Бензиновые разводы

Чимин скинул адрес в половине двенадцатого. Тэхён как раз вышел с парковки у порта — в кармане лежала серебряная подкова, ветер с озера задувал под куртку, рвал полы, забирался в рукава, и он уже собирался домой. Дома ждали отец на диване, мать у плиты и трещины в потолке — тот самый набор, от которого его начинало тошнить ещё на подходе к подъезду. Он остановился на углу, достал телефон, прикрыл экран ладонью от фонаря. Свет от витрины ремонтной мастерской падал на асфальт жёлтым прямоугольником, и в этом свете кружилась мошкара — густо, как снег, хотя сезон был уже не тот. Сообщение было коротким: «Ривер-роуд, круглосуточный. «Чероки» чёрный. Ждёт». И геометка. Новый заказ. Пятьсот баксов. Он посмотрел на время: половина двенадцатого. Идти пешком минут пятнадцать, если срезать через дворы за старой пекарней. Там всегда пахло дрожжами и горелым сахаром, и асфальт был разбит так, что в темноте спотыкались даже местные. Можно было вызвать такси, но Тэхён не хотел тратить деньги, которые ещё не получил. Пятьсот баксов — не та сумма, которую разменивают на поездки. Он развернулся и пошёл — просто потому, что домой не хотелось. Дома — тишина, которую никто не нарушал уже несколько лет. Тишина особого сорта: плотная, вязкая, какая бывает в квартирах, где люди разучились говорить друг с другом. Ривер-роуд — улица так себе. Три ларька: один с хот-догами, второй с просроченными сигаретами, третий — пустой, с заколоченным окошком и граффити во всю стену. Ржавый контейнер, в котором кто-то жил: из щели под дверью сочился свет, играло радио, старая кантри-станция, и Тэхён слышал, как внутри кто-то кашляет — долго и надсадно. И круглосуточный магазин с моргающей вывеской. Одна буква в слове «Open» сдохла ещё в прошлом году, и теперь вывеска читалась как «Ope» — бессмысленный набор букв, который никто не удосужился починить. Тэхён проходил мимо этого магазина раз сто: днём здесь покупали пиво грузчики со складов, ночью подтягивались те, кому не спалось — бомжи, байкеры после гонок у старого элеватора, парочки, которым некуда было пойти. Сам он ничего здесь не покупал. Просто стоял и ждал. Он пришёл раньше клиента. Встал у стены, подальше от камеры над входом. Охранник — молодой парень в форменной куртке на два размера больше — пил кофе из бумажного стакана и смотрел сквозь него. Из ларька на углу тянуло жареными сосисками — масляный, густой запах, тяжёлый, как одеяло. Тэхён вспомнил, что не ел с обеда. В обед были только крекеры — мягкие, с привкусом картона, он нашёл их в шкафчике над мойкой. Запил водой из-под крана, и теперь желудок напоминал о себе глухим, ноющим голодом. Он простоял так минут десять, переминаясь с ноги на ногу, засунув руки в карманы, сжимая в кулаке тёплую подкову. Телефон снова пиликнул. Чимин. «Слышь, я тут фильм посмотрел, ржал до слёз. Там чувак на байке от копов уходит, а они за ним на великах. На великах, блядь! Короче, потом расскажу». Тэхён не ответил. Но губа сама дёрнулась — почти улыбка. Чимин умел влезть не вовремя. Всегда так: когда Тэхён стоял где-нибудь на холоде и ждал очередного мужика, Чимин присылал какую-нибудь херню, и на секунду становилось легче.

