Муза

6 июня 1980 год. Понедельник Дверь квартиры Эрвина открылась с первого толчка. Леви всегда находил странным тот факт, что Смит почти никогда не закрывает дверь на ключ. Это было небезопасно, а ещё безрассудно, и Аккерман каждый раз думал о том, что нужно поговорить об этом с портретистом. Нельзя быть таким опрометчивым. Сложив ботинки у порога, он прошёл до мастерской. Тут было пусто, тюль на карнизе трепался от летнего ветра, а под лучами солнца кружилась пыль. Всё как в тот день, когда Леви впервые оказался здесь. Решив дождаться Эрвина, а не искать того по квартире, Аккерман прошёлся по комнате. Пара чистых холстов покоилась у стены, рядом занавешенная простынёй мебель — шкаф, стул, небольшой стол. Леви не сразу заметил, но под закрытым тканью столом что-то лежало. Когда это бросилось ему в глаза, любопытство взяло верх, и он сдёрнул покров, из-под которого показался старый, слегка пыльный проигрыватель с стоящими у стены пластинками. Это удивило натурщика, но одновременно и обрадовало. Леви любил слушать музыку на проигрывателе, но последний раз, когда он это делал, был около 10 лет назад; видеть граммофон сейчас было ностальгично. Он провёл ладонью по корпусу, нежно поправил иглодержатель, а затем потянулся за конвертами, в которых находились пластинки. Выбор Эрвина в музыке был занятным: по большей части в стопке находились песни Фрэнка Синатры, Чета Бакера, а также Энгельберта Хампердинка. «Значит, он любитель джаза? Никогда бы не подумал». Рядом с проигрывателем лежал футляр. Опустив конверты вниз, Аккерман взял чехол в руки и открыл его. Как он и ожидал — внутри находились салфетка из микрофибры, мягкая щётка, а также набор игл. Для Леви это значило то, что Эрвин явно берёг граммофон и знал, как пользоваться столь дорогой покупкой. Первым делом он протёр проигрыватель от пыли, затем заменил иглу, а в завершение достал из первого попавшегося конверта пластинку, очистив которую щёткой, разместил на диске. Всё было готово к использованию. Потянувшись за иглой, он услышал шаги Эрвина. — Леви, — голос мужчины донёсся откуда-то из коридора, а затем прозвучал и в самой мастерской. — Не услышал, как ты зашёл. Давно ты здесь? — Нет, я пришёл сюда примерно пять минут назад. — Аккерман повернулся, встречаясь со Смитом взглядом. Эрвин выглядел так, как будто он проснулся не так давно. Растрёпанные волосы, рабочий фартук, чьи завязки болтались по бокам, лёгкая щетина. В голове Леви промелькнула мысль, что наличие у мужчины небритости свидетельствовало о его усердной работе над идеей картины. Леви мог бы видеть Эрвина таким каждый день, если бы только… Нет. Нельзя было о таком думать.  — Отлично, значит, я не заставил тебя долго ждать. — увидев проигрыватель за спиной Леви, Смит приподнял брови. — О, ты нашёл мой граммофон. Давненько я им не пользовался. — Да, я почистил его от пыли. Надеюсь, ты не против. — Конечно нет. Если хочешь, мы можем послушать что-нибудь во время работы, — предложил художник и подошёл к проигрывателю ближе. Сняв с себя фартук, он оставил его на столе. — Ха, а что дальше, предложишь мне станцевать? — Аккерман сложил руки на груди и улыбнулся. Задумки Эрвина всегда имели какой-то двойной смысл. — Хорошая идея. Небольшой танец никого ещё не убивал, — С этими словами Эрвин протянул ладонь в приглашении к танцу, его другая рука опустила иглу проигрывателя, и комнату заполнил звук музыки. Кажется, если Леви правильно помнил, это была песня Фрэнка Синатры «Somethin’ Stupid». — Нет-нет-нет, Эрвин, я не умею танцевать, прям от слова совсем, только ноги тебе оттопчу. — Аккерман сделал два шага назад, поднимая ладонь вверх и покачивая головой. — Пожалуйста, один раз. Обещаю, мои ноги будут в полном порядке. — в глазах художника отражалась надежда, его брови были приподняты, а губы изогнулись в слегка смущённой улыбке. Он подошёл ближе. — Эрвин. — Леви сделал ещё два шага назад. — Леви. — Эрвин. — Леви, прошу, — Художник наконец нагнал натурщика, заключая ладонь второго в свою. Леви опустил взгляд на их соединённые пальцы, и его грудь защемило от непонятного чувства. Насупившись и сжав ладонь Эрвина в ответ, он всё-таки слабо кивнул и посмотрел наверх. В глазах Эрвина блеснула искра, и его выражение лица изменилось на предвкушающее. Секунда, другая — и на поясе Аккермана уже лежала ладонь Смита. Это смутило Леви: он ощутил, как его тело слегка застыло, а дыхание остановилось. Стыд, смущение, а может, просто ощущение того, что всё так и должно было быть всегда? Леви не знал, но он решил тоже сыграть в эту странную игру, начатую Эрвином. Руки Аккермана легли на плечо мужчины напротив, и они впервые сделали шаг в сторону. Неуверенный, кривой, но целенаправленный. Музыка продолжала играть на фоне, но теперь она была лишь придатком к развернувшимся событиям, как приятный гул, как шелест бумаги в библиотеке, как приглушённое пение птиц ранними весенними утрами. Леви смотрел в глаза Эрвина, обращал внимание на каждое изменение в мимике его лица, на то, как спокойно вёл себя в танце мужчина. Ему стало нехорошо. Нет, не физически — морально. Это ощущение было не неприятным, наоборот, как будто бы Аккерман открыл глаза впервые за долгое время. Шаг, другой, третий. Не так давно неловкий танец постепенно становился более свободным, непринуждённым. Эрвин вёл Леви уверенно, помогал и придерживал, если ощущал, что натурщик теряется в движениях; руки на талии мужчины иногда двигались то выше, то ниже. Сам Леви крепко прижимался к Смиту: ему не хотелось разрушить танец, но так же он боялся того, что упадёт. «The time is right, your perfume fills my head The stars get red, and, oh, the night's so blue And then I go and spoil it all By saying somethin' stupid like, "I love you" Леви приблизился к Эрвину незаметно, всего на пару сантиметров. Жест мог бы остаться незамеченным, но Эрвин сделал то же самое. Их лица были не так далеки друг от друга, и кажется, воздуха в лёгких перестало хватать. Это было слишком даже для привыкшего скрывать эмоции Леви.  