Тараканьи бега

Родители Ильи уехали на дачу до воскресенья. Квартира была пустой, тёплой и тихой — настолько, что слышно было, как в трубах шумит вода. Фрама пришёл без звонка, просто написал «открывай» и через минуту уже стоял в прихожей, стягивая кроссовки. — Голодный, — сказал он вместо приветствия. — Как обычно, — Илья кивнул в сторону кухни. — Холодильник знаешь где. Саша прошёл на кухню привычной траекторией — мимо коридора, мимо двери в Илюхину комнату, мимо вечно скрипящего стула, который его отец так и не починил. Илья шёл следом, засунув руки в карманы домашних штанов. Саша открыл холодильник, постоял несколько секунд, изучая содержимое, потом достал сыр, колбасу, банку какого-то соуса.  — Ты умеешь готовить? — спросил Илья, усаживаясь на подоконник. — Нет, — Саша уже рылся в шкафчиках, вытаскивая тарелки. — А ты? — Тоже нет. — Значит, будем есть то, что не требует готовки. Илья усмехнулся. Фрама поставил тарелки на стол, достал нож, начал резать колбасу — крупными, неровными кусками, как будто ему было лень. Илья смотрел на его руки. Пальцы длинные, спокойные. Даже когда он делал что-то грубо — это выглядело как-то… По-своему правильно. — Чего уставился? — Саша поднял взгляд. — Ничего, — Илья отвернулся к окну. Во дворе было серо и пусто. Где-то лаяла собака. На столе появились две кружки, чайник вскипел. Фрама открыл шкафчик над плитой — и замер. — О, подгон, — сказал он. На полке стояла пачка печенья «Юбилейное». Та самая, в жёлто-коричневой обёртке, которую они покупали будучи мелкими, когда ходили в «Пятёрочку» после школы и ели это печенье на лавочке, запивая газировкой из одного горла. Тогда всё было проще. Или казалось, что проще. Саша достал пачку, взвесил на ладони. — До сих пор покупаешь? — Мама покупает, — Илья пожал плечами. — Но да. Каждый раз. Я не просил. Она просто знает. — Что знает? — Саша посмотрел на него. Дольше, чем обычно. — Что это наше любимое. Повисла пауза. Фрама открыл пачку, достал одно печенье, откусил ровно половину. Вторую половину молча протянул Илье. Тот взял. Их пальцы почти не коснулись — но Илья почувствовал тепло. Они жевали молча. «Юбилейное» было дурацким, суховатым, слишком сладким. Но это был их вкус. Начальная школа. Лавочка. Газировка. И ощущение, что мир ещё не начал задавать вопросы. — Помнишь, — сказал Фрама, прожевав, — ты тогда спросил, не хочу ли я попробовать твоё печенье. А я сказал, что хочу. Потом ты дал мне целую пачку и сказал, что я могу забрать всё. — Ты забрал, — усмехнулся Илья. — Я взял одну. Остальное тебе вернул на следующий день. — Ты вернул надкусанное. — Это был мой жест доверия, — серьёзно сказал Саша. — Я показывал, что мне не жалко с тобой делиться. Илья засмеялся — негромко, почти беззвучно, больше носом, чем ртом. Потом затих. Потому что они оба знали: это никогда не было про печенье. Фрама посмотрел на него из-за стола. Чайник уже вскипел, но никто не вставал заваривать. — Илюх, — сказал Саша тихо. — М-м? — Ты когда-нибудь думал… Почему мы до сих пор дружим? Илья не ответил сразу. Он знал ответ. Но вслух он звучал слишком громко для этой тихой, тёплой квартиры, где даже трубы затихли, будто прислушиваясь. — Не дружим, — сказал он наконец. — Уже давно нет. Саша медленно кивнул. Не удивился. Не спросил «а что тогда?». Потому что он и сам знал. — Я тоже так думаю, — тихо ответил он. Тишина стала другой. Не пустой. Наполненной. Саша встал, обошёл стол, сел на подоконник рядом с Ильёй. Плечо к плечу. Колени почти касались. Фрама снова достал печенье — на этот раз не надкусывая, а просто держа в пальцах. — Хочешь? — спросил он. — Хочу, — Илья посмотрел на него. Уголки губ чуть дрогнули. Саша не протянул ему печенье. Он сам поднёс его к его губам. Илья откусил. Медленно. Глядя ему в глаза. Саша не отвёл взгляд. — Я не умею говорить такие вещи, — сказал Илья почти шёпотом. — Я знаю, Илюш, — ответил Саша. — Но ты всё равно понимаешь. — Понимаю. Илья взял пачку из его рук, положил на подоконник. Потом накрыл его пальцы своей ладонью. Просто, без игры. Так же, как тогда, в начальной школе, только сейчас это было по-другому. И оба знали — по-другому. — Мне не страшно, — сказал Илья. И сам удивился, что это правда. — Мне тоже, — ответил Саша с улыбкой. И подумал: «С тобой мне никогда не страшно». Они не целовались. Не говорили «люблю». Они просто сидели плечом к плечу, держались за руки и ели это дурацкое печенье «Юбилейное», которое мама Ильи всё ещё покупала, хотя он уже давно не просил. И этого было достаточно. Пока что.

