футболку. Она вышла. Он остался один. Чимин написал: «Я внизу. Выходи». И Тэхён, уже взявшись за старую куртку Намджуна, остановился. Посмотрел на себя в зеркало. Футболка, джинсы, кеды. Обычный. Невидимый. Он вспомнил, что Чимин писал днём: «Вечером гонки. Поедешь?» Но в голове почему-то засело другое. Чимин иногда звал его «подзаработать» — не прямо, намёками. «Есть один чел, хочет познакомиться». «Слушай, тут компания собирается, скучно одним». Тэхён не уточнял. Просто ехал. Просто делал то, что умел. Сегодня он подумал, что снова «заказ». И переоделся. Узкие джинсы, которые обтягивали бёдра так, что было трудно дышать. Короткая кожаная куртка — с чужого плеча, с нашивкой «Live Fast» на спине. Под неё — тонкая водолазка, облегающая грудь. Волосы уложил влажной рукой — небрежно, но так, чтобы падали на глаза. Губы тронул блеском — чужим, забытым в ванной тётей. Посмотрел в зеркало. Из отражения смотрел кто-то другой. Кто-то, кого можно купить. Кто-то, кто знает себе цену. Он вышел. Чимин заехал ровно в девять. Увидел Тэхёна — присвистнул. — Ого. Ты это… на гонки так? Тэхён замер у пассажирской двери. — Ты же сказал — гонки. — Ну да. Гонки. А ты думал — что? Тэхён молчал. Чимин посмотрел на него внимательнее, потом отвёл взгляд, завёл мотор. — Ладно, садись. Поехали. Только куртку застегни, а то все там решат, что ты по мою душу. Тэхён сел. Застегнул куртку до горла. В салоне пахло дешёвым кофе и табаком. Чимин, как всегда, болтал — о девушке на красном Genesis, о том, как она сбежала утром, о том, что он всё равно найдёт ту, которая оценит Honda. Тэхён смотрел в окно и молчал. В груди было пусто. Но где-то глубоко, под пустотой, кололась заноза. Он ошибся. Он пришёл не на заказ. Он пришёл на гонки. В этом виде. И теперь уже ничего не изменить. — Ладно, хватит обо мне. Слушай, ситуация такая. Мартинес выставил своего лучшего. Чонгука. Ну, ты понял. Того самого. Говорят, он после Калифорнии вернулся. Там у него что-то было: не то авария, не то с копами проблемы. Никто толком не знает, он не рассказывает. Но байк у него — зверь. «Кавасаки» чёрная, форсированная, движок перебран, подвеска настроена под него лично. Я слышал, он её сам собирал. По винтику. Наши тоже не лыком шиты, но… — Чимин сделал паузу, закурил. — В общем, будет жара. — Намджун будет? — спросил Тэхён. — Будет, куда он денется. Сказал, что лично проследит, чтобы эти уроды не мухлевали. Мартинес в прошлый раз масло на трассу вылил перед стартом, наши чуть не переломались. Твой брат тогда чуть не разнёс их лагерь. Один против пятерых. — Чимин усмехнулся. — Хотя кто бы говорил про мухлёж. Намджун сам тот ещё жук. Помнишь, как он в прошлом году стартовый флажок подменил? Тэхён не помнил. Он вообще мало что знал о гонках. Намджун не рассказывал, а он не спрашивал. В груди было пусто. Ему было всё равно. Чимин покосился на него. — Слышь, ты как вообще? Нормально? — Нормально. — А то я смотрю, ты молчишь всё время. Раньше вроде больше говорил. — Раньше и отец не пил. Чимин замолчал. Затянулся. Выпустил дым в приоткрытое окно. Ветер с озера ворвался в салон, холодный и сырой. — Слушай… я тут слышал кое-что. Про твоего брата. И про Чонгука. Тэхён повернул голову. — Что слышал? — Да так. Не знаю, правда или нет. Говорят, они не просто дружили. Говорят, у них было что-то… типа общего дела. А