Где гармошка плачет, а кулаки чешутся

Владимир Маяковский вошёл не так, как входят нормальные люди. Он ворвался, как сама эпоха – громко, угловато, с таким видом, будто этот кабак ему лично должен крупную сумму. Он был огромен. Почти под два метра, казалось, даже больше – в полумраке виделось, будто у него плечи касаются притолоки. Чёрная шевелюра, тяжёлый подбородок, и глаза – внимательные, хищные, готовые в любой момент превратить тебя в карикатуру. На Владимире было длинное пальто, под ним – та самая жёлтая кофта, ставшая его визитной карточкой. Не кофта даже, а вызов: «Смотрите, я не такой, как вы, и мне на вас абсолютно наплевать». Галстук-платок сбился набок, на ногах – грубые ботинки, в которых он мог раздавить даже асфальт. В руке – неизменная трость. Маяковский остановился на пороге, оглядел зал с таким видом, будто собирался его экспроприировать, и сразу же увидел Есенина. Увидел и усмехнулся – той самой усмешкой, от которой даже самые храбрые поэты начинали нервно поправлять воротнички. – О, – сказал гигант громко, на весь кабак. – Наш деревенский Лель пожаловал. Привет, рязанский соловей, который сам себе на хвост наступил. Сергей, услышав этот голос, даже не перестал играть. Наоборот – заиграл ещё громче, ещё надрывнее, и запел, словно специально для вошедшего: – Не жалею, не зову, не плачу… – А надо бы плакать, Серёжа, – перебил Маяковский, проходя к стойке и садясь на высокий табурет так, что тот жалобно скрипнул. – На себя посмотри. Золотая голова, а мысли – как в деревенском сортире. Ты бы ещё лапти надел, для полного комплекта. Есенин резко оборвал музыку. Гармошка замолкла на полуслове, и в наступившей тишине слышно было, как потрескивают лампы. – Ты, шкаф двехметровый, – медленно произнёс Сергей, поворачиваясь всем корпусом, – ты про кого это? – Про тебя, – ласково ответил Маяковский, беря у буфетчика стакан мутной жидкости и подозрительно её разглядывая. – Про тебя, балалаечник хренов. Что, опять с гармошкой сидишь? Опять публику жалеешь? «Ой, берёзы, ой, родина, ой, грусть-тоска»… Фу, Сергей, противно. Ты бы ещё «Чижика-пыжика» сыграл, больше антуражу было бы. – А ты, футуристический паровоз, – Есенин встал, пошатнулся, но устоял, – ты своими лестницами стихотворными хоть кого-нибудь удивил? Напишешь слово, а потом по ступенькам его раскладываешь, как дрова. Где поэзия? Где душа? У тебя вместо души – плакат ГУМа. Владимир хмыкнул. – Душа, говоришь? А у тебя душа на три копейки, и та в залоге у кабатчика. Я, знаешь ли, не душой, а делом. Я – агитатор, горлан, главарь. А ты кто? Ты – гусли самогуды на деревенский манер. Кабак замер. Остальные посетители, включая того побитого детину, притихли и смотрели, как два титана русской поэзии готовятся разнести друг друга в пух и прах. Кто-то даже полез под стол – на всякий случай. – Я тебе покажу гусли! – заорал Есенин, бросая гармошку на лавку. – Ты, грузинский лоб, думаешь, если ростом вышел, так тебе всё можно? А стихи твои – они как ты сам: длинные, скучные и ни одного нормального конца! – Это у тебя концы на водку уходят, – парировал Маяковский, не спеша слезая с табурета. – Я тебя умоляю, Сергей. Ты посмотри на себя: блондин, курчавый, щёчки румяные – вылитая барышня с пастушьим рожком. Тебе не в кабаке, тебе в хороводе водить. А в драку лезешь – смех один. Сергей рванул вперёд.