***

На следующий день в школе Лёша не пошёл на обед. Сказал себе, что не голоден. Сказал себе, что надо домашку доделать. Сказал бы себе что угодно, лишь бы не спускаться в столовую, где Саша обычно сидит у окна, а Кая или пацаны рядом, и они смеются над чем-то своим, и всё выглядит так, обыденно, так правильно. Лёша сидел в классе. Один. Стулья задвинуты, доска наполовину стёрта, за окном — серое небо без просвета. Он смотрел в стену перед собой, но не видел её. Мыслей не было. То есть они были, но такие, которые нельзя озвучивать. Отрывистые. Тупые. Как будто внутри кто-то быстро-быстро переключает каналы, и ни на одном нет ничего, кроме помех. Он не заметил, как в класс кто-то вошёл. — Ты чего тут сидишь? — голос ворвался резко, слишком громко для пустого кабинета. Лёша дёрнул плечом, повернул голову. Илья стоял в дверях. Рюкзак на одном плече, рука в кармане, взгляд спокойный, равнодушный почти. Как будто он просто проходил мимо и случайно заглянул. — Отдыхаю, — ответил Лёша. Голос прозвучал глухо. Не своё. — Один? — Илья чуть наклонил голову. Посмотрел на него дольше, чем нужно для случайного разговора. — С тобой, получается. Илья не ушёл. Он сделал пару шагов в класс, сел на парту напротив, положив ноги на стул. Свободно. Нагловато. Но без вызова. Просто, как будто ему всё равно, что Лёша ему скажет. — Парадеев искал тебя, — сказал Илья. Лёша внутренне напрягся. Фамилия сработала как триггер. — Зачем? — Откуда я знаю? — Илья пожал плечом. — Вы же, вроде нормально общаться начали, нет? — Ага, — Лёша криво усмехнулся. — Нормально. Илья посмотрел на него. Внимательно. С той спокойной прямотой, от которой обычно хочется отвести взгляд. Но Лёша не отвёл. Слишком устал. — Ты сегодня странный, что-то случилось? — сказал Илья. — Все ко мне с этим словом приходят, — Лёша фыркнул. — Может, потому что ты реально странный? — Илья не улыбнулся. Не давил. Просто констатировал факт. Лёша сжал челюсть. Хотел сказать что-то резкое, чтобы он отвалил, но слова не сложились. Он чувствовал, как внутри копится какая-то тяжесть. Не злость. Раздражение на самого себя. — А вы с Фрамой… — начал Лёша и замолчал. Потому что не знал, как закончить. Илья поднял бровь. Ни удивления. Ни паники. Ни даже любопытства особого. Просто — приглашение договорить. — Что мы с Фрамой? — спросил Илья. Лёша посмотрел на него. Внутри всё замерло. Сейчас можно было сказать. Просто спросить. И этот вопрос висел между ними уже два дня, тяжёлый, липкий, невыносимый. Лёша открыл рот. — Ничего, — сказал он. — Забей. Илья кивнул. Не поверил, конечно. Но не стал давить. — Ладно, — ответил он и встал. — Если что, мы в курилке. Он пошёл к двери, не спеша, и на пороге задержался. Обернулся через плечо. — Илья, — тот остановился. — Ты… Тебе не страшно? Вопрос прозвучал глупо. Слишком открыто. Слишком по-детски. Лёша сам поморщился, но назад уже не забрать. Илья посмотрел на него. Секунду. Другую. Потом медленно усмехнулся — не зло, не насмешливо, а как-то… Понимающе. — Было, — сказал он. — Перестало. — И как ты понял, что… Ну… — Лёша сглотнул. Он не договорил. Илья его перебил, но мягко: — Никак. Просто понял, что мне важнее, чтобы он был рядом, чем то, что обо мне подумают, — Илья на секунду замолчал, посмотрел куда-то в сторону двери. — Остальное казалось просто шумом. Лёша не ответил. Он просто сидел и смотрел в пол. Илья ушёл. Шаги его затихли в коридоре. А Лёша остался сидеть в пустом классе, слушая, как гудит что-то внутри — не в голове, в груди. И это «что-то» перестало быть просто шумом. После разговора с Ильей Лёша не пошёл в курилку. Он вышел из школы через чёрный ход, туда, где мусорные баки и старые качели, которые уже никто не чинит. Руки дрожали. Не сильно, но заметно. Он ненавидел это. Не Илью. Не Фраму. Не Сашу. Именно эту дрожь. Потому что она была не от холода и не от голода. От того, что внутри всё сжалось в комок, а потом резко отпустило — и теперь этот комок где-то под рёбрами, и не выдохнуть нормально. Что сказал Илья? «Понял, что мне важнее, чтобы он был рядом». Лёша выпустил дым, глядя в серое небо.  А если я не хочу, чтобы он был рядом? Если я хочу, чтобы всё оставалось как раньше: я, он, нормально, без этих взглядов, без этого давления, без этой тупой тяжести, когда он просто смотрит, а я уже чувствую, что падаю?  Он затянулся глубже. Горло обожгло. Потому что враньё. Всё это враньё. Он хочет. Он хочет, чтобы Саша был рядом. Только не так, как раньше — орать, огрызаться на него. Теперь он хочет по-другому. И сам не знает, как это сформулировать. Боязно. Страшно — не то слово. Там внутри не страх, а… Ничего. Пустота, в которой нет опоры. Ни одного «правильного» варианта. Только вопрос, который он задал Илье, и ответ, который теперь не выкинуть из головы. Лёша раздавил сигарету о цемент, затушил, отбросил в сторону. Сидел, смотрел на свои руки. Они лежали на коленях, расслабленные, чужие. Как будто не его. Он вдруг подумал: а что, если Саша сейчас один? Где он? С Каей, наверное. Сидят где-нибудь в столовой, пьют чай, она смеётся. Лёша сжал пальцы в кулак. Сильно. До хруста. Боль отозвалась в плече, но он не обратил внимания. Потому что внутри было больнее. И самое тупое — он не мог даже сказать, что именно болит. Не ревность. Не обида. Просто... Желание, чтобы Саша смотрел на него.  А оно нормально? Лёша поднял голову. Вдохнул сырой воздух. В горле комок. Глаза сухие, но ноздри щиплет, как будто вот-вот. — Дебил, — сказал он себе вслух. Хрипло. — Ты просто дебил. И сам не понял, кого он имел в виду: себя, Сашу или эту ситуацию, в которой он оказался без карты, без фонаря и без понятия, где выход.