***

В кармане лежала подкова. Маленькая, серебряная, нагрелась от руки. Тётя Инес дала её несколько дней назад — сказала: «Пусть она защитит тебя от тех, кто приходит ночью». Тэхён тогда усмехнулся: ночью к нему приходили только клиенты, и никто из них не желал ему зла. Просто платили. Просто брали своё. Просто уходили. Может, тётя имела в виду не их. Может, она имела в виду тех, кто приходит, когда он остаётся один: пустоту, тишину, мысли, которые не получается заткнуть. От них не защитит никакая подкова. «Гранд Чероки» подъехал беззвучно. Чёрный, затонированный в ноль — стёкла отсвечивали жирным масляным блеском под фонарём. Мужик поставил его поперёк разметки, заехав одним колесом на тротуар, и двигатель работал так тихо, что Тэхён сначала принял его за электричку. Тэхён отлепился от стены. Стекло поползло вниз плавно, без рывков — дорогая машина, ухоженная. Из салона пахнуло кожей, одеколоном и ванильным освежителем — дешёвым, приторным, такие вешают на зеркало в такси. Под этим — что-то кисловатое: пот, старая обивка, сигаретный дым, въевшийся в коврики. — Тэхён? Голос низкий, с ленцой, как у человека, который никуда не спешит. Лет сорок, лицо тяжёлое, складки у рта глубокие, будто прорезанные ножом. Тёмные глаза без блеска — такие глаза бывают у тех, кто давно перестал удивляться. На мизинце — серебряный перстень, старый, потёртый, с каким-то гербом, который уже не разобрать. — Он самый. Тэхён оглядел заднее сиденье через щель в стекле. Пусто. Бутылка из-под воды, смятый чек, старая газета на полу. — Чимин сказал, ты чистый. — Чистый. Мужик кивнул на сиденье. Тэхён сел. Кожа была холодной — кондиционер работал на полную, несмотря на прохладный вечер. Он потёр руки о джинсы. Масло под ногтями никуда не делось. — Тебе сколько? — Восемнадцать. — А на вид пятнадцать. Документы есть? — Нет с собой. Мужик хмыкнул — не весело, скорее оценивающе, как оценивают товар, на который уже согласились, но ещё не заплатили. — Ладно. Поехали. Тут недалеко. Машина тронулась с места мягко, без рывка. «Чероки» был старый, но ухоженный — двигатель работал ровно, подвеска глотала ямы, как будто их не было. Они выехали на шоссе. Частный сектор кончился быстро — пошли склады: серые, облупленные, с выбитыми окнами. На стенах — граффити: «Lisa + Marco», «Fuck CPD», «RIP Tony». Тэхён читал их машинально, не вдумываясь. Буквы плыли мимо, как пейзаж за окном поезда. Они ехали вдоль озера. Вода была серая, с белыми барашками — ветер крепчал, и волны разбивались о бетонный парапет с глухим, ритмичным стуком. Тэхён смотрел на воду и думал о том, как они с Чимином однажды купались здесь ночью — пьяные, глупые, счастливые. Чимин орал на всё озеро, что он король мира, а Тэхён смеялся так, что заболел живот. Это был последний раз, когда он смеялся по-настоящему. Не через силу, не потому что надо, а просто потому, что было смешно. Потому что вода была тёплая, небо было низкое, и будущее не давило на грудь. — Слышь, — мужик покосился на него, отрывая от воспоминаний. — Ты какой-то деревянный. Всегда такой или только по вечерам? Тэхён не ответил. Смотрел в окно на проплывающие склады. — Я за бабки хочу живое тело, а не куклу. — Мужик свернул на грунтовку, машина запрыгала на ухабах, но подвеска мягко глотала ямы. — У меня есть кое-что. Развяжет. Он заглушил двигатель у ржавого ангара. В салоне стало тихо — только слышно, как остывает металл и шумит далёкая трасса. Мужик достал из бардачка пакетик — маленький, с белым порошком внутри. — Сейчас будет время без проблем. Тэхён посмотрел на порошок. Белый, мелкий, с желтоватым оттенком. Ничего особенного. Просто пыль. — Я не по этой части. — А я не люблю, когда деревянные. Так что давай. Это тебя развяжет. А то это всё — пиздец. «Какая разница? — подумал Тэхён. В конце концов, это просто пыль. Как и всё остальное. — Хуже не будет». Он взял пакетик. Развернул. Поднёс к носу и втянул. Порошок обжёг слизистую — резко, больно, до слёз. Тэхён закашлялся, согнулся пополам, из глаз брызнуло. — С непривычки всегда так. Подожди. Мужик перелез на заднее сиденье и потянул Тэхёна за собой. Первое, что пришло, — тепло. Оно родилось где-то в груди и растеклось по всему телу: в плечи, в живот, в бёдра, в пальцы ног. Как будто он выпил горячего чаю после мороза, только в сто раз сильнее. Потом — кожа. Она стала отдельной. Тэхён чувствовал каждую складку одежды. Джинсы, которые давили на бёдра. Футболку, которая тёрла ключицы. Холодную кожу сиденья под спиной. Он чувствовал, как воздух из кондиционера касается его лица — каждая струйка, каждый завиток. Звуки. Он слышал, как остывает двигатель — металл потрескивал, щёлкал, жил своей жизнью. Слышал дыхание мужика — каждый вдох, каждый выдох, лёгкий свист в левой ноздре. Слышал собственное сердце — оно билось ровно, громко, как басовый барабан. — Ну как? — голос мужика звучал глубже и медленнее. — Хорошо. Очень. Мужик взял его за плечо. Пальцы сжались — сильно, до синяков, но Тэхён почти не почувствовал. — Вот и отлично. Теперь расслабься. Тэхён закрыл глаза. То, что случилось дальше, он помнил урывками. Как мужик толкнул его на сиденье — спинка врезалась в поясницу. Как чужие руки задрали футболку — ткань врезалась в шею, перехватив горло на секунду. Как колено втиснулось между его ног, раздвигая их. Как стало больно. Боль была особенной. Амфетамин делал её ярче — каждое прикосновение, каждый рывок, каждый толчок. Тэхён чувствовал, как чужие пальцы впиваются в его талию, оставляя следы. Как мужик прикусывает его шею. Как трещит его собственная губа — он закусил её, чтобы не закричать. Мужик наклонился к его уху. Горячее дыхание обожгло раковину. — Нравится? Тэхён не ответил. Горло перехватило — не от страха, а от того, что слова застряли где-то ниже, в груди, и не могли подняться. Мужик не ждал ответа. Просто продолжал — молча, размеренно, как машина. И Тэхён лежал, вжавшись лицом в сиденье, и считал секунды: пять. Десять. Двадцать. Пятьдесят. Его мысли текли отдельно — он думал о трещинах в потолке, о маминой колыбельной, о том, сколько ещё осталось. Когда всё закончилось, мужик отстранился. Вытерся тряпкой — какой-то старой футболкой, которая валялась под сиденьем. Бросил её на пол, не глядя. — Деньги на приборке. Оклемайся и съебывай. Хлопнула дверь. Двигатель завёлся — ровно, тихо, как будто ничего не случилось. «Чероки» тронулся с места и ушёл в темноту, оставив после себя только облако пыли и запах выхлопа. Тэхён лежал на заднем сиденье. Один. Амфетамин всё ещё держал его — тело зудело, кожа горела, каждое прикосновение ткани к телу ощущалось как ожог. Он смотрел в потолок салона — серый, с потёртостями, с чьим-то старым пятном у плафона. И сквозь гул в голове, сквозь тепло, которое