Тараканьи бега

На следующий день школа выглядела так же, как всегда: мокрые куртки, скользкие полы, гул голосов, будто кто-то включил фон, который невозможно выключить. Лёша пришёл позже обычного. Не потому что проспал — просто не хотел приходить вообще. Он стоял у входа, натягивая капюшон худи, и смотрел в сторону лестницы, будто там могло быть что-то интересное. Ничего интересного там не было. Только люди, которые жили свою обычную жизнь. — Ты сегодня как будто на казнь идёшь, — протянул Ермолаев рядом. — А ты сегодня как будто тебя кто-то спрашивал, — ответил Лёша. — Меня никто никогда не спрашивает, я сам влезаю. — Вот это я заметил. Они поднялись по лестнице. В коридоре было уже шумно, но этот шум сегодня почему-то раздражал сильнее. Лёша сам не понимал почему. Он поймал себя на том, что ищет глазами одну конкретную фигуру. И тут же мысленно выругался. — Ты кого высматриваешь? — лениво спросил Фрама, идя чуть позади. — Себя нормального, — отрезал Лёша. — Плохие новости, — Лёша лишь усмехнулся. Они дошли до раздевалки. Дверь открылась. И, как по привычке, Саша уже был там. Спокойный. Собранный. Как будто у него вообще не бывает утреннего состояния «не хочу существовать». Лёша вошёл в раздевалку последним, толкнув дверь чуть сильнее, чем нужно. Та глухо ударилась о стену. Саша уже был внутри. Сидел на лавке, затягивая шнурки на кроссовках. Лёша молча прошёл мимо, скинул рюкзак и начал переодеваться. — Всем доброе утро, друзья! — протянул Илья, стоящий возле своего шкафчика. — Исчезни, — сказал Лёша. — Уже теплее, — Ермолаев улыбнулся. Парадеев усмехнулся краем губ. Лёша это заметил. — Чё смешного? — Ничего. — Тогда лицо попроще сделай. — Это у меня обычное. — Братан, он тебя даже не старается злить, а ты уже кипишь, — Фрама прыснул. — Закрой рот, Сань, — Лёша стянул худи через голову и швырнул на лавку. Сам не понимал, с чего его так ведёт. Точнее, понимал — это бесило ещё сильнее. Он слишком часто смотрел на этого блондина. И слишком часто замечал всякую ерунду: как тот говорит, как двигается, как спокойно смотрит в ответ, будто никому ничего не должен. — Ты всегда такой пунктуальный? — вдруг спросил Лёша. — А ты всегда такой шумный? — Саша поднял на него взгляд. — Всё, я умираю, — Ермолаев согнулся пополам от смеха. Лёша усмехнулся, но глаза остались холодными. Он отвернулся к шкафчику и едва слышно прошептал: — Посмотрим, как заговоришь на игре.

***

Физрук в тот день был особенно злой. Возможно, потому что кто-то опять спрятал его свисток, и он нашёл его только перед уроком. — Построились! Быстро! Пока вы шевелитесь, у меня пенсия наступит!  Класс нехотя вытянулся вдоль стены. Кто-то ещё дожёвывал булку, кто-то спорил из-за мяча. Лёша стоял с краю, мрачно теребя рукав футболки. Саша встал через пару человек от него. Лёша отвернулся первым. После разминки физрук хлопнул в ладони: — Баскетбол. И если кто-то опять начнёт драться — наматываете круги до конца урока.  — То есть Корешу можно сразу начинать? — шепнул Гориллыч. — Отстань, — не глядя, ответил Лёша. Команды поделили быстро. Конечно же, Лёша и Саша оказались в разных. Свисток. Игра пошла нервная. Все носились толпой, мешая друг другу. Лёша забрал мяч почти сразу и рванул вперёд. Одного обошёл, второго продавил плечом, бросок — мимо. — Хорош, Майкл Джордан, — крикнул Гориллыч. — Закройся! С другой стороны площадки мяч перехватил Саша. Он двигался спокойно, без лишней суеты, словно точно знал, где окажется через секунду каждый игрок. Передача, рывок, обратный пас — и его команда забила. — Красиво, — присвистнул кто-то. Лёшу перекосило. Следующий пас он уже караулил именно Сашу. Когда тот получил мяч, Лёша пошёл в плотную защиту. — Тебе заняться нечем? — спокойно спросил Саша, ведя мяч. — Есть чем. Тебя закрыть. — Пока не получается. Лёша рванул на перехват слишком резко. Саша ушёл в сторону, а Лёша по инерции врезался в него