***

После уроков спортзал почти вымер. Не пустой до конца — где-то в дальнем углу ещё гремели мячи, из раздевалки доносился чей-то смех, вода шумела в душевых, — но всё это звучало уже глухо, будто через стену. День заканчивался. Школа медленно выдыхалась изнутри. Половина ламп под потолком была выключена, и зал распадался на полосы света и тени. Воздух пах резиной, пылью, мокрыми футболками и холодом от приоткрытого окна возле трибун. Сквозняк лениво шевелил сетку ворот. Лёша сидел на скамейке у стены, чуть сгорбившись, широко расставив ноги. Рюкзак валялся рядом. На полу — бутылка воды и смятый бинт. Костяшки снова разбиты. Не критично. Просто кожа содрана, пальцы неприятно тянуло при движении. На недавней тренировке ничего не получалось, поэтому захотелось выпустить пар. Тогда было похуй. Сейчас раздражало. Он медленно наматывал бинт на ладонь одной рукой, зубами подтягивая ткань, но выходило криво. Бинт всё время съезжал. — Сука… — тихо выдохнул он себе под нос. Руки были холодные. И почему-то слегка дрожали. Хотя после драки адреналин уже давно должен был отпустить. Он раздражённо потянул бинт сильнее. В этот момент дверь раздевалки скрипнула. Лёша автоматически поднял взгляд и сразу пожалел. Саша. Он стоял возле выхода, разговаривая с физруком. Спокойно слушал, иногда кивал. Рукава толстовки закатаны до локтей, волосы после душа чуть влажные. Обычный. Нормальный. И именно это вдруг зацепило сильнее всего. Потому что Лёша в последнее время рядом с ним сам себя нормальным не чувствовал вообще. Саша что-то коротко ответил физруку, усмехнулся уголком губ и пошёл обратно через зал. В его сторону. Лёша сразу отвёл взгляд, делая вид, что занят бинтом. Слишком демонстративно. Он чувствовал приближающиеся шаги даже через гул спортзала. Спокойные. Неторопливые. Саша никогда не суетился. — Ты домой? — спросил он, остановившись рядом. Голос прозвучал близко. Слишком. Лёша фыркнул, не поднимая головы. — Нет, блять. Ночевать тут буду, — обычно после такого люди либо ржали, либо начинали огрызаться в ответ. Саша просто кивнул. — Понял, — и не ушёл. Вот это и выбило сразу. Лёша медленно поднял взгляд. Саша стоял рядом со скамейкой, засунув руки в карманы толстовки. Спокойный. Будто ему нормально просто находиться здесь в тишине. Не давить. Не лезть. Просто быть рядом.  Вода где-то в душевых продолжала капать с одинаковым интервалом. Лёша снова уставился на бинт. — Чё ещё? — бросил он чуть грубее, чем хотел. — Ничего. И снова тишина. Тяжёлая. Та, в которой слишком хорошо начинаешь слышать себя, свое сердце и все свои мысли. Лёша раздражённо попытался затянуть бинт одной рукой. Ткань перекрутилась. Он выругался себе под нос. Саша молча смотрел несколько секунд. Потом шагнул ближе. — Дай сюда. — Чего? — Лёша нахмурился. — Бинт. — Я сам. — Лёш, — спокойно. Без приказа. Без насмешки. Просто по имени. И вот это было странно. Потому что внутри не появилось привычного желания спорить до конца. Наоборот.  Он почему-то реально замолчал. Посмотрел на свою руку. Потом на Сашу. И отдал бинт. Сам не понимая, какого хуя вообще это делает. Саша сел напротив. Очень близко — потому что скамейка узкая, а места вокруг почти нет. Колени почти касаются. Лёша почувствовал это сразу. Слишком сразу. Саша аккуратно взял его ладонь в свои руки. И всё. Ничего особенного. Просто чужие пальцы на коже. Но внутри у Лёши будто что-то коротнуло. Мгновенно. Саша держал его руку спокойно и уверенно, как будто делал это уже сто раз. Большим пальцем придерживал запястье, другой рукой медленно расправлял бинт. Пальцы тёплые. У Лёши наоборот ледяные. И контраст ощущался слишком сильно. Он вдруг перестал нормально слышать спортзал. Шум как будто отодвинулся куда-то далеко. Остались только тёплые пальцы на его коже, скрип бинта и Саша напротив. Слишком близко. Лёша опустил взгляд вниз. На его руки. Длинные пальцы, вены под кожей. Он поймал себя на том, что смотрит слишком долго. Саша чуть подтянул бинт. Аккуратно. Не дёргая. Будто боялся сделать больно. — Почему ты так себя мучаешь? — спросил он тихо, не поднимая глаз. Сам не понял, про что он: про тренировки или его состояние. — Как? — Лёша нервно усмехнулся. — Как будто тебе вообще похуй, сломаешь руку или нет. — Ну не сломал же, —  Саша хмыкнул едва заметно. И продолжил мотать бинт. Медленно. Сосредоточенно.  Лёша вдруг заметил, что у него ресницы длиннее, чем казалось раньше. И тут же мысленно выругался на себя. Какого хуя вообще? Он резко отвёл взгляд в сторону. Но это не помогло. Потому что теперь он слишком чувствовал расстояние между ними. Точнее — его отсутствие. Саша был близко настолько, что Лёша чувствовал слабый запах его куртки. Что-то холодное, смешанное с порошком и мятной жвачкой. Абсолютно обычный запах. Но от него почему-то становилось ещё хуже. Саша затянул бинт чуть туже. — Больно? — и голос прозвучал прямо рядом. Лёша поднял взгляд автоматически. И завис. Потому что Саша тоже смотрел на него. Спокойно. Без насмешки. Просто внимательно. И вблизи он вдруг оказался слишком красивым. Не в каком-то «нормальном» смысле. Хуже. Линия шеи. Влажные волосы. Ресницы. Губы, чуть приоткрытые во время дыхания. Всё стало слишком заметным. Слишком реальным. У Лёши внутри резко потяжелело. Будто сердце сначала пропустило удар, а потом ебануло сразу слишком сильно. Он даже не сразу понял, что молчит уже несколько секунд. Саша слегка нахмурился. — Лёш? — и вот это добило окончательно. Потому что голос был мягкий. Потому что взгляд прямой. Потому что чужие пальцы всё ещё держали его руку. — Н-нормально, — резко ответил Лёша. Слишком быстро. Почти дёргано. Саша продолжал смотреть ещё секунду. Потом тихо сказал: — Ты какой-то странный. И всё. Будто внутри что-то лопнуло. Лёша резко выдернул руку обратно. Слишком резко. Бинт тут же перекосился. — Да заебали вы все с этим, — выдохнул он нервно, вставая со скамейки. Рюкзак чуть не упал на пол, когда он схватил его. Движения сразу стали дёргаными. Неаккуратными. Саша поднял голову снизу вверх. — С чем? — «Странный», «Другой». Хуй знает какой ещё. Сколько уже можно? Лёша закинул рюкзак на плечо слишком резко. Лямка больно врезалась в плечо, но это даже помогло немного прийти в себя. Физическая боль была понятнее. Саша медленно встал тоже. Без спешки. Он смотрел внимательно, но не пытался остановить. — Я же не говорил, что это плохо. И вот это оказалось самым страшным. Потому что паника у Лёши была уже не от Саши. От себя. От того, как сердце билось, пока тот держал его руку. От того, что он смотрел на его губы. От того, что ему не хотелось, чтобы Саша отпускал. Лёша почувствовал, как внутри всё резко сжимается. Он почти развернулся к двери. Почти ушёл. Но в этот момент Саша вдруг сказал: — Лёш, — он остановился. Медленно обернулся через плечо. Саша стоял посреди полупустого спортзала, засунув одну руку в карман толстовки. И смотрел прямо на него. Спокойно. Слишком спокойно. — Ты покраснел. Тишина. Абсолютная. Даже капающая вода будто исчезла. Лёша замер. И в эту секунду его буквально прошибло осознанием. Потому что Саша сказал это не насмешливо. Не чтобы подъебать. Он просто заметил. А значит, всё это было видно. Сердце ударило куда-то в горло. Лёша резко отвернулся. — Мне надо идти, прости. Пока, — выдохнул он почти сорвано. И вышел из спортзала слишком быстро. Почти сбежал. А Саша остался стоять внутри. Несколько секунд он просто смотрел на закрывшуюся дверь. Потом медленно опустил взгляд на бинт, который Лёша так и не домотал нормально. И впервые за всё это время внутри у него тоже что-то сдвинулось. Потому что он понял: Лёша испугался не его.