начинало уступать место ознобу, всплыло — ни с того ни с сего — лицо матери. Не сегодняшней, молчаливой, а давней, молодой. Она стояла у плиты и напевала что-то по-испански — колыбельную, кажется. Он не помнил слов. Помнил только мелодию — тихую, как радио в пустой комнате. Видение схлопнулось. Остался только холод. Он не помнил, сколько прошло времени. Может, полчаса. Может, час. Тепло уходило медленно, как вода в ванной после того, как вынешь пробку. Вместо него изнутри поднималась пустота — холодная, вязкая, знакомая. Та самая, с которой он просыпался каждое утро и засыпал каждую ночь. Клапан затягивался обратно. Тэхён сел. Голова закружилась — перед глазами поплыли чёрные точки. Он нашёл на приборной панели деньги — смятые купюры, пять сотен; даже не пересчитал. Сунул в карман. Выбрался наружу, держась за дверцу, потому что ноги не слушались. Небо на востоке уже серело. Вокруг — ржавый ангар, покосившийся забор, пустая бутылка из-под дешёвого виски, ветер с озера. Тэхёна стошнило. Выворачивало долго — желудок был пустой, выходила только желчь, горькая и обжигающая. Он вытер рот рукавом, размазав по лицу грязь и слюну. На земле, возле колёсного следа, лежал пустой пакетик. Тот самый. Он поднял его, повертел в пальцах, сунул в карман куртки — сам не зная зачем. Потом пошёл домой. Он шёл пешком через весь город — с пустыря через склады, через частный сектор, через их улицу с разбитым асфальтом и покосившимися фонарями. Шёл и считал шаги. Это помогало не думать. Триста сорок семь. Триста сорок восемь. Триста сорок девять. На углу уже открылся рынок. Торговки раскладывали овощи — помидоры, перец, авокадо. Тётка в цветастом платке окликнула его, предложила мандаринов, свежих, только привезли. Тэхён помотал головой и прошёл мимо, чувствуя, как её взгляд задержался на его разбитой губе. У витрины ремонтной мастерской он остановился. В стекле отражался парень — растрёпанный, с опухшей губой, с ссадиной на лбу, с красными пятнами на шее. Тэхён смотрел на него и не узнавал. Дотронулся до губы — больно. Дотронулся до шеи — кожа горела. Отражение сделало то же самое. Он отвёл взгляд и пошёл дальше. У подъезда сидела старуха с первого этажа, куталась в шаль. Тэхён прошёл мимо, не поднимая глаз.

***

В прихожей горел свет, хотя было шесть утра. В гостиной спал отец, свесив руку с дивана — пальцы почти касались пола, на указательном темнело пятно от сигареты. На журнальном столике — пустая бутылка, грязная тарелка, окурок. Та же муха или её близнец ползла по краю тарелки, деловито перебирая лапками. Тэхён прошёл мимо. На кухне горел свет. Мать сидела за столом, обхватив холодную кружку обеими руками. Не обернулась. — Есть будешь? — Нет. Тэхён подошёл к раковине. Включил воду. Холодная — напор был слабый, как всегда по утрам. Сунул руки под струю и начал тереть — мылом, щёткой, ногтями. Мыло было хозяйственное, дешёвое, пахло щёлоком. Кожа на руках покраснела, потом пошла белыми разводами. Масло не уходило. Он тёр и тёр, пока вода не стала ледяной, и вдруг заметил — поверх масла, поверх красноты — чужие следы. Отпечатки пальцев на запястьях. Крошечная царапина от перстня на тыльной стороне ладони. Он замер. Вода всё ещё текла. Он стоял и смотрел на свои руки, и внутри что-то медленно, со скрипом натягивалось до предела — как струна, которую крутят, пока она не лопнет. — Хлеб кончается, — сказала