плечом. Оба пошатнулись. Мяч укатился за линию. — Фол! — свистнул физрук. — Деревяшкин, ты играть пришёл или людей сносить? — Он сам полез. — Я стоял на месте, — невозмутимо сказал Саша. По залу прошёл смех. Лёша шагнул ближе. — Повтори. — Ты плохо слышишь? На секунду стало тихо. Даже Гориллыч перестал ржать. Саша смотрел прямо, спокойно, без привычного страха, который обычно появлялся у других. И это почему-то бесило сильнее всего. Лёша уже собирался что-то сказать, но физрук резко вклинился между ними. — Так. Ещё слово — оба на скамейку. Ясно? — они молчали. — Ясно?! — повторил он, уже криком. — Да, — сквозь зубы сказал Лёша. — Угу, — кивнул Саша. Игра продолжилась, но теперь всё внимание класса было на них. В конце урока счёт оказался равный. Последняя атака. Мяч у Лёши. Он пошёл к кольцу, обошёл одного, второго — и прямо перед броском увидел, как навстречу выходит Саша. Столкновение было почти неизбежным. Лёша прыгнул первым. Бросил. Саша тоже взмыл вверх, пытаясь накрыть. Мяч попал в кольцо одновременно со свистком. А они оба рухнули на пол рядом друг с другом. Зал взорвался криками. Лёша тяжело дышал, лёжа на спине. Рядом так же дышал Саша. — Ты больной? — тихо сказал тот. — А ты бесишь меня. — Я это уже понял, — Лёша повернул голову и неожиданно усмехнулся. Саша усмехнулся в ответ. — Поднялись оба! — гаркнул физрук. — И пошли отсюда, чемпионы. Лёша первым поднялся с пола, резко отряхнул футболку и протянул руку за мячом. Саша встал следом, будто ничего особенного не произошло. Только волосы растрепались сильнее обычного. — Всё, урок окончен! — рявкнул Сергей Викторович. — Мячи на место, потом в раздевалку. И чтоб без цирка. Класс ещё гудел после последнего броска. Кто-то обсуждал момент, кто-то орал, что там был фол, кто-то требовал переигровку. — Я говорил, надо было мне пасовать! Я был открыт! Я — легенда! — Гориллыч носился по залу, размахивая руками. — Ты был у стены, — сухо заметил Фрама. — Это моя тактика. Лёша не слушал. Он шёл к лавке за худи, чувствуя, как ноет плечо после падения. Сзади послышались шаги. — Нормально кидаешь, — спокойно сказал Саша. — Это комплимент? — Лёша обернулся. — Это факт. — Оставь себе. — Как скажешь, — Саша хотел пройти мимо, но Лёша сам не понял зачем остановил его рукой за локоть. — Ты тоже… Нормально играешь, — сказал и тут же пожалел. Нахрена он сейчас это сделал? Саша посмотрел сначала на его руку, потом в глаза. — Ого. Мир перевернулся? — Не обольщайся, — Лёша отпустил его и первым вышел из зала. В раздевалке было душно и шумно. Все переодевались, толкались, спорили о счёте. Гориллыч всё ещё не мог успокоиться. — Я отвечаю, если бы мне дали мяч, мы бы выиграли с разницей в десять! — Мы и так выиграли, идиот, — сказал кто-то с дальней лавки. — Тем более! Лёша сидел, натягивая худи через голову, когда рядом на лавку опустился Саша. Слишком близко. — Мест других нет? — буркнул Лёша. — Есть. Но здесь интереснее. — Смешно. — Я не шутил, — Лёша замер на секунду, потом продолжил завязывать шнурки. — Ты ко всем так лезешь или только ко мне? — Только к тем, кто делает вид, что им всё равно. — Мне реально всё равно, — Лёша резко повернулся к нему. — Тогда почему ты весь урок смотрел только на меня? — на соседней лавке кто-то уронил бутылку. Гориллыч заорал, что это диверсия. Но Лёша слышал только последнюю фразу. Он смотрел на Сашу и не находил, что ответить. — Сам придумал? — наконец бросил он. — Нет. Сам заметил, — Саша поднялся, взял рюкзак и пошёл к выходу. Уже у двери остановился. — Завтра реванш? — Мечтай, — Лёша фыркнул. — Значит, да, — и ушёл. Гориллыч тут же подсел ближе, глаза горят от любопытства. — Братан… Это у вас щас что было? — Закрой рот, — Лёша натянул капюшон и встал. — Я просто спрашиваю! — А я просто предупреждаю. Он вышел в коридор, стараясь выглядеть как обычно. Только внутри почему-то всё ещё шумело сильнее, чем весь спортзал час назад.