Себя рядом с ним.

***

Лёша шёл по улице, не разбирая дороги. Ноги несли его куда-то в сторону парка, но он не заметил, когда свернул. В голове было пусто. Не в смысле «ни одной мысли». А в смысле «там что-то сломалось, и теперь не включить обратно». Он сел на скамейку. Рюкзак свалился под ноги. Лёша смотрел в землю, на плитку, на трещины в асфальте, на какого-то голубя, который подошёл слишком близко, но ему было всё равно. Илья в том коридоре смеялся. Настоящим смехом. Не тем ленивым, каким он отделывался от всех, включая Лёшу. А другим. Тихим, доверчивым. Как будто он разрешил Фраме смотреть на него без брони. А Саша… Саша держал его за руку. Не для того, чтобы согреть. Не «случайно». А потому, что хотел. И не отпускал. Как будто это было самое обычное дело на свете. Лёша сжал собственные пальцы в кулак. Потом разжал. Потом снова сжал. Он не понимал, почему это так сильно на него действует. Почему у него пересохло во рту. Почему в груди — не боль, а какая-то странная, гулкая пустота, но приятная. Он не гомофоб. Он никогда не шутил про «голубых». Ему было всё равно на то, кого кто любит. По крайней мере, он так думал. А теперь оказалось, что «всё равно» — это когда речь идёт про абстрактных людей. А когда Илья, который всегда казался ему… Ну, как Илья. Которого он знал одиннадцать лет. И Фрама, вечно над всем усмехающийся. Они вдруг стали не «абстрактными». Они стали настоящими. И их настоящая нежность ударила больнее, чем любая грубость или драка. — Да что ж вы… — прошептал Лёша в пустоту. Он не договорил. Телефон завибрировал. Он достал его, ещё не видя экрана, просто по привычке. Paradeev1ch: Точно всё хорошо?  Лёша смотрел на эти слова. «Всё хорошо?». Обычная фраза. Но сегодня она звучала иначе. Потому что Лёша вдруг понял: Саша никогда не говорил ему таких вещей, как Илья Фраме. Не потому, что не чувствовал. А потому, что они оба привыкли прятаться за «нормальностью». А что, если не надо прятаться? Лёша выключил экран резко, как будто обжёгся. — Нет, — сказал он вслух. — Это не про меня. Голубь испугался и улетел. Он сидел на скамейке ещё долго — пока пальцы не закоченели и в кармане снова не завибрировал телефон. На этот раз он не стал проверять. Встал, подхватил рюкзак, пошёл домой. Мысли не ушли. Они остались с ним, тяжёлые и колючие, как то печенье, которое он однажды попробовал у Ильи и подавился. Его тогда напоили чаем. Сейчас напоить было некому. И он шёл один, чувствуя, как внутри что-то потихоньку, но необратимо меняется. Он не знал, страшно ему или нет. Он знал только одно: он больше никогда не сможет смотреть на Илью и Фраму как раньше. И на Сашу — тоже.

***

Лёша не пошёл в школу на следующий день впервые не потому, что хотел отдохнуть. И не потому, что реально заболел. Просто утром он открыл глаза и понял, что не может. Телефон вибрировал где-то под подушкой, будильник уже третий раз орал одну и ту же мелодию, за окном серое утро медленно собирало город в обычный день. Но внутри у него было ощущение, будто он вообще не спал. Будто всю ночь мозг работал отдельно от тела, прокручивая одно и то же по кругу. Спортзал. Руки Саши. «Ты покраснел». Лёша резко перевернулся на спину и закрыл лицо ладонями. — Блять… Голос вышел хриплый. Он полежал ещё минут десять, глядя в потолок. Потом всё-таки написал матери, которая уже ушла, короткое: «горло болит, дома останусь» Отправил. И почти сразу почувствовал странное облегчение. Не потому, что не надо в школу. А потому что не придётся видеть Сашу. Хотя уже через пару секунд стало хуже именно от этой мысли. Не придётся видеть Сашу. Почему это вообще звучит как что-то важное?  