потом Чонгук кинул Намджуна. Или Намджун кинул Чонгука. Версии расходятся. Но после этого они стали врагами. На ножах, короче. Буквально. Тэхён смотрел на Чимина. Тот нервно крутил руль, избегая взгляда. — Откуда знаешь? — Земля слухами полнится. — Чимин пожал плечами. — У меня дядя в автомастерской всех знает. Болтают. Я слушаю. — Он помолчал. — Ты только брату не говори, что я тебе рассказал. Он мне башку оторвёт. — Не скажу. Машина свернула на грунтовку. В свете фар замелькали силуэты — люди, мотоциклы, пикапы. Музыка становилась громче. Тэхён смотрел на всё это и чувствовал, как внутри что-то сжимается. Не страх. Предчувствие. Или просто холод. Он вспомнил. Ему было восемь. Он сидел на крыльце, играл с машинкой — старой, облупленной, которую Намджун принёс откуда-то. Во двор въехал мотоцикл. Намджун. Молодой, злой. Следом — второй. Чонгук. Они спорили — громко, на повышенных тонах. Тэхён не понимал слов. Только интонации — ярость, боль. Потом Чонгук толкнул мотоцикл Намджуна. Тот с грохотом упал набок. Намджун заорал вслед. Чонгук ушёл, не обернувшись. Намджун повернулся к Тэхёну. Подошёл, сел на корточки, взял за плечи — сильно, до синяков. Посмотрел в глаза. — Такие люди — нелюди. Не смей стать таким. Слышишь? Никогда. Тэхён кивнул. Он не понял тогда. Но запомнил. Запомнил тяжесть чужих ладоней на плечах и грохот падающего мотоцикла. Запомнил слово «нелюди» — оно врезалось в память, как осколок стекла в подошву. Теперь, спустя десять лет, он смотрел на огни трассы и думал: это ты. Тот самый. Но в груди было пусто. Они приехали, когда уже стемнело. Трасса была устроена на старом аэродроме — разбитый бетон, ржавые ангары, толпа народу. Пахло бензином, жжёной резиной, дешёвым пивом. Где-то орала музыка. Тэхён вышел из машины, сунул руки в карманы чужой куртки — Чимин дал, сказал: «Надень, замёрзнешь». Куртка была велика, пахла чужим одеколоном и табаком. Они протиснулись сквозь толпу. Чимин кивал знакомым, перебрасывался парой фраз, но не останавливался. Тэхён шёл за ним, опустив голову. Он чувствовал себя чужим здесь. У стартовой линии стояли мотоциклы. Шесть штук. Чёрные, красные, один — цвета мокрого асфальта. Гонщики проверяли движки, курили. — Вон он, — Чимин кивнул в сторону. Тэхён посмотрел. Чонгук стоял у чёрной «Кавасаки». Высокий, в кожаной куртке нараспашку. Шлем ещё не надел — держал под мышкой, курил, смотрел на трассу. Лица было не разглядеть, только силуэт. — Красивый, сука, — сказал Чимин. — Я про байк. Тэхён промолчал. Чонгук затушил сигарету. Надел шлем. Сел на мотоцикл. Двигатель взревел. Старт. Тэхён следил за чёрной «Кавасаки». Она шла третьей. Первый поворот — вошла низко, искры из-под подножки. Почти догнала лидера, но ушла в занос — и выровнялась. Вторая. На последнем вираже рванула, почти догнала, но пересекла финиш второй. Тэхён выдохнул. Он не заметил, что задержал дыхание. Гонщики возвращались. Чонгук снял шлем. В свете фар его лицо стало видно: резкие черты, тёмные глаза, тонкая линия губ. Он поднял голову и посмотрел прямо на Тэхёна — на одну тягучую, душную секунду. Будто знал, что тот стоит здесь. Потом отвёл взгляд. Чимин потянул Тэхёна за рукав: — Поехали. Намджун узнает, что ты здесь был, — башку оторвёт. Мне. Тэхён пошёл за ним. У машины обернулся. Чонгук всё ещё стоял у своего мотоцикла. Курил. Смотрел в