***

Следующим уроком было обществознание. Кабинет уже наполовину заполнился. Кто-то списывал домашку у окна, кто-то спорил из-за зарядки. Лёша сел на своё место и уткнулся в телефон. Через минуту рядом с ним прошёл Саша. С ним шла Кая. Она что-то сказала ему вполголоса, и Саша усмехнулся. Потом чуть наклонился к ней, отвечая. Лёша сам не понял, почему поднял глаза именно в этот момент. Кая легко толкнула Сашу плечом. — Да ну тебя. — А ты всё равно смеёшься, — ответил он. — Потому что ты глупый. — Зато красивый, — Кая закатила глаза, но улыбнулась. Илья сел рядом с Ермолаевым у окна. Те сразу начали шептаться, переглядываясь и смеясь над чем-то своим. — Дай ручку, — сказал Илья. — Волшебное слово? — Дай ручку, красавчик. — Господи, Илюш, не при всех, — Ермолаев театрально приложил ладонь к сердцу. — Нормально себя веди, — Илья толкнул его локтем. — Я и веду. Это ты меня провоцируешь. Учительница вошла в класс, и шум начал стихать. — Так, тишина. Открыли тетради. Лёша сделал вид, что пишет дату, но взгляд сам собой уехал вправо. Кая пересела к Саше под предлогом «посмотреть конспект». Он подвинул тетрадь ближе, что-то показал пальцем. Кая наклонилась к нему слишком близко, волосы скользнули по его плечу. — Спасибо, спаситель, — шепнула она. — Обращайся. Лёша сидел рядом с Гориллычем за последней партой и лениво крутил ручку между пальцами. Даня уже минут пять пытался списать домашку у кого-то спереди, вытягивая шею так, будто от этого становился незаметнее. — Ты палишься, как прожектор, — тихо сказал Лёша. — Завидуй молча. — Было бы чему. Учительница что-то объясняла у доски, но класс слушал вполсилы. Кто-то шептался, кто-то листал телефон под партой. Лёша машинально поднял глаза и посмотрел вправо. Там сидели Саша и Кая. Девушка что-то рассказывала ему вполголоса, активно жестикулируя. Потом рассмеялась и легко коснулась его плеча, будто подчёркивая шутку. Саша наклонился к ней ближе, ответил что-то короткое, и она снова улыбнулась. Выглядело это слишком естественно. Будто они знакомы уже сто лет. Лёша отвёл взгляд обратно к тетради. Странно вообще. Парадеев в классе всего ничего, а уже везде свой. С Ильей ржёт и переписывается, с Гориллычем и Фрамой болтает, даже учителя его любят за вечное спокойное лицо. Теперь ещё и Кая возле него крутится.  — Ты чего завис? — Даня ткнул его локтем. — Думаю. — Это опасно, — он усмехнулся. — О том, как некоторые слишком быстро устраиваются. — Кто? — Лёша кивнул в сторону Саши. Даня покосился туда и хмыкнул. — А-а. Ну да. Шустрый. Уже почти девушку себе нашёл. — Да мне всё равно, — сразу бросил Лёша. — Я же ничего не сказал. — Зато подумал. — А ты, смотрю, мысли читаешь. — Твои – легко. Учительница резко обернулась. — Деревяшкин, Фурцев, если обсудили всё важное — может, подключитесь к уроку? — Мы как раз про социальную адаптацию, — невозмутимо сказал Даня. Класс засмеялся. Лёша усмехнулся и снова опустил взгляд, но почему-то через минуту опять посмотрел вправо. Кая всё ещё сидела рядом с Сашей, а тот спокойно что-то ей объяснял, водя пальцем по тетради. И ведь реально — быстро влился. Слишком быстро. Неприятно кольнуло где-то внутри, но не ревностью, нет. Скорее каким-то странным раздражением, которому он сам не мог подобрать название. Будто в его привычной картине мира кто-то переставил мебель без спроса. Парадеев месяца два назад. Чужой. Новый. Такие обычно сначала молчат, присматриваются, держатся отдельно. А этот — нет. Вошёл так, будто дверь для него давно была открыта и его все ждали. Как у него это получается вообще? Лёша сам не заметил, как сильнее сжал ручку. Ему