Лёша резко откинул телефон в сторону. Комната была тихой. Слишком тихой. За стеной кто-то включил воду, на улице проехала машина, батарея чуть щёлкнула от тепла — обычные звуки, но они ощущались как через вату. Он встал только к обеду. Ходил по квартире медленно, будто тело стало тяжелее. Сделал чай. Не выпил. Открыл холодильник — закрыл обратно. Аппетита не было вообще. Потом снова лёг. Телефон оказался в руках сам. Тикток. Лента. Видео. Люди что-то говорят, смеются, танцуют, снимают хуйню — обычно это хоть как-то отвлекало. Сейчас же всё раздражало почти сразу. Слишком громко. Слишком фальшиво. Слишком… Не так. Он листал автоматически, даже не понимая, что смотрит. Какая-то песня. Чей-то влог. Нарезка из сериала. Парень улыбается в камеру. Лёша завис взглядом на секунду дольше. Смахнул видео почти резко. Он кинул телефон рядом с собой, уткнулся лицом в подушку. Но мысли никуда не делись. Наоборот. В тишине они стали громче. Саша сидит напротив. Держит его руку. Пальцы на запястье. «Больно?» Лёша резко сел. Сердце неприятно ударило где-то под рёбрами. — Да что со мной вообще… Он провёл ладонями по лицу, потом снова взял телефон. Открыл браузер. Несколько секунд просто смотрел в пустую строку поиска. Пальцы зависли над клавиатурой. Потом быстро, почти зло, набрал: «как понять что ты гей» И сразу замер. Слово «гей» на экране выглядело очень странно. Будто это уже не мысль в голове, а что-то существующее отдельно от него. Лёша смотрел на запрос секунд пять. Потом резко всё стёр. Слишком быстро. Как будто кто-то мог увидеть. Новый запрос: «почему меня бесит когда парни целуются» Статьи. Форумы. Какие-то тупые ответы. «Это внутренняя гомофобия» «Это отрицание» «Это нормально» Лёша фыркнул нервно и сразу закрыл страницу. — Хуйню пишут… Но внутри неприятно кольнуло именно от последнего. Нормально. Он снова открыл поиск. На этот раз дольше не печатал ничего. Просто сидел, глядя в экран. Потом медленно написал: «что если тебе нравится парень» И вот тут сердце реально забилось быстрее. Он перечитал это раза три. Парень. Слово казалось безопаснее, чем всё остальное. Но даже так внутри всё сжалось. Он открыл какой-то форум. Там люди просто рассказывали свои истории. Без пафоса. Без трагедии. Обычные сообщения. «Я понял это в 16» «Сначала думал, что просто завидую» «Мне нравилось смотреть на него дольше, чем надо» «Когда он касался меня, я потом думал об этом весь день» Лёша перестал дышать нормально где-то на третьем сообщении. Потому что это было слишком похоже. Он быстро пролистнул ниже. Потом выше. Снова ниже. Читал обрывками, нервно, будто боялся, что текст сейчас станет про него. И хуже всего было то, что там никто не выглядел сломанным. Люди писали спокойно. Буднично. Кто-то шутил. Кто-то рассказывал про первую влюблённость так, будто это вообще обычная вещь. Лёша медленно опустил телефон на грудь и уставился в потолок. В голове было пусто. По-настоящему пусто. Не потому что мыслей не осталось. А потому что одна из них наконец перестала быть невозможной. И от этого стало страшнее всего. — Это не я, — сказал он вслух. Тишина комнаты сразу проглотила голос. Он сглотнул.  — Наверное. Но внутри уже что-то не соглашалось. Он резко сел обратно, будто пытаясь физически сбросить это состояние. Открыл ютуб. Начал искать что угодно, лишь бы отвлечься. Обзоры. Нарезки. Интервью. Алгоритмы подкинули какое-то видео со спортсменом — то ли хоккеист, то ли боец, Лёша даже не сразу понял. Заголовок был про каминг-аут. Обычно он бы пролистнул. Но палец замер. Почему-то нажал. Мужик на видео сидел спокойно. Без попытки оправдаться. Просто рассказывал про свою жизнь. Про страх. Про то, как долго он пытался быть «нормальным». Про то, как потом устал врать самому себе. Лёша смотрел молча. Не моргая почти. Спортсмен улыбнулся в какой-то момент — спокойно, уверенно. Широкие плечи. Крепкие руки. Сбитые костяшки. Лёша поймал себя на абсолютно идиотской мысли: Он бы меня уложил… И почти сразу после этого пришло другое осознание. Его испугало не то, что мужчина сказал, что любит парней. Его испугало, что сам мужчина не кажется ему неправильным. Вообще. Не слабый. Не «другой». Не смешной. Просто человек. Нормальный. Лёша медленно опустил телефон. Сердце снова стало тяжёлым. Он закрыл глаза ладонью. И впервые за всё время позволил мысли не оборваться на середине. А если это всё-таки я?..