мать, не оборачиваясь. — Опять? — Отец приводил друзей. — Куплю. Он выключил воду. Масло осталось. Чужие следы — тоже. Он пошёл в свою комнату. Сел на кровать. Пружины скрипнули — старый матрас, продавленный посередине. Посмотрел на трещины в потолке. Их было пять. Он помнил каждую. Вот эта, от угла к люстре, появилась, когда ему было девять — отец тогда швырнул пепельницу в стену, промахнувшись мимо матери. Трещина осталась. Мать осталась. А пепельница разбилась, и Тэхён собирал осколки голыми руками. Он смотрел на трещину. И вдруг заметил, что она стала длиннее. Дотянулась почти до края люстры. Тонкая, как волос, трещина, которой раньше не было. И тут его накрыло. Не постепенно — сразу. Как будто клапан, который он затягивал все эти годы, сорвало к чёртовой матери, и всё, что копилось внутри — с самого детства, с тех пор, как отец начал пить, с тех пор, как он сам перестал что-либо чувствовать, — всё это хлынуло наружу разом. Он схватил подушку. Прижал к лицу. И закричал. Не в голос — в ткань. Глухо. Надрывно. Так, чтобы не услышал отец за стеной. Чтобы не услышала мать на кухне. Чтобы не услышал никто. — Почему… почему я… почему со мной… почему опять… почему всегда… Он давился словами. Они выходили рваными, мокрыми, как будто он их выкашливал вместе с кровью. — Что со мной не так… что со мной не так… Он вцепился в подушку. Пальцы побелели. Потом бросил её — она отлетела в стену и упала на пол, подняв облачко пыли. Он остался сидеть, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. — Я не могу больше… я не могу… я не могу… сука… Он раскачивался вперёд-назад. Слёзы текли по щекам — он не вытирал их. Просто чувствовал, как мокро на лице, как солёный вкус на разбитой губе, как дрожат плечи. — Я всё ненавижу… ненавижу этот дом… ненавижу отца… ненавижу мать за то, что молчит… ненавижу себя… ненавижу эти руки… ненавижу, что не могу ничего изменить… Блядь, просто блядь! Мне всего, сука, восемнадцать лет! Он встал. Подошёл к стене с обоями в мелкий цветочек — старые, выцветшие, кое-где отклеившиеся по швам. Прислонился лбом. Постоял секунду, чувствуя прохладу штукатурки. Потом ударился. Раз. Боль была острой, чистой. Она перебила всё остальное — на одну секунду в голове стало ясно и пусто. Два. Штукатурка хрустнула. Перед глазами вспыхнуло белое. Три. Он бился головой о стену и выл — шёпотом, сквозь зубы, чтобы не услышали. — Чем я заслужил… чем… ответь мне… кто-нибудь… ответьте… ответьте! Никто не ответил. За стеной храпел отец — ровно, с присвистом. На кухне мать сидела над холодной кружкой, и тишина в квартире была такой плотной, что её можно было трогать руками. Тэхён сполз по стене на пол. Сел, прислонившись спиной к холодной батарее. Из глаз всё ещё текло — беззвучно, без всхлипов. На левом предплечье — три длинные царапины от ногтей. На правом запястье — ещё одна. Он не помнил, когда расцарапал себя. Может, пока сжимал кулаки. Может, пока бился о стену. — Я хочу… я хочу, чтобы хоть раз… хоть один раз… было хорошо. Чтобы я не просыпался с мыслью, что лучше бы не просыпаться. Чтобы кто-то… хоть кто-то… Он закрыл глаза. Сил не было даже плакать. Просто сидел на полу, привалившись к холодной батарее, и слушал, как в груди медленно, со скрипом затягивается клапан. Оборот за оборотом. Виток за витком. Пока внутри снова не стало тихо. Потом уснул. Прямо на полу.