никогда не приходилось «вливаться». Он здесь был своим с детства. Его знали, к нему привыкли, под него подстраивались и его уважали, что самое главное. Он мог зайти в любой кабинет, в любую компанию, и никто не спросил бы, кто он такой. А Парадеев пришёл с нуля. И занял место так спокойно, будто оно всегда принадлежало ему. Плевать ему должно было быть. Какая разница, с кем сидит Парадеев, кто ему улыбается, кто его трогает за плечо? Но почему-то разница была. Не потому, что Кая. Не потому, что девушка. А потому, что Саша везде чувствовал себя уверенно. Будто всё вокруг легко складывалось в его пользу. А Лёшу это задевало сильнее, чем он хотел признать. Он снова посмотрел вправо. Саша что-то объяснял Кае, слегка наклонившись к её тетради. Спокойный. Собранный. Как всегда. Лёша нахмурился и уткнулся в свою страницу. Слишком много внимания он уделяет человеку, который его вообще не касается.

***

После последнего урока весь класс согнали в актовый зал. Фестиваль приближался, и школа внезапно решила, что одиннадцатый «Б» — это команда профессионалов, способная за пять дней организовать мероприятие с нуля. Актовый зал встретил их пылью, запахом старых штор и вечным ощущением, будто здесь всё сломается, если дотронуться не туда, шуршанием пакетов с украшениями, обрывками музыки, чьими-то криками с разных сторон и ощущением, что времени опять катастрофически мало. Илья уже сидел у звукового пульта, сосредоточенно щёлкая кнопками. — Если кто-то ещё раз тронет мой провод — останется без праздника, — предупредил он. — Ты звучишь как злодей, — заметил Ермолаев, снимая всё на телефон. — А ты выключи камеру, пока я тебе звук не убрал. Ермолаев только довольно ухмыльнулся и продолжил ходить по залу в роли оператора, комментируя всё подряд: — Мы на месте событий. Атмосфера напряжённая. Люди работают на износ. Куда смотрят учителя? — Исчезни, — бросил Кокошка, сидя на краю сцены с листами и списками участников. Рядом с ним Влад Раговский что-то отмечал в тетради. — Девочки, вы сдали музыку? — Сдали! — крикнула Ира со сцены. — Между номерами ставим нормальную музыку, без ваших страданий, — Костя у стены собирал плейлист, подключившись к колонке. — Тогда тебя первого снимут, — сказал Ярик, таская коробку с гирляндами. Гориллыч тем временем тащил тяжёлую декорацию к сцене и стонал так, будто на нём держалась вся школа. — Я что, грузчиком устроился на пол ставки? — Ты шкаф на ножках, двигай давай, — крикнул Анчик. На сцене девочки репетировали танец. Ира стояла впереди, считала движения и поправляла кого-то из подруг. — Не туда шаг! С другой ноги! Музыка снова оборвалась. — Илья! — закричали сразу несколько голосов. — Это не я! Это техника старая! — возмутился тот. — Это ты старая техника, — пробормотал Ермолаев, снимая реакцию. Лёша, Ярик, Анчик и Даня Лазарев занимались украшением сцены. Лёша стоял на стремянке и пытался закрепить гирлянду над занавесом. — Подай скотч! — он крикнул и посмотрео вниз, на Даню. — Какой? — снизу спросил Лазарев. — Нормальный! — Очень конкретно, — Даня возмутился и отвернулся, роясь в коробке с разными инструментами. — Ну давай любой. Рядом Саша возился с колонками и проводами. Спокойно, без суеты, будто родился в этом актовом зале. Он что-то подключил, выпрямился, проверил микрофон. — Раз, два. Проверка, — его голос эхом разнёсся по залу. — О, микрофон! — тут же оживился Влад Куертов, выхватывая его. — Дамы и господа, сегодня на сцене легендарный… — Верни, — спокойно сказал Саша. — Жестокий ты человек. Лёша сверху невольно усмехнулся. Потом стремянка качнулась. — Блин. Саша сразу оказался