***

Ночь тянулась медленно. Лёша лежал под одеялом, отвернувшись к стене, и уже который раз пытался уснуть. Телефон давно валялся рядом экраном вниз. В комнате было темно, только фонарь с улицы полосой света резал потолок. Он закрывал глаза и всё равно видел спортзал. Не целиком даже. Кусками. Саша напротив. Чужие пальцы на его руке. Спокойный голос. «Дай сюда». Лёша резко перевернулся на спину. — Боже… Шёпотом. В пустоту. Он натянул одеяло выше, попытался думать о чём угодно другом. О школе. О тренировках. О какой-то хуйне из тиктока. Не помогало. Мозг всё равно возвращался туда, как заевшая запись. И хуже всего было не то, что он вспоминал Сашу. А то, как именно вспоминал. Слишком подробно. Он помнил его взгляд. Помнил, как близко тот сидел. Помнил, как спокойно касался его руки — без неловкости, без напряжения, будто это вообще естественно. Лёша сглотнул и сильнее зажмурился. Потому что внутри от этих мыслей снова начинало тянуть. Странно. Тяжело. Не как паника. Как ожидание чего-то, чего он сам не понимал. Он резко перевернулся на другой бок, уткнулся лицом в подушку. — Это просто потому, что я загнался, — пробормотал он себе под нос. — Всё. Но даже сейчас мозг цеплялся за мелочи. За то, как Саша произносит его имя. За его голос. За взгляд — слишком нежный, слишком внимательный. И в какой-то момент Лёша поймал себя на абсолютно идиотской мысли: Интересно, Саша сейчас спит или нет? Он сразу открыл глаза. Уставился в темноту. И сердце неприятно дёрнулось от самого факта этой мысли. — Блять… Он накрыл лицо рукой. Потому что нормальные пацаны не думают ночью о том, спит ли другой парень. Не вспоминают его голос по кругу. Не прокручивают в голове чужие прикосновения так, будто это что-то важное. Лёша ещё долго лежал без движения. Потом усталость всё-таки начала перетягивать его вниз. Мысли стали спутаннее. Обрывки воспоминаний смешались со сном. Спортзал. Тишина. Саша рядом. Слишком близко. И где-то между этим моментом и сном реальность наконец расплылась полностью.

