Тараканьи бега

Лёша не спал. Он лежал на Сашиной кровати, глядя в потолок, слушая, как за стеной тихо работает телевизор — мать Саши вернулась с работы, а Лёля давно уснула. Саша сидел на полу, прислонившись спиной к кровати, и крутил в руках старую зажигалку — не курил: просто привычка, когда думал о чём-то тяжёлом. Разговор сам собой свернул на отцов. Лёша рассказал про холодный взгляд, про слова, которыми отец умел резать, про мамино молчание. Саша слушал, не перебивая, только иногда кивал. И когда Лёша замолчал, выдохнул: — Мой отец умер, когда я родился. Лёша сел на кровати, посмотрел на Сашу. Тот не обернулся — смотрел на зажигалку, вертел её между пальцами, будто это было самое важное на свете. — Не совсем умер, — поправился Саша. — Его посадили. За несколько месяцев до моего рождения. Потом он умер в тюрьме. Я его не видел ни разу. Даже фотографий нет: мама сожгла всё, когда он сел. Говорит, чтобы не помнить. — Саш… — начал Лёша, но Саша перебил. — Не надо. Я не рассказываю, чтобы тебе было меня жалко. Просто… — он запнулся, наконец отложил зажигалку и обернулся. — Ты сейчас сидишь и думаешь, что у тебя нет отца. Потому что он мудак. Потому что он не принимает тебя. Потому что он сделал тебе больно. Лёша хотел возразить, но слова застряли в горле. — А у меня, — продолжал Саша негромко, — отца нет в принципе. Вообще. Никакого. Даже плохого. Понимаешь разницу? Лёша молчал. Он вдруг почувствовал, как что-то тяжёлое, чужое, но от того не менее болезненное, заполняет комнату. Он смотрел на Сашу — на его спокойное лицо, на руки, которые он сцепил на коленях, на взгляд, устремлённый в пол. — Я иногда думаю, — сказал Саша, — каково это — иметь отца. Пусть даже такого, как твой. Который орёт, который не принимает. Но он есть. Он существует. Он где-то там, в соседней комнате, пьёт чай, смотрит телевизор, злится, переживает. Он живой. А у меня — пустота. И Лёля вырастет, не зная, что такое «папа». Я тоже, если честно, не знаю. Я не помню. Лёша сглотнул. Ему стало стыдно. Не за себя — за ту секунду, когда он подумал «у меня нет отца». Враньё. У него есть отец. Живой, здоровый, работающий, приходящий домой каждый вечер. Который когда-то учил его кататься на велосипеде. Который водил в парк на мороженое. Который злится и кричит, потому что… Потому что, наверное, тоже боится. По-своему. Неправильно. Криво. Но он же есть. А у Саши — нет. — Прости, — сказал Лёша. Голос дрогнул. — За что? — Саша поднял глаза. — За то, что жаловался на отца. Рядом с тобой. Это… Это как ныть о том, что у тебя дорогая машина плохо заводится, когда у человека вообще нет колёс. Саша усмехнулся — горько, коротко. — Ты не должен извиняться. Твоя боль настоящая. Даже если у меня хуже, это не отменяет того, что у тебя плохо. Мы не на соревнованиях. — Но тебе пришлось расти без него, — тихо сказал Лёша. — Без отца. Совсем. А я… Я могу взять и уйти к нему. Сам. А ты не можешь, потому что его нет. Его никогда не было и не будет. Саша молчал. Лёша видел, как дёрнулась его скула: как будто он сжал зубы, чтобы не расплакаться. Но не расплакался. Саша вообще не плакал. Лёша не видел его плачущим ни разу. — Знаешь, чего я боюсь больше всего? — спросил Саша негромко. — Не того, что я не помню его. Не того, что маме пришлось одной. А того, что я не сумею быть чьим-то отцом. Потому что у меня никогда не было примера. Если я когда-нибудь захочу