***

Проснулся от того, что в голове стучало — глухо, размеренно, как треснутый колокол. Во рту пересохло, язык прилипал к нёбу, как наждак. Каждый вдох отдавался болью в разбитой губе, а лоб саднил так, будто к нему приложили раскалённую кочергу. Он с трудом разлепил глаза. Солнце уже сместилось — свет падал на стену, на обои в цветочек, на пятно там, где он разбил голову. На обоях остался след — бурый, смазанный. Он смотрел на него, и мысль пришла простая: пятно. Не трещина. Просто пятно. Его можно замыть. Или не замывать — оно всё равно останется. Он встал. Медленно. Пол качнулся под ногами — пришлось опереться о подоконник. В желудке было пусто и муторно: голод смешался с остатками тошноты. Он подошёл к зеркалу. Из отражения смотрел кто-то чужой: разбитая губа, ссадина на лбу, засосы на шее, красные глаза. Тэхён смотрел на него и не чувствовал ничего. Только усталость. И странную, едва заметную тишину внутри — не ту, которая после затянутого клапана, а другую. Будто что-то выгорело и оставило после себя не пустоту, а отсутствие тяжести. Как после грозы, когда воздух ещё влажный, но дышать уже легче. Он оделся. В карман сунул подкову — серебро блеснуло. Телефон пиликнул. Чимин. «Живой?» Тэхён набрал: «Живой. Проснулся, отработал заказ, чё тебе?» «Слушай, я тут адрес тебе вчера скинул. Парковка у порта. Ты ходил туда?» Тэхён замер. Парковка. Порт. Тот парень на «Кавасаки» — он же так и не дошёл. «Нет». «Бля, я хотел себе сохранить, а ты первый в чатах вылез. Я вообще не тебе скидывал. Пьяный был, бро». Тэхён смотрел на сообщение. Чимин никогда не ошибался адресатом. Ни разу. И сейчас, глядя в экран, он понял это с холодной, спокойной ясностью. Но у него не было сил даже на обиду. Пока не было. Может, он просто накручивает себя. Хотя… В итоге он просто написал: «Нет». Чимин прислал голосовое — на фоне орал телевизор, слов было не разобрать, но Тэхён дослушал до конца. Потом пришло ещё одно сообщение: «Слушай, я тут вспомнил. У Чонгука ахуенная мастерская, он в промзоне держит гараж на Эшленд-авеню. Серьёзно, чувак реально шарит. Если хочешь починить «Ямаху» — сходи к нему. Посмотри свою «Ямаху», может, у него починить получится. Пятьсот баксов же есть. А то после гонок ты никакой, порадуй себя чем-то настоящим». И геометка. Промзона. Тэхён смотрел на экран. Чонгук. Мастерская. «Ямаха». Пятьсот баксов. Те самые, что жгли карман с самого утра. Чимин знал про деньги — конечно, знал, он всегда знал. И про «Ямаху» знал. И про то, что Тэхён не мог заставить себя даже подойти к гаражу. Он сунул телефон в карман, но сообщение продолжало жечь через ткань. Пятьсот баксов. «Ямаха». Чонгук. Что-то внутри дёрнулось — не надежда, нет. Скорее… любопытство. Или голод. Или просто усталость от того, что всё всегда одинаково.

***

Вышел в коридор. В гостиной спал отец — в той же позе, только рука свесилась ещё ниже, пальцы касались грязного ковра. На кухне мать сидела у окна — в той же позе, только кружка стояла пустая. За окном кричали чайки, свалка за промзоной была их вечной столовой. — Ты на работу? — Нет. Закрыл дверь. Спустился по лестнице — ступеньки скрипели под кедами знакомым, с детства заученным скрипом. Вышел на улицу. Воздух пах бензином и жареным луком — соседи готовили завтрак. Сначала он пошёл к старому гаражу отца. Тот находился в пятнадцати минутах — в дальней части промзоны, где фонари не горели даже днём, а асфальт зарос сорняками. Ворота были прикрыты, замок висел для виду. Тэхён потянул створку, и она отъехала с тяжёлым, ржавым скрежетом, который эхом разнёсся по пустой промзоне. Внутри