темноту. Намджун поймал его у ржавого остова старого самолёта. Взял за локоть — сильно, до боли. — Какого хрена ты здесь? Голос низкий, усталый. — Чимин позвал. — Чимин — дурак. А ты? Тэхён молчал. — Ты понимаешь, что здесь опасно? — Понимаю. — Ни хрена ты не понимаешь. Здесь сегодня был Чонгук. Ты видел его? — Видел. — И что? — Ничего. Намджун затянулся. Выпустил дым. — Он тебя заметил. — Что? — Он смотрел на тебя. Я видел. Тэхён промолчал. — Держись от него подальше. Он опасен. Не так, как ты думаешь. Хуже. — Почему? Намджун долго молчал. Курил. Смотрел в темноту, туда, где скрылся Чонгук. — Потому что ему плевать. На всё. На себя, на других. Он не боится умирать. И не боится убивать. Такие люди… — Намджун осёкся. Покачал головой. — Знаешь, почему я ушёл из дома? Тэхён замер. Намджун никогда не говорил об этом. — Я ушёл, потому что боялся стать таким, как отец. Злым. Пьющим. Сломанным. А стал кем-то хуже. Я стал таким, как он. Он кивнул в сторону ангара, куда ушёл Чонгук. — Мы с ним были как братья. А потом он предал меня. Забрал то, что было дороже денег. Тэхён молчал. Намджун посмотрел на него — долгим, тяжёлым взглядом. — Я всё знаю, — сказал он тихо. — О тебе. С шестнадцати лет. Я знал. И молчал. Я ушёл — и оставил тебя здесь. С ними. С этим. Думал, ты справишься. А ты просто… выживал. А теперь смотрю на тебя и думаю: может, зря молчал. Может, надо было встряхнуть тебя тогда. Пока ты не стал… Он осёкся. — Не стал кем? Намджун посмотрел ему в глаза. — Тем, кого можно купить. Он развернулся и пошёл к толпе. Тэхён стоял и смотрел в спину брата. Куртка порвана на плече. Намджун хромал. Тэхён не окликнул его. Чимин ждал у машины. Курил. — Ну что? Сильно орал? — Нет. — Это хуже. Когда он орёт — нормально. А когда молчит — жди беды. Что сказал? — Сказал держаться подальше от Чонгука. — Ну, это стандартно. Они сели в машину. Поехали. — Слушай, — Чимин заговорил не сразу. — Я, конечно, извиняюсь, что втянул тебя. Но ты должен знать, что здесь происходит. Это твой мир тоже. Хочешь ты того или нет. — Почему? — Потому что ты Ким. А здесь фамилия решает всё. Тэхён промолчал. Он думал о словах брата: «Тем, кого можно купить».

***

Дома было тихо. Тэхён прошёл в свою комнату, сел на кровать. Посмотрел на трещины в потолке. В кармане лежала серебряная подкова. Он достал её, посмотрел на свет. «Тем, кого можно купить». Он закрыл глаза. Перед ним всё ещё стояло лицо Чонгука — мокрые волосы, тёмные глаза, тонкая линия губ. И взгляд. Тягучий. Душный. Как воздух перед грозой. В груди было пусто. Он давно научился делать так, чтобы было пусто. Сжимал что-то внутри — какой-то клапан, какой-то рычаг, — и боль уходила. Не совсем. Но хотя бы не мешала дышать. Тэхён заснул. Ему ничего не снилось. На следующий день он проснулся поздно. Солнце уже пробивалось сквозь грязные окна. В гостиной было тихо. На кухне тётя пекла оладьи. Мать сидела за столом, обхватив кружку двумя руками, и смотрела в окно. — Садись, sobrino, — сказала тётя. — Завтрак почти готов. Тэхён сел. На столе стояла тарелка с оладьями — пышными, золотистыми, пахнущими ванилью. — Ешь. Тебе нужны силы. — Для чего? — Для жизни. Он взял оладью. Откусил. Вкус детства. Тётя села напротив. Посмотрела на него. — Твой брат заходил ночью. Тэхён замер. — Когда? — Часа в три. Ты спал. Он постоял у твоей двери, потом