***

В коридоре темно. Не школьном — каком-то другом. Стены те же, но будто выцвели. Света нет, но он всё видит. Идёт не по своей воле — ноги сами несут вперёд, туда, где в конце, у окна, стоит Саша. Он не оборачивается. Просто ждёт. Лёша подходит ближе. Хочет сказать что-то обычное: «ты чё тут делаешь», «пошли», но язык не слушается. Голос пропал. Осталось только тело. Саша поворачивается. Смотрит прямо. Темнота вокруг становится плотнее — но между ними остаётся свет. Слишком яркий. Слишком личный. — Иди сюда, — тихо говорит Саша. Не вопрос. Не просьба. Просто факт. Лёша делает шаг. Ещё один. Он не хочет отступать. И это странно, потому что обычно он хочет. Сейчас — нет. Саша поднимает руку. Касается его плеча — того самого, которое болит днём. Но сейчас боли нет. Есть тепло, которое расходится по груди, опускается ниже, сжимает что-то внутри. — Что ты… — хочет спросить Лёша, но снова нет голоса. Саша убирает руку. Потом возвращает. Проводит пальцами по его ключице — медленно, как будто изучает. Лёша не дышит. Не может. — Ты дрожишь, — говорит Саша. Лёша не чувствует холода. Но да, он дрожит. Саша приближается. Теперь между ними почти ничего. Лёша чувствует его дыхание на своей щеке — тёплое, ровное. Не навязчивое. — Это нормально, — шепчет Саша. — Не… — Лёша наконец выдавливает звук. — Не нормально. — Почему? — Потому что я так не должен. Саша чуть отстраняется. Смотрит в глаза. В темноте они светятся — или кажется. — А как ты должен? Лёша не знает ответа. И это самое страшное. Саша касается его лица. Пальцы скользят по скуле, по челюсти, останавливаются у губ. Лёша замирает. — Скажи «нет», — тихо говорит Саша. Он не угрожает. Не давит. Просто даёт выбор. Лёша немного открывает рот. Не говорит «нет». Саша наклоняется.  Целует его. Медленно. Не напористо. Как будто пробует. И Лёша чувствует всё: тепло губ, пальцы, сжимающие его затылок, своё собственное тело, которое вдруг перестало сопротивляться. И в ответ он не отстраняется. Сам тянется. Сжимает его руку. Отвечает на поцелуй — жёстко, неумело, жадно. Как будто всю жизнь ждал этого и не знал. Саша смеётся тихо, прямо в губы. — Тише, не торопись. — Заткнись, — выдыхает Лёша. И тянет его ближе. Сильнее. Пальцы впиваются в плечи, в спину, под футболку — горячую кожу, которую он никогда не трогал, но которая будто всегда была его. Тела сплетаются. Лёша толкает Сашу к стене — не грубо, но так, что тот выдыхает с удивлением. Скользит руками вниз, чувствует каждый позвонок, каждое движение. Саша запрокидывает голову, и Лёша целует его шею — сначала неуверенно, потом жёстче, почти кусая. — Лёш… — выдыхает Саша. И в этом голосе нет ни капли его обычного спокойствия.