пахло бензином, маслом и пылью — запах, который он помнил с детства. Света не было — только то, что пробивалось через грязные окна под потолком, серое и рассеянное. И в этом полумраке, у дальней стены, укрытая старым брезентом, стояла она. «Ямаха». Старая, модель 2006 года. Чёрная, с серебряными вставками, но краска уже облупилась, а на баке виднелась вмятина — та самая. Тэхён подошёл ближе, стянул брезент. Ткань была жёсткой и пыльной, и пыль поднялась в воздух, затанцевала в луче света. Он провёл пальцами по рулю. Кожа на рукоятках потрескалась, как старая земля в засуху. Сиденье покрылось пылью — толстым, мягким слоем. Двигатель молчал. Он сел на пол рядом с ней, как садился в детстве. Когда всё ещё было иначе. Когда отец брал его с собой в гараж, показывал, как менять масло, как подтягивать цепь, как слушать двигатель — не ушами, а ладонями, прижатыми к баку. «Чувствуешь? — говорил он. — Если стучит ровно, значит, живая. Если сбивается — значит, больная. Больную надо лечить». Отец тогда ещё не пил. Или пил, но не так. Или Тэхён просто не замечал. Он просидел так, наверное, полчаса. Просто смотрел на «Ямаху» и думал. О том, что отец уже никогда не сядет на этот мотоцикл. О том, что мать уже никогда не выйдет встречать его с гонок. О том, что Намджун ушёл, а он остался один — с чужими следами на руках и трещиной на потолке, которая стала длиннее. О том, что у него в кармане пятьсот баксов, и где-то там, на Эшленд-авеню, есть парень по имени Чонгук, про которого Чимин сказал «реально шарит». А потом он встал и начал работать. Починить хоть что-то, чтобы довезти. Нашёл в углу ящик с инструментами — старый, ржавый, но ключи были на месте. Снял облицовку с двигателя. Проверил свечи. Открутил карбюратор — он был забит старой грязью, и Тэхён потратил почти час, чтобы его прочистить. Руки снова стали красными от масла и бензина, но это было другое масло — не с мойки. Здесь он не смывал грязь, он разбирал и собирал. Здесь он мог что-то починить. Когда двигатель наконец завёлся — с третьей попытки, с кашлем и чиханием, выплюнув облако сизого дыма, — Тэхён отшатнулся. «Ямаха» ожила. Звук был неровный, больной, с перебоями, но это был звук. Живой. Он стоял и слушал его. Выхлоп бил в лицо тёплым, пах бензином и старым маслом. Двигатель дрожал, и эта дрожь отдавалась через бетонный пол в подошвы кед, поднималась по ногам, доходила до груди. Он закрыл глаза и прижал ладонь к баку. Как учил отец. И почувствовал — слабый, сбивчивый, но ровный внутри. Как сердцебиение. Не своё. Другое. Но живое. Он заглушил двигатель и выкатил «Ямаху» из гаража. До Эшленд-авеню было минут двадцать пешком, если через пустырь за старым элеватором. Тэхён шёл, толкая мотоцикл рядом с собой, и тот слушался туго — тормоза скрипели, цепь подвывала. Но он катился. Живой.

***

Гараж Чонгука он нашёл сразу — на воротах висела самодельная вывеска: «JK Custom Garage», буквы выведены от руки, но ровно, с какой-то даже гордостью. Ворота были открыты, изнутри доносился стук металла и радио — рок, что-то старое, Zeppelin, кажется. Тэхён остановился у входа, засунув руки в карманы. Внутри было светло — лампы дневного света заливали бетонный пол холодной белизной. Пахло бензином, краской и металлической стружкой. На подъёмнике стоял Harley-Davidson, почти собранный, блестящий хромом. На верстаке — разложенные инструменты. Тэхён кашлянул. Чонгук обернулся, вытер руки о тряпку, висевшую на поясе. Скользнул взглядом по Тэхёну — быстро, но цепко. Заметил разбитую губу, ссадину на лбу, красные пятна на шее. Заметил, но не задержался