рядом, придержал лестницу рукой. — Аккуратнее. — Без тебя знаю, — он отвернулся, не желая сталкиваться с ним взглядом. — Тогда почему падаешь? — Я не падаю. — Пока что. Лёша закатил глаза и продолжил цеплять гирлянду, чувствуя, как почему-то раздражает даже спокойный тон Саши. Хотя, если честно, раздражало уже не это. Раздражало, что тот и здесь успел стать своим. Уже общается со всеми, шутит, помогает, будто учился с ними сто лет. Ни напряжения, ни неловкости. Лёша спрыгнул со стремянки. — Держи тут, — бросил он. Саша молча взял конец гирлянды. — Командуешь уверенно. — Кто-то же должен. — Конечно. Они пару секунд смотрели друг на друга, потом Ермолаев радостно сунул телефон между ними. — О, пацаны, отличный кадр. Напряжение. Химия. Драма. — Уйди отсюда, — сказал Лёша. — С удовольствием, но сначала панорама. По залу снова заиграла музыка, девочки начали сначала, Гориллыч что-то уронил, Кокошка кричал из-за списков. Обычный школьный бардак. И почему-то в этом шуме Лёше было неожиданно нормально.

***

Когда подготовку наконец свернули, на улице уже начинало темнеть. Школьный двор был серым после дневной мороси, асфальт блестел под фонарями, а воздух пах холодом и мокрыми листьями. Из дверей школы высыпался весь одиннадцатый «Б» — шумный, уставший, но почему-то довольный собой после нескольких часов хаоса. Девочки шли впереди отдельной кучкой, громко что-то обсуждая и смеясь. Ермолаев первым сунул руки в карманы и бодро ускорился. — Ну что, дамы, вас проводить? Мы как раз свободные, красивые и джентльмены. — Особенно красивые, — добавил Илья. — Особенно свободные, — хмыкнул Гориллыч. — Поздно спохватились. Мы в кафешку идём, — Наташа обернулась на ходу. — Всем составом, — сказала Кая. — Без вас, если что, — уточнила Каролина. — Это жестоко, — Влад Куертов приложил ладонь к сердцу. — Это заслуженно, — бросила Кая и, усмехнувшись, пошла дальше. Саша шёл рядом с девочками ещё пару шагов, что-то сказал им, потом остановился и вернулся к пацанам. Лёша это заметил, но ничего не сказал. — Нас отвергли, братва, — трагично объявил Ермолаев. — Тебя отвергли ещё при рождении, — ответил Даня. — Завидуй молча. — Куда теперь? — спросил Ярик. — Куда обычно, — сказал Лёша. И никто даже не уточнял куда. Через пять минут они уже сидели у гаражей за школой: кто на старой бетонной плите, кто на корточках, как настоящая гопота, кто на перевёрнутом ящике, кто просто прислонившись к стене. Это место было их уже давно: облезлая надпись на железных воротах, куча окурков в углу, кривой фонарь рядом и ощущение, что здесь можно спокойно быть собой. Гориллыч сразу достал чипсы неизвестно откуда. — Я подготовился к культурному вечеру. — Ты всегда готов пожрать, — сказал Илья. — Я набираю массу. — Пацаны, тут Лазарев выглядит как человек, который понял бессмысленность жизни, — Ермолаев продолжал листать отснятые за день видео. — Удали нахрен, — лениво отозвался тот. — Никогда. Ты тут загадочный, я оставлю. Пошёл обычный трёп обо всём сразу. О том, что фестиваль наверняка превратится в цирк. О том, что классная опять сорвётся на Деревяшкина. О том, как физрук смотрел сегодня на них после баскетбола, будто хотел уволиться. О новой игре, в которую пацаны рубились сегодня ночью. О том, кто тупее: завуч или историчка. Они перебивали друг друга, ржали, спорили, толкались плечами. Кто-то курил, кто-то просто сидел, уткнувшись в телефон, и всё равно слушал остальных. Лёша молчал больше обычного. Сидел чуть в стороне на бетонной плите, локти на коленях, и слушал этот знакомый шум. Голоса, маты, смех, тупые шутки и споры ни о чём. Всё это было настолько