семью, настоящую… Я просто не буду знать, как. Как разговаривать с ребёнком. Как его воспитывать. Как быть тем, кого у меня самого не было. Лёша смотрел на него, и внутри всё переворачивалось. Саша — сильный, надёжный, всегда готовый прийти на помощь — вдруг стал таким… Обычным. Уязвимым. Маленьким мальчиком, который вырос без отца и так и не научился ни прощать его, ни забывать, потому что некого было прощать и нечего забывать. — Саш, — Лёша сполз с кровати, сел рядом с ним на пол. Их плечи почти касались. — Ты не станешь таким, как твой отец. Потому что ты его не знаешь. Ты сам себя сделаешь. Ты уже сделал. Посмотри на Лёлю — она тебя обожает. Ты ей заменяешь и брата, и отца, и кого угодно. Ты умеешь. У тебя получается. Саша качнул головой. — Это другое. Я её брат. Это не то же самое, что… — А что? — перебил Лёша. — Любить? Заботиться? Быть рядом? Это одно и то же. Просто роли разные. Но чувства одинаковые. Саша повернул голову, посмотрел на него. Долго. Внимательно. В его глазах было что-то, что Лёша не мог прочитать — усталость? Боль? Или, наоборот, облегчение от того, что кто-то наконец сказал это вслух? — Ты правда так думаешь? — тихо спросил Саша. — Правда. Лёша не стал его обнимать. Не стал хлопать по плечу, говорить «всё будет хорошо». Он просто сидел рядом, на холодном полу, плечом к плечу, и чувствовал, как Сашино дыхание постепенно выравнивается. — Не уходи сегодня, — сказал Саша. Не попросил, а сказал. Будто ему было важно, чтобы Лёша остался. Но не ради Лёши. Ради себя. — Я и не собирался, — ответил Лёша. Они помолчали. За стеной телевизор стих — значит, мама Саши ложилась спать. Лёша думал о том, как устроена жизнь. У одного отца нет вообще — пустота, дыра, которую нечем закрыть. У другого отец есть, но от этого больно не меньше, а иногда даже больше. Потому что когда есть от кого уйти — ты уходишь. А когда не было никогда — тебе даже не от чего оттолкнуться. — Лёш, — позвал Саша. — М? — Спасибо, что ты здесь. Лёша посмотрел на него. На этого парня, который вырос без отца, но стал лучше любого, кого Лёша знал. Который не умел жаловаться и не просил помощи, но сейчас, в этой комнате, при тусклом свете, позволил себе быть слабым. Хотя бы на минуту. — Спасибо, что ты есть, — ответил Лёша. Саша не улыбнулся. Но что-то в его лице изменилось: напряжение ушло, плечи опустились, будто он нёс тяжёлый рюкзак и наконец снял его. — Давай спать, — сказал Саша, поднимаясь с пола. — Завтра трудный день. — Почему трудный? — Потому что надо будет решать, что делать дальше. И с твоим отцом, и с учебой, и… Со всем. Лёша кивнул. Они легли на кровать не обнимаясь, как в прошлую ночь, а просто рядом. Саша на спину, Лёша на бок, лицом к нему. В темноте было слышно, как бьётся его сердце: спокойно, ровно. — Саш, — прошептал Лёша. — М? — Ты хороший. И ты будешь хорошим отцом. Когда-нибудь. Я знаю. Саша молчал долго. Так долго, что Лёша подумал, не уснул ли он. Но потом Саша ответил — так тихо, что пришлось вслушиваться: — Спасибо. И Лёша закрыл глаза. И подумал: может быть, они оба ищут того, чего у них нет. Он — принятия. Саша — любви. И, может быть, они могут стать друг для друга чем-то большим, чем просто друзьями. В человеческом плане. Людьми, которые затыкают дыры друг друга. Не полностью, ведь так не бывает. Но хотя бы немного. За окном всё падал снег. А они лежали рядом и молчали. И этого было достаточно.  