Аккерман медленно, будто с опаской, опустил голову на грудь Смита. Несмотря на то, что ухо Леви находилось в паре сантиметров от сердца Эрвина, он всё же мог слышать частый и отчётливый стук. Собственное сердце Леви стучало с непривычной для него скоростью, но так же приносило спокойствие понимание, что Смит разделяет это странное чувство, которое каждый из них боялся озвучить. Через мгновение Леви ощутил, как подбородок художника склонился, а нос мужчины оказался в его волосах. Размеренное дыхание Эрвина приятно щекотало макушку. Слова песни начали повторяться, мелодия медленно подходила к концу, пока не остались лишь зацикленные строки: «I love you». Эрвин замедлил танец, и когда игла на конце проигрывателя закончила свой собственный танец, он остановился. Его рука сжала ладонь Леви, пальцы очерчивали невидимые круги на коже мучжины. Ещё где-то минуту они просто смотрели друг другу в глаза, но потом молча отстранились, и Эрвин подошёл к граммофону, чтобы убрать иглу с пластинки.  Тишина. Отсутствие чужих прикосновений и движений оставило после себя пустоту, Леви почувствовал разочарования от того, что танец так быстро закончился. Это было глупо. Леви почти 30 лет, он не должен реагировать так эмоционально, но он среагировал, и обратить время вспять уже не мог. Как и не мог признаться себе в том, что ему понравилось. Действительно понравилось. Он не видел себя в зеркале, но, наверное, сейчас его лицо представляло из себя кашицу из удивления, смущения и задумчивости. Проведя рукой по волосам, он закрыл глаза. — Леви, — позвал мужчину художник.  — А? Да? — он поднял взгляд на Эрвина, который менял пластинку на проигрыватели. Комнату снова заполнил уже более тихий звук музыки, что-то от Чета Бакера.  — Я, кажется, понял, что я хотел бы нарисовать. — Эрвин повернулся к Леви, взял со стола фартук, надел его и направился в сторону натурщика.  — Оу, эм, это отлично. — Аккерман засунул руки в карманы штанов и наклонил голову, наблюдая за движениями Смита. Мужчина ходил по мастерской, собирая кисти и подготавливая мольберт. — Не хочешь поделиться мыслями? Эрвин сел на стул и поднял от холста взгляд, кивая: — Конечно, присаживайся. Леви молча сел на диван, который стоял у окна, и скрестил ноги. Смит опустил кисть в краску и начал делать мазки: — Я изображу тебя в танце. Передний план и твой портрет сделаю детальными, а вот задний будет менее детальным, возможно, абстрактным. — Звучит не так плохо, но думаешь, соединять два разных стиля вместе будет хорошей идеей? — В этом вся задумка. Мероприятия такой же направленности, как и «Кубок художников», всегда поощряют новые идеи, а соединять стили мало кто пробовал. — А что требуется от меня? Я же не могу стоять в позе танца, это странно. — Просто сиди. Мне нужно твоё лицо и твои пропорции. — Эрвин продолжил рисовать, его взгляд сфокусировался на холсте. — Как скажешь. Аккерман опёрся о спинку дивана и посмотрел в пол. Всё-таки странные люди — художники. Вот минуту назад они танцевали рука в руку, а теперь Эрвин сидит и, кажется, не обращает внимания ни на что вокруг.  _______________ Постепенно день перешёл в вечер. Багряные краски заливали комнату своим светом. Эрвин сидел за холстом и время от времени бросал взгляд на Леви, который, казалось, находился в своих собственных мыслях. За весь день они почти ничего не говорили друг другу, ели они, как и рисовали, молча, но называть эту тишину пагубной Эрвин не мог; даже больше — за всё то время, что он провёл с мужчиной, тишина стала чем-то привычным. Смит опустил кисть в краску и провёл ею по холсту, вырисовывая каждую небольшую деталь внешности натурщика. Эта картина должна была стать его magnum opus. Ещё тогда, когда Эрвин вёл танец, ему в голову уже начал закрадываться этот образ Аккермана — такого податливого, живого, нежного. Он хотел запечатлеть эту версию Леви, увековечить её на холсте. С каждым шагом, который Смит делал, он ощущал, как близко становились они друг другу, как стирались рамки, что когда-то стояли барьером между ними. Эрвин не сомневался в своих чувствах — больше нет. Нельзя было отрицать очевидного, это было бы глупо. Он был влюблен в Леви.  Раньше он жил лишь мечтой выбраться в свет, получить столько славы и денег, что ему хватило бы на много лет спокойного рисования, но теперь у него появилась другая мечта — быть рядом с Леви. Дружеские чувства переросли в что-то большее. Он понимал - шанс того, что их отношения примут другую форму был мал, но он всё ещё надеялся на лучшее. В конце концов, даже если Аккерман не свяжет с ним свою жизнь, Эрвин продолжит рисовать его и будет помнить о нем еще много лет