на них. Никакой жалости. Никакой брезгливости. Только короткая пауза. — Чего хотел? — спросил он, и голос был спокойный, не враждебный. Чонгук смотрел на него прямо, не скользя взглядом по лицу, как делали клиенты. Не оценивая. — Чимин сказал, можешь глянуть «Ямаху». Старая, 2006-й. Долго стояла. Чонгук перевёл взгляд на мотоцикл за спиной Тэхёна. Вышел из гаража, обошёл «Ямаху» по кругу — медленно, не торопясь. Потрогал вмятину на баке. Провёл пальцем по раме — палец стал пыльным. Заглянул под сиденье, хмыкнул. — Давно не видел таких, — сказал он наконец. — Обычно пригоняют либо пластик новый, либо совсем трупы. А тут — старая, но честная. После гонок захотелось самому покатать? Он выпрямился и посмотрел на Тэхёна — уже не на синяки, а в глаза. — Типа. Чонгук усмехнулся. — Двигатель как? Заводится? — Завёлся. Карбюратор чистил, свечи смотрел. Но цепь менять, и тормоза тугие. — Сам ковырял? — Сам. Чонгук кивнул — не то чтобы одобрительно, скорее с уважением. Понимал, что значит в первый раз после долгого перерыва разобрать двигатель в холодном гараже с ржавым инструментом. — Руки-то есть, — сказал он. — А чего сам с ней не сидишь тогда? Тэхён помолчал. Потом пожал плечами: — Инструмента нормального нет. И места. Отцовский гараж — там света нет, половина ключей растеряна. А тут Чимин сказал — ты шаришь. Я так, сам по себе. Чонгук опять посмотрел на него — на этот раз дольше. На разбитую губу. На пятна на шее. На то, как Тэхён держит плечи — чуть ссутулившись, но не от страха, а от усталости. От той усталости, которая не проходит после сна. — Слушай, — сказал Чонгук, и тон у него стал другим. Не просто спокойным — тёплым. Как будто он решил что-то для себя и теперь говорил по-настоящему. — Ты выглядишь так, будто тебя всю ночь грузовиком переезжали. Я не знаю, что у тебя случилось, и лезть не буду. Но ты сейчас прикатил сюда не просто так. Чинить? Да. Но может, не только байк? Он замолчал, вытер руки о тряпку — медленнее, чем обычно, давая словам улечься. — «Ямаху» твою сделаем, не ссы. Карбюратор ты сам почистил, значит, половина работы уже твоя. Цепь новую найдём, тормоза прокачаем, вмятину пока трогать не будем — она ей идёт. А ты пока… если хочешь, оставайся. Инструмент дам, верстак дам, свет есть. Сиди, копайся. Тут никто не трогает. Тэхён стоял у входа в гараж и слушал. Чонгук только что сказал ему больше, чем кто-либо говорил за последние два года. Больше, чем мать на кухне. Больше, чем Чимин в своих сообщениях. Не просто «пригоняй, гляну» — а что-то настоящее. Что-то, что не требовало ответа, но требовало доверия. И Тэхён вдруг понял, что доверяет. Этому парню с татуировкой и грязной тряпкой на поясе. Этому гаражу с ровными рядами инструментов. Этому слову «сделаем». — Спасибо, — сказал он. Просто. Без надрыва. — Не за что пока, — Чонгук хмыкнул и кивнул на верстак. — Давай закатывай. Чего стоишь? Тэхён закатил «Ямаху» в гараж. Поставил на подножку. Провёл ладонью по рулю — кожа на рукоятках всё ещё была потрескавшейся, старой. Но под пальцами уже не казалась мёртвой. Чонгук подошёл, встал рядом. Двое парней над старой «Ямахой» — один с разбитой губой, второй с татуировкой на предплечье. В динамиках всё ещё играла музыка — низко, хрипло. Лампы дневного света гудели под потолком. Пахло бензином и металлом. И в этом запахе, в этом свете, в этом тихом «сделаем» было что-то, чего Тэхён не чувствовал уже очень, очень давно. Что-то похожее на будущее. Он оставил «Ямаху» в гараже Чонгука и пошёл домой. Путь лежал через тот же пустырь, те же склады, ту же улицу. Но теперь он не считал шаги.