***

Он проснулся за секунду. Не как обычно — медленно, через сонное сползание. А резко. Будто кто-то дёрнул за нитку. Глаза открыты. Потолок. Серый утренний свет сквозь шторы. Сердце колотится так, что уши закладывает. И тело.  Лёша замер, не двигаясь. Не потому, что не хотел. Потому что понял. Под одеялом. Всё. Он закрыл глаза. Выдохнул. Сжал кулаки под одеялом. — Нет, — прошептал он в пустоту. — Нет-нет-нет… Но ничего не менялось. Тело не слушалось. Оно жило своей жизнью, в которой только что, секунду назад, был Саша. Его губы. Его пальцы. Его шёпот. Лёша резко сел. Одеяло сползло. Он посмотрел вниз и тут же отвёл взгляд, будто обжёгся. — Твою мать… — выдохнул он, пряча лицо в ладонях. Ладони были горячими. Щёки горячее. Всё тело горело. Он сидел так несколько секунд. Потом резко встал. Схватил первые попавшиеся штаны с пола — джинсы, вчерашние, перекрученные. Натянул их на тело, не глядя. Дёрнул молнию, кнопку. Хорошо, что джинсы были свободными. Вышел в коридор. Прошёл мимо ванной. Остановился. Вернулся. Включил воду. Холодную. Посмотрел в зеркало и сразу отвернулся. Плеснул водой в лицо. Ещё раз. Ещё. — Успокойся. Это просто сон. Голос прозвучал хрипло. Неубедительно. Он уткнулся лбом в холодный кафель. Простоял так минуту. Дыхание выровнялось. Но где-то внизу живота всё ещё пульсировало. Тупо. Настойчиво. — Блять, — выдохнул он уже тише, почти без сил. Он вышел из ванной. Прошёл на кухню. Механически налил чай, взял печенье — и оставил нетронутым на столе. Сел, смотрел в стену. В голове прокручивалось. Не весь сон. Обрывками. Рука на затылке. Губы. Голос: «Не торопись». Лёша сжал кружку так, что пальцы побелели. — Да какого хера… — прошептал он. В голосе не было злости. Была растерянность, глубокая и липкая. Телефон на столе завибрировал. Он посмотрел на экран. Paradeev1ch: Ты идёшь сегодня? Лёша уставился на экран. Пальцы зависли над клавиатурой. Он смотрел на имя, на значок, на буквы — и не мог написать ничего. Потому что ответ был: «Не могу. Потому что мне приснилось, как я тебя целовал. И у меня стояк от этого до сих пор. Может, хочешь помочь?».  Он отбросил телефон, как будто тот обжёг руку. Не ответил. Прошёл в комнату. Лёг на кровать поверх одеяла. Уставился в потолок. Телефон снова завибрировал. Через минуту — ещё раз. Лёша не подошёл. Он лежал и смотрел в потолок, а внутри всё кипело. Первый урок прошёл. Второй. Он знал, что сейчас там — математика или русский, неважно. Саша сидит через два ряда, на своём месте. Иногда смотрит в сторону его пустой парты. Лёша закрыл глаза. Представил. И снова почувствовал. — Сука, — выдохнул он, не открывая глаз. — Ну что ты со мной делаешь? Он не понял сразу, к кому обращается — к Саше, к себе или к телу, которое предавало его снова и снова. — Лёш, ты почему не в школе?  Мама заглянула в комнату неожиданно. Он даже не услышал, как она вернулась с работы — из ночной смены. Стояла в дверях, сонная, в халате, смотрела встревоженно. — Голова болит, — сказал он, не поворачиваясь. Она помолчала. Потом зашла, села на край кровати. — Температура есть? — Нет. Голова просто. Она положила руку ему на лоб. Тёплая, сухая. Лёша замер — по коже прошёл холод, хотя ладонь была тёплой. — Не горячий, — сказала она. — Может, давление? Ты ел? — Не хочу. Мать помолчала. Убрала руку. — Что-то случилось? — спросила тихо. — Всё нормально, — Лёша наконец повернул голову. Посмотрел на неё. Захотелось сказать. Вывалить всё: «Мам, мне приснилось, что я целовал парня. И мне понравилось. И теперь я не могу смотреть на себя в зеркало». Он сжал челюсть. Отвёл взгляд. — Просто устал. Мать ещё посидела. Потом встала. — Отдыхай. Если завтра не пройдёт — к врачу. — Угу.   Мать закрыла дверь тихо. Почти осторожно. Лёша услышал её шаги в коридоре, потом шум чайника на кухне. Дом жил своей обычной жизнью, и от этого становилось ещё хуже. Потому что у всех всё было нормально. Только не у него. Он лежал неподвижно ещё несколько секунд. Потом медленно перевернулся на спину и уставился в потолок. Сон не уходил. Наоборот. Чем больше времени проходило, тем отчётливее мозг цеплялся за детали. Не за сам поцелуй даже. За ощущения. Тёплое дыхание слишком близко. Пальцы у него на шее. То, как Саша смотрел — нежно, будто ничего странного между ними вообще нет. И самое ужасное — Лёша во сне сам потянулся первым. Он резко зажмурился. — Нет… Шёпотом. Почти болезненно. Как будто одно это слово могло что-то отменить. Телефон рядом снова загорелся экраном. Сообщение. Лёша сначала не хотел смотреть. Потом всё-таки взял. Paradeev1ch: Ты заболел? Обычный вопрос. Но внутри всё сжалось так, будто сообщение было чем-то интимным. Лёша долго смотрел на экран. Пальцы зависли над клавиатурой. Написать «да». Написать «отъебись». Написать что угодно нормальное. Но в голове вместо ответа всплыло другое: как этот же человек несколько часов назад был у него во сне. Как Лёша держал его за толстовку. Как целовал его сам. Он резко кинул телефон на кровать. Будто тот реально мог обжечь. — Сука… Лёша сел, сгорбившись, упёрся локтями в колени и сжал волосы на затылке. Внутри уже начиналась настоящая паника. Не из-за сна. Из-за того, что это не ощущалось чужим. Вот что убивало. Если бы сон был мерзким, было бы проще. Если бы он проснулся с отвращением, тоже проще. Но нет. Он проснулся потому, что ему было слишком хорошо. Лёша резко встал и подошёл к окну. Открыл его почти дёргано. Холодный воздух ударил в лицо. Он глубоко вдохнул. Потом ещё раз. Но тело всё равно помнило. Мозг всё равно возвращался туда. К Саше. К его губам. К голосу. К тому, как спокойно он произносил его имя во сне. Лёша упёрся руками в подоконник и опустил голову. Перед глазами вдруг всплыл отец. Не воспоминание даже. Просто ощущение его присутствия. Тяжёлый взгляд. Грубый голос. «Мужик должен быть нормальным». Лёша сглотнул. И внутри моментально стало холодно. Потому что до этого момента всё было только между ним и его головой. А сейчас впервые появилась другая мысль: что будет, если кто-то узнает? Он представил отца. Представил, как тот смотрит на него после такого признания. И внутри будто что-то провалилось. Нет. Невозможно. Отец бы даже слушать не стал. Для него такие люди были не настоящими. Не «нормальными». Лёша вспомнил десятки мелочей. Как отец плевался от новостей про «пидоров». Как раздражённо переключал каналы. Как говорил: «Совсем мир ебанулся.» Тогда это всё проходило мимо. Сейчас — нет. Потому что впервые эти слова могли относиться к нему. Лёша медленно сел на подоконник, чувствуя, как начинает подташнивать от собственных мыслей. — Да нет же… — тихо сказал он. — Это просто сон. Но мозг тут же ударил в ответ: Тогда почему тебе хочется написать ему? Почему ты ждёшь, что телефон снова завибрирует? Почему тебе вообще не противно, Лёха? Он сжал зубы. Телефон опять загорелся экраном. Новое сообщение. Paradeev1ch: Всё нормально? И вот тут внутри что-то окончательно дрогнуло. Потому что среди всей этой паники, страха и отрицания было ещё кое-что. Облегчение. От того, что Саша написал снова. Koreshzy: Мы можем поговорить?