***

Лёша проснулся от того, что не мог найти место языку во рту. Сухо, мерзко, как после болезни. Он полежал с открытыми глазами, глядя в тёмный потолок, слушая Сашино ровное дыхание рядом. В голове было пусто и шумно одновременно. А в груди — этот знакомый, тянущий ком, который он знал слишком хорошо. Ему хотелось курить. Сигареты он давно в руки не брал. Но бывают ночи, когда воздух становится слишком плотным, мысли слишком громкими, а тело слишком беспокойным. И тогда хочется выйти на холод, вдохнуть дым, почувствовать, как лёгкие наполняются чем-то, кроме этой липкой тревоги. Лёша осторожно приподнялся на локте. Посмотрел на Сашу — тот спал на спине, одна рука под головой, губы чуть приоткрыты. Брекеты блеснули в лунном свете. Беззащитный. Умиротворённый. — Саш, — позвал Лёша шёпотом. Тот не проснулся. — Саш, — Чуть громче. Веки дрогнули. Саша моргнул, сфокусировал взгляд — мутный, сонный. — М? — голос севший, хриплый. — Что случилось? — Ничего. Можно я… — Лёша запнулся. Почему-то было стыдно. — Можно покурить у тебя на балконе? Саша помолчал. Смотрел на него — не осуждающе, а скорее устало. — Куришь? — Сейчас редко. Но… — Лёша не нашёл слов. — Хочется. Ебануто.  Саша усмехнулся сонно, одними уголками губ. — Иди. Только форточку потом открой, а то мама учует. Он махнул рукой в сторону балкона и снова закрыл глаза. Лёша вылез из-под одеяла, нащупал в кармане рюкзака пачку — старую, почти пустую, купленную бог знает когда. Сигареты успели высохнуть, но выбора не было. На балконе было холодно. Лёша натянул чужие спортивные штаны, которые дал ему Саша, и встал у перил. Ноги в носках замерзли сразу. Он достал сигарету, долго щёлкал зажигалкой: пальцы не слушались. Наконец прикурил. Вдохнул. Дым заполнил лёгкие, и мир перестал быть таким резким. Голова закружилась, плечи опустились. Лёша выдохнул в ночное небо, глядя на звёзды, которых почти не было видно за городским светом. Тишина. Только где-то далеко сигналила машина да ветер шуршал в голых ветках. Минута. Другая. Сигарета тлела между пальцами, и Лёша чувствовал, как напряжение уходит: не полностью, но хотя бы перестаёт душить. Дверь за спиной скрипнула. — Замёрзнешь, — сказал Саша. Вышел на балкон в одной футболке и домашних штанах, босиком, щурясь от холода. Остановился рядом. — Курить вредно, знаешь ли. — Знаю, — Лёша усмехнулся. — Ты поэтому тоже курил? Или у тебя другие причины были? Саша не ответил сразу. Просто стоял рядом, смотрел на ночной двор. — Я вообще-то бросил, — сказал он наконец. — Давно уже. — Помню, — кивнул Лёша. — Тот раз в туалете. После драки. Саша повернул голову, посмотрел на него. В глазах — удивление? Или что-то вроде «и ты это помнишь?». Лёша затянулся. Дым обжёг горло. — Ты тогда разбил мне нос, — сказал Саша. Спокойно, без обиды.  — Я помню, — Лёша отвернулся. Смотрел на сигарету, на пепел, который готов был вот-вот упасть. — Я до сих пор не извинился.  — Извинился уже. За всё извинился. — Не за это. Саша помолчал. Потом протянул руку — не к Лёше, просто взялся за перила. Пальцы свело от холода. — А за что ты хочешь извиниться? — спросил он. — За то, что ударил? Или за то, что ударил, а я не дал сдачи? Лёша вздрогнул. — Почему ты не дал сдачи? — спросил он тихо. — Ты же мог. Ты сильнее меня, наверное. — Не в этом дело, — Саша пожал плечами. — Я просто не видел смысла. Мы дрались непонятно из-за чего. Из-за мяча. Глупо.  — Но ты не боялся? — Нет. — Тогда почему? Саша отвернулся к окнам, посмотрел на спящую квартиру. — Потому что ты был …. Не знаю. Красивый, — сказал он негромко. — Злой, заведённый, с красными скулами. Ты бил, как будто от этого зависела твоя жизнь. И в этом было что-то… Сильное. Настоящее. Лёша замер. Сигарета застыла в пальцах. — Ты говоришь это, чтобы я перестал извиняться? — Я говорю это, потому что это правда, — Саша повернулся к нему. В глазах не было насмешки, только спокойная, тёплая искренность. — Мне не понравилось, когда ты разбил мне нос. Но мне понравилось, как ты это делал. Не потому, что я псих. А потому, что в тот момент я увидел тебя настоящего. Не того, кто прячется за улыбкой и шуточками, кто пытается казаться самым сильным. А того, кто может быть яростным и живым. Ты мне понравился таким. Лёша смотрел на него. В горле пересохло, но не от сигарет.  — Прости, — сказал он всё равно. Потому что не мог не сказать. — Прощаю, — ответил Саша. Улыбнулся той своей медленной, тёплой улыбкой. — Давно уже простил. Они помолчали. Лёша затушил сигарету о перила, засунул окурок в пустую пачку — не мусорить же у Саши на балконе. — Слушай, — начал Саша негромко. — А когда ты вообще начал курить? Я как-то не спрашивал. Лёша вздохнул. Прислонился спиной к холодной стене. — В классе восьмом. Мы с Фрамой были мелкими придурками. Старшеклассник один купил нам пачку сигарет за то, что мы сбегали в магазин за энергетиками ему и его друзьям. Их тогда вообще всем подряд продавали. Мы думали, что мы крутые. Ушли за школу, в кусты, закурили. Фрама закашлялся, чуть лёгкие не выплюнул. Я тоже. Но виду не подали. Сделали по три затяжки, потушили, выбросили. И решили, что теперь мы курим. — А Илья и Даня? — А они нет. Илья вообще терпеть не может запах дыма. Говорит, у него от этого голова болит. А Гориллыч еще с того момента спортсменом был. И мы с Фрамой остались такими, — Лёша усмехнулся. — Дураками с сигаретами. — У вас дружная компания, — сказал Саша. Не спросил — констатировал. — Да, — Лёша кивнул. Помолчал. И добавил тише: — И мне нравится, что ты стал её частью. — Правда? — Саша посмотрел на него. По-доброму, чуть удивлённо. — Правда. Когда ты пришёл в наш класс, я думал: «Класс, пришёл какой-то хер, и уже притирается ко всем». А ты не притёрся. Ты стал своим. Быстро. И как-то незаметно для всех. Саша не ответил. Только чуть придвинулся ближе — локти почти соприкоснулись. — Лёш, — сказал он после паузы. — Я хочу спросить кое-что. Ты можешь не отвечать, если не хочешь. — Валяй. Саша помолчал. Подбирал слова. — Мы недавно видели. В школе. Илью и Фраму. Они держались за руки. Ты помнишь? Лёша напрягся. Да, он видел. Их пальцы были переплетены. Фрама что-то говорил, тихо, шёпотом. Илья слушал, склонив голову, и улыбался — так, как Лёша никогда не видел. Он тогда развернулся и ушёл. Не потому, что ему было противно. А потому, что внутри что-то кольнуло — остро, неожиданно. Зависть? Страх? Понимание, что он не один такой, и от этого не легче, а страшнее? — Помню, — сказал Лёша тихо. — Я просто растерялся. — Почему? — Саша не давил. Спросил мягко, будто предлагал поговорить, но не требовал. — Не знаю, — соврал Лёша. Помолчал, потом добавил честнее: — Наверное, потому что не ожидал. Илья и Саня… Они всегда были просто друзьями. Наверное. А тут за руки. И я подумал… А что, если мы тоже когда-нибудь… Он не закончил. Сердце колотилось где-то в горле. — Ты боишься этого? — спросил Саша. Голос ровный, без напряжения. Просто любопытство. — Не боюсь, — Лёша сжал перила. — Не знаю. Может, боюсь. Но не того, что ты думаешь. Я боюсь, что если мы… Если у нас что-то будет, то всё сломается. Я боюсь, что станет сложно. А мне и так непросто, Саш. Саша кивнул. Не обиделся, не отстранился. Просто стоял рядом и слушал. — А то, что Илья и Фрама… — продолжал Лёша, глядя в темноту. — Я за них рад. Правда. Если они счастливы — пусть. Мне кажется, каждый имеет право на… Ну, на это. На любовь. Без разницы, с кем. — Я тоже так думаю, — сказал Саша. — Наверное, поэтому я и не удивился, когда увидел их. Или удивился, но не испугался. Просто подумал: «Хорошие». Все видели, кроме них самих. Лёша усмехнулся. Саша повернулся к нему. В свете фонаря его глаза блестели — тёмные, внимательные. — Может, и мы тоже не замечаем чего-то, — сказал он тихо. Не спрашивая. Просто размышляя вслух. Лёша сглотнул. Сердце пропустило удар. — Может, — ответил он так же тихо. Они стояли на балконе, замёрзшие, в одних футболках, и смотрели друг на друга. Вопрос висел в воздухе — тяжёлый, сладкий, пугающий. Но задавать его вслух было ещё рано. Или не нужно совсем. Время покажет. — Пошли внутрь, — сказал Саша первым. — А то околеем. — Пошли. Лёша затушил сигарету, бросил в банку. Они вернулись в комнату — тёплую, пахнущую сном. Лёша забрался под одеяло, Саша лёг рядом. Не обнимались. Просто лежали, слушая тишину. — Саш, — позвал Лёша в темноту. — М? — Спасибо, что не давишь. — На что? — На то, чтобы говорить о том, о чём я пока не могу. Саша помолчал. Потом ответил: — Подожду. Никуда не денусь. Лёша закрыл глаза и почувствовал, как внутри становится спокойно. Не от сигарет. От этих слов. От человека, который был рядом. И который, кажется, умел ждать. Столько, сколько нужно.

