Где гармошка плачет, а кулаки чешутся

Москва конца 1920-го года дышала керосином, махоркой и наглой надеждой. Осень уже перешла в зиму, но снег всё никак не решался – лежал серой лепёшкой, будто стеснялся своей белизны. На Тверской тоскливо горели редкие фонари, а в переулках сырость липла к кирпичным стенам, как пьяный матрос к первой встречной юбке. В кабаке «Тихая гавань» было душно, жарко и пахло сразу всеми грехами сразу. Лампы коптили, стены в разводах, на деревянных столах – лужи пива, окурки и чьи-то растерянные запонки. За стойкой хмурый буфетчик с лицом человека, который видел и Блока, и ангелов, и теперь ему ничего не страшно. В дальнем углу, развалившись на лавке, сидел Сергей Есенин. Он был сегодня в ударе. Что значит «в ударе» для Сергея? Это значит – золотоволосый бес, рязанский соловей-разбойник, у которого в голове уже пол-литра бог знает чего, а в руках – гармошка, готовая разрыдаться или застрелиться от избытка чувств. На нём был щегольский, но уже измятый пиджак, косая рубаха навыпуск, шарф, небрежно обмотанный вокруг шеи, и сапоги, которые ещё помнили родные поля, а теперь топтали московский пол. Лицо у Сергея – ангельское, если не присматриваться. Если присмотреться – заметишь дьявольские искры в ясных глазах, кусачую усмешку и ту самую «есенинскую хрипотцу», от которой бабы сами падают в обморок, а мужики почему-то тянутся за бутылкой. – А ну, братцы, – гаркнул Есенин, хлопнув ладонью по столу так, что полбутылки водки упало. – Где моя гармошка? Сейчас я вам такое сыграю – вы все станете поэтами и тут же сопьётесь! Компания вокруг него – мелкие поэты, журналисты-неудачники и просто знакомые – заржали. Кто-то подал гармонь. Есенин взял её, как берут в руки женщину – собственнически, нежно и с полным осознанием, что сейчас будет жарко. Но прежде чем пальцы коснулись ладов, случилось неизбежное. Напротив сидел какой-то здоровенный детина из литературной братии, любитель поспорить о рифмах. И этот мужичок, видимо, слишком громко вздохнул. – Ты чего вздыхаешь? – моментально взвился Есенин. – Я тебя спрашиваю, гиппопотам ты недопечатанный! Я тебе рифмой по лбу дам, так узнаешь, где у меня ямб, а где хорей! – Сергей Александрович, я ничего… – Ничего он! – Есенин вскочил, гармошка при этом издала жалобный звук. – Я тебя научу ничего! Ты вообще кто такой? Ты, может, читал мою «Исповедь хулигана»? Нет? А теперь слушай – живьём! И тут понеслось... Началось с того, что Сергей, пошатываясь, но сохраняя грацию уличного кота, заехал соседу по плечу. Потом – по столу. Потом ещё раз. Мужик оказался не робкого десятка и ответил. Но Есенин уже вошёл в раж: он махал руками, кричал что-то про берёзы, про кобыл, про чертей и про то, что «Петербург вам не Рязань, а вы все – сброд». Короче, классический кабацкий скандал, который в 1920-м году был такой же частью культурной программы, как чтение стихов и коллективное похмелье. Гармошка, чудом уцелевшая, валялась на лавке, и Сергей, отпихнув окончательно струхнувшего детину, схватил её, плюхнулся обратно и заиграл. Заиграл так, что стёкла в кабаке жалобно зазвенели, а буфетчик перекрестился. Это была не музыка. Это был вызов. Это была пьяная рязанская стихия, вырвавшаяся на свободу и плюющая на весь мировой порядок. – Эх, ты, жизнь моя, половодье! – затянул Есенин, и его голос, хриплый, надрывный, пошёл гулять по углам. Именно в этот момент дверь в кабак открылась, и на пороге выросла фигура, которая могла принадлежать только одному человеку на всю Москву....