ушёл. Я слышала. — Почему не разбудил? — Не знаю. Может, не был готов. Тэхён отложил оладью. — Он что-нибудь сказал? — Сказал, что у него всё хорошо. Врал, конечно. — Тётя вздохнула. — Он оставил это. Она кивнула на холодильник. Там лежал конверт. Белый, без надписей. Тэхён встал, взял конверт. Внутри — деньги. Больше, чем обычно. — Он сказал, что зайдёт ещё. Когда сможет. Тэхён положил конверт на стол. Посмотрел на мать. Она всё так же смотрела в окно. — Мам. Она повернула голову. В глазах — ничего. — Намджун заходил. — Я знаю. Я не спала. — Почему не вышла? Она долго молчала. Потом сказала: — Я не знаю, что ему сказать. Тэхён кивнул. Он понимал. Он тоже не знал. Тётя встала, начала собирать посуду. — Я поеду сегодня. К твоей второй тёте. Но я вернусь. — Она посмотрела на Тэхёна. — Береги себя, sobrino. И брата. Он сильный, но даже сильные ломаются. Она обняла его. Крепко, как в детстве. Тэхён стоял и думал о том, что сказал Намджун ночью на трассе: «Я стал кем-то хуже. Я стал таким, как он». О ком он говорил? О Чонгуке? О себе? Или о ком-то третьем?

***

Вечером, после работы, Тэхён не пошёл домой. Он стоял на углу у ларька старого Джо, курил и смотрел на карту в телефоне. Заброшенная парковка у порта. Четверг. Сегодня. Он не знал, зачем туда едет. Просто Чимин скинул адрес, а Тэхён не удалил сообщение. Просто было всё равно, куда идти после смены. Домой — в тишину, к запаху перегара и материнской спине. Сюда — к рёву моторов и запаху бензина. Какая разница? Он затушил сигарету. Поднял воротник. И пошёл в сторону порта. Ветер дул с озера — холодный, влажный, солёный. Тэхён шёл, сунув руки в карманы, и ни о чём не думал. Привычка. Он научился не думать два года назад. Сжимал что-то внутри — и мысли гасли, как окурки в луже. Промзона кончилась, начались склады. Серые, облупленные, с выбитыми окнами. На стенах — граффити: чужие имена, чужие признания. Он читал их машинально, не вдумываясь. «Lisa + Marco». «Fuck 12». «RIP Tony». Вдалеке заревели двигатели. Тэхён ускорил шаг — просто потому, что холодно, просто потому, что хотелось быстрее оказаться в тепле. Не потому, что ждал чего-то. Он ничего не ждал. Парковка была за поворотом. Разбитый бетон, ржавые контейнеры, свет фар. Мотоциклы стояли полукругом, люди курили, смеялись, пили пиво. Пахло бензином и жжёной резиной. Всё как обычно. Всё как везде. Чёрная «Кавасаки» стояла у края, в стороне от остальных. Чонгук сидел на корточках у заднего колеса, что-то подтягивал. В кожаной куртке, с сигаретой в зубах. Он не смотрел по сторонам. Тэхён остановился. Просто потому, что ноги сами встали. Он смотрел на чужие руки — большие, с въевшимся маслом, с побелевшим шрамом на костяшке. Руки, которые чинили мотоциклы. Руки, про которые говорили разное. Чонгук поднял голову. Посмотрел на него. Без удивления, без интереса. Как смотрят на прохожего, который задержался у витрины. Тэхён не отвёл глаз. Не потому, что хотел что-то доказать. Просто забыл, что надо отводить. Чонгук затянулся, выпустил дым. Отвёл взгляд. Вернулся к колесу. Тэхён стоял ещё секунду. Потом развернулся и пошёл обратно. В груди было по-прежнему пусто. Но что-то мешало сжать клапан до конца. Что-то маленькое, острое, как заноза. Он не мог понять, что именно. И не пытался. В кармане лежала серебряная подкова. Он сжал её в кулаке и пошёл быстрее.