***

Их компания собиралась на заброшке за гаражами — старом месте, где можно было курить, говорить о своём и не бояться лишних ушей. Ржавые листы шифера хрустели под ногами, воздух пах бензином. Илья пришёл с Фрамой, как обычно, плечом к плечу. Ермолаев поправил воротник куртки, огляделся привычным, спокойным взглядом. Гориллыч пинал банку, дожидаясь остальных. Жестяной звон разносился между стенами, будто кто-то отбивал дробь. Лёша и Саша появились последними — молчаливые, держащиеся на полшага друг от друга, но так, что между ними ощущалось что-то неуловимое: натянутая струна, которая вот-вот лопнет или зазвучит. Лёша сунул руки глубоко в карманы, Саша остановился в тени гаража, не поднимая глаз, — только повёл плечом, сбрасывая невидимую тяжесть. Гориллыч прищурился. Приставил ногу к банке, замер. Потом выпрямился во весь свой немаленький рост, заложил большие пальцы за ремень. — О, явились. А то я думал, вы там опять по кроватям спите. Лёша дёрнул плечом. Резко, будто от удара. Нижняя челюсть сжалась — желваки заходили под кожей. Саша промолчал. Только переступил с ноги на ногу, и в этом движении было что-то звериное: ни сбежать, ни остаться. Разговор не клеился. Фрама чиркнул зажигалкой — огонь лизнул сигарету, осветил снизу его лицо. Илья сидел у стены, чертил палкой по снегу. Лёша отвечал односложно: «ага», «не», «нормально». Саша смотрел куда-то в сторону — на облезлый забор, на звёзды, куда угодно, только не на Лёшу. Они не садились рядом, не переглядывались — будто каждый боялся, что взгляд скажет слишком много. Фрама заметил первым. Переглянулся с Ильёй. Тот едва заметно покачал головой — не лезь. Саша послушно отвёл глаза, выпустил дым в потолок заброшки. Но Гориллыч не умел не лезть. Он постоял ещё минуту, потом бросил банку — та покатилась, звякнула о кирпич и затихла. — Слушайте, — сказал он громко, снова выпрямляясь во весь рост. В голосе появилась та самая интонация, от которой обычно начинались драки, секреты или откровения. — Вы чё, поссорились? Или трахаетесь уже? Тишина накрыла заброшенный двор. Ермолаев замер с сигаретой у губ — дым тонкой ниткой потянулся вверх, никто его не сбил. Илья прикрыл глаза — мол, ну вот, началось. Палка выпала из пальцев, стукнула о бетон. Лёша побелел, потом покраснел. Пальцы, только что сжатые в карманах, вылетели наружу и сжались в кулаки. Костяшки хрустнули — тихо, но в этой тишине услышали все. — Чего ты сказал? — голос сел, сорвался на хрип. Лёша шагнул вперёд — пружинисто, опасно, как перед ударом. Гориллыч не двинулся. Только голову склонил чуть набок — любопытно и спокойно. Руки так и висели вдоль туловища, расслабленно. — То, что слышал, — Гориллыч не отвёл взгляда. Говорил негромко, будто обсуждал погоду. — Вы как два привязанных ходите в последнее время. Глазки строите. А теперь вообще молчите и коситесь друг на друга. Я не слепой. Лёша дышал ртом. Грудь ходила ходуном. Внутри всё кипело: стыд, злость, страх, и ещё что-то, чему он боялся дать имя. Он шагнул ещё раз. Между ними оставалось не больше метра. — Дань, заткнись, — выдавил Лёша. Голос дрогнул, сорвался на петушиный фальцет. — Ты вообще