привычным, что он редко вообще задумывался об этом. Но сейчас почему-то задумался. Ему было по-настоящему хорошо. Не потому, что день удался. Не потому, что уроков больше нет. Не потому, что завтра, может, будет легче. А просто потому, что они рядом. Эти идиоты, которых он каждый день посылает, с которыми ругается, орёт, смеётся, дерётся за мяч, спорит из-за любой мелочи. Ермолаев со своими вечными приколами. Илья, который знает о нем всё. Гориллыч, шумный и нелепый. Даня с тупыми комментариями и шутками. Ярик, Анчик, Лазарев, остальные. Он правда считал их своими. Не «одноклассниками», не «компанией», не людьми, с которыми просто удобно тусоваться после школы. Друзьями. Настоящими. И, наверное, только рядом с ними Лёша мог быть таким, какой есть: злым, громким, раздражённым, весёлым, молчаливым, любым. Без необходимости что-то изображать. — Ты чего завис? — Даня ткнул его ногой. — Думаю. — Опять опасно. — Завались, — Лёша усмехнулся. — Во, ожил. Рядом Ермолаев уже ржал над очередным видео, Илья спорил с Гориллычем, кто тупее, а Куертов рассказывал, как он «взорвёт сцену» на фестивале. Лёша посмотрел на них и вдруг понял простую вещь: какой бы хернёй ни была школа, эти вечера всё окупали.

***

В это же время девочки сидели в своей привычной кафешке через два квартала от школы. За окном уже темнело, по стеклу тянулись капли, внутри было тепло, пахло кофе и сладкой выпечкой. Они заняли столик у окна и сразу заговорили все одновременно. Ира размешивала латте трубочкой, Каролина ковыряла чизкейк, Наташа листала что-то в телефоне, Кая сидела, поджав под себя ногу, а две Ани спорили, кто сегодня больше устал. — Я вообще не чувствую спину после репетиции, — пожаловалась Аня Чернюк. — Потому что ты делала всё спустя рукава, — сказала Аня Вишвенкова. — Неправда. — Правда. — Девочки, вы даже спорите одинаково, — вздохнула Наташа. Все засмеялись. — Фестиваль будет ужасом, — заявила Каролина. — Мы ещё ничего толком не сделали, а уже все устали. — Не все, — Ира усмехнулась. — Андрей сегодня носился как заведённый со своими списками. — Потому что он ответственный, не то, что некоторые, — с лёгкой гордостью сказала она. — Потому что ты на него смотришь, и он старается, — заметила Наташа. Ира закатила глаза, но улыбнулась. — Ага, конечно. — Кокошка милый, — сказала Кая. — Он твой типаж? — сразу оживилась Каролина. Ира прищурила глаза. — Нет. Просто милый. — А твой типаж у нас кто? — хитро спросила Наташа. — Не знаю, о чём ты, — Кая отпила кофе и сделала вид, что не поняла. — Конечно, — протянула Каролина. — Особенно после того, как ты весь день крутилась возле Парадеева. — Я не крутилась. — Ты поправила ему воротник, — напомнила Ира. — И трогала за плечо, — добавила Наташа. — И смеялась над всем, что он говорил, даже когда не смешно, — добила Каролина. — Он просто нормальный, — Кая фыркнула. — О-о-о, «нормальный», — передразнила Аня Чернюк. — Всё ясно. — Он красивый, спокойный и не душный, — пожала плечами Кая. — Что вам ещё надо? — Признание записали, — сказала Наташа. Кая только улыбнулась в кружку. — А Лёша сегодня на него смотрел весь урок, — вдруг вставила Ира. За столом сразу стало веселее. — В смысле? — оживилась Каролина. — В прямом. Как будто думал, как убить. — Это его стандартный взгляд, — заметила Аня Вишвенкова. — Нет, там было другое, — Ира хитро улыбнулась. — Не начинай, — сказала Кая, но тоже засмеялась. Имя Лёши моментально оживило обеих Ань. — Кстати, он сегодня нормально выглядел, — бросила Чернюк. — Он всегда нормально выглядит, ничего нового, — тут же сказала Вишвенкова. — Не всегда. — Всегда. — Когда бесится — особенно. — Ты так говоришь, будто до сих пор наблюдаешь. — А ты будто нет. — Девочки, пожалуйста, — простонала Наташа. — Не открывайте этот сезон снова. — Вы как две вдовы одного очень странного человека, — Каролина прыснула в чашку. — Очень наглого странного человека, — уточнила Чернюк. — Очень самовлюблённого, — добавила Вишвенкова. — Очень красивого, — пробормотала Ира. Обе Ани одновременно повернулись к ней. — Чего? — Стол взорвался смехом. — Я просто объективна! — защищалась Ира. — Передай это Андрею, — сквозь смех сказала Наташа. Ира покраснела. Разговор снова перескочил на учителей. На историчку, которая говорит так тихо, будто сама себе. На физрука, который орёт даже когда хвалит мальчиков. На завуча, которая появляется из ниоткуда. На то, как Ермолаев снимает всех подряд и когда-нибудь точно получит телефон по голове. Каролина отпила кофе и как будто между делом сказала: — Кстати… Илья наконец-то перестал на меня смотреть. — С чего ты взяла? — Наташа сразу подняла глаза. — Да с того. Раньше вечно взгляд ловила. На переменах, в коридоре, в классе. А сейчас вообще ноль внимания. — Тяжело тебе, наверное, — сухо сказала Аня Вишвенкова. — Да иди ты. Я просто заметила. — Конечно-конечно, — усмехнулась Ира. — Может, отпустило человека, — Кая подалась вперёд. — Или поумнел, — добавила Чернюк. — Или ослеп, — сказала Наташа. Стол снова засмеялся. — Нет, серьёзно, — продолжила Каролина. — Он будто переключился вообще. Постоянно теперь с Ермолаевым ходит. На переменах вместе, после уроков вместе, на репетиции рядом сидят. — Да они как два придурка из ситкома, — сказала Ира. — Один снимает, второй умничает, — добавила Наташа. Снова смех. Потом разговор плавно ушёл к Саше, Лёше, фестивалю и тому, кто с кем опять поругался. Несмотря на вечные подколы, споры и мелкие сцены, они все правда были подругами. Даже две Ани — Чернюк и Вишвенкова, которые с упрямством мирового масштаба продолжали соревноваться за внимание Лёши, будто это был отдельный школьный чемпионат. Они могли закатывать глаза друг на друга, спорить из-за любой фразы, язвить и делать вид, что терпеть не могут соперницу. Остальные давно привыкли к их странной войне и уже не воспринимали всерьёз. Ира могла ругаться с Каролиной пять минут назад, а через десять уже поправлять ей стрелки в туалете. Кая делала вид, что ей всё равно на чужие драмы, но всегда первой замечала, если кто-то грустный. Наташа всех мирила, слушала каждого и каким-то чудом знала обо всех больше, чем сами о себе. Каролина могла язвить громче всех, но если кому-то нужна была помощь — приезжала первой. Обе Ани шумели больше остальных, зато и любили так же шумно. Они все были разные, иногда слишком разные. Громкие и тихие. Спокойные и вспыльчивые. Упрямые, ранимые, смешные, сложные. Но друг друга они всё равно любили. По-своему, иногда криво, иногда через шутки, иногда через ссоры, но по-настоящему. Они делились косметикой, одеждой, секретами, домашкой, наушниками, последней жвачкой и последними нервами. Могли час спорить из-за ерунды, а потом вместе идти провожать одну домой. Могли не разговаривать день — и на следующий снова сидеть за одним столом, будто ничего не было. И больше всего они любили вот такие вечера. Когда после школы можно завалиться в любимую кафешку, снять куртки, закинуть сумки под стол и болтать обо всём подряд. Смеяться так, что на них оборачивались другие столики. Перебивать друг друга. Фотографироваться по сто раз и потом выкладывать это, чтобы все видели.  В такие моменты каждая чувствовала простую вещь: она не одна. И, наверное, именно это было самым ценным.