не… — Лёш, — тихо позвал Саша. Слово упало в тишину, как камень в воду. Лёша вздрогнул, но не обернулся. — Нет, погоди, — Лёша шагнул к Гориллычу. Ближе. Почти вплотную. Кулаки тряслись. — Ты чё себе позволяешь? Ты придурок? Гориллыч не двинулся с места. Смотрел сверху вниз спокойно, без агрессии — скорее с любопытством зоолога, который ждёт, когда зверёк покажет себя. Даже улыбнулся уголком рта. — Докажи, что нет, — сказал он. — Что доказать? — Что вы просто друзья. Или что не трахаетесь. Мне без разницы, если честно. Но выглядит это жалко. Вы оба жалко выглядите. Сколько можно? Повисла пауза — длинная, вязкая. Ветер шевельнул бумажку у ног Ильи. Где-то далеко лаяла собака. Лёша замер. Внутри всё кипело. Хотелось ударить. Просто взять и разбить эту спокойную рожу. Он уже подался вперёд, уже начал заносить руку — но Саша вдруг оказался рядом. Не между ними, а рядом с Лёшей. Плечо к плечу. Тепло чужого тела — через куртки, через воздух — ударило в бок. — Успокойся, — сказал Саша ему. Тихо, но твёрдо. Ладонь легла на локоть Лёши — легонько, почти невесомо, и это прикосновение оказалось сильнее любого удара. Потом Саша поднял глаза на Гориллыча. Смотрел прямо, без страха. — Дань, если ты хочешь спросить что-то, спроси нормально. Без этого тупого юмора. Гориллыч помолчал. Почесал затылок. В его глазах мелькнуло что-то вроде уважения. — Какой разговор, — он развёл руками широко, миролюбиво. — Вы друг за друга? — Да, — ответил Саша. Коротко. Как отрубил. Фрама кашлянул — сигарета прилипла к губе, он поправил её дрожащими пальцами. Илья вдруг улыбнулся — едва заметно, будто что-то понял. Он поднялся, отряхнул джинсы. — Ладно, — Гориллыч отступил первым. Шаг назад, второй — и он уже не давит, не нависает. Кивнул на бетонный блок. — Садитесь, раз пришли. Не дышите друг на друга. Мне ещё энергетики с вами пить. Напряжение спало не до конца. Воздух всё ещё звенел, как струна. Но драки не случилось. Лёша выдохнул — длинно, со свистом, как после заплыва под водой. Понял, что кулаки всё ещё сжаты и заставил себя разжать их. — Пойду, покурю, — сказал он и отошёл в сторону. Ноги не слушались — ватные, будто чужие. Он зашёл за угол гаража, привалился спиной к холодному железу. Достал сигарету. Пальцы дрожали так, что зажигалка щёлкала трижды, прежде чем вспыхнул огонь. Через минуту к нему подошёл Фрама. Бесшумно — Фрама вообще умел появляться из ниоткуда. Встал рядом, снова молча закурил свою тонкую сигарету. Лёша покосился на него, но ничего не сказал. Только сплюнул сквозь зубы — горько, наболевше. — Гориллыч — дурак, Лёх, — начал Фрама неторопливо. Слова выходили вместе с дымом плавно, обволакивающе. — Но в этот раз он почти прав. Лёша замер. Сигарета замерла в дюйме от губ. Воздух будто выкачали из лёгких. — В смысле? — насторожился Лёша. Голос сел — хриплый, чужой. Фрама помолчал. Пустил дым вверх — в небо, где уже прорезались первые звёзды. Снова помолчал, давая словам осесть. — Ты знаешь, что мы с Ильёй полгода мучились, прежде чем… Ну, прежде чем, — он сделал паузу, повёл плечом. — Все видели, все знали. А мы молчали. И это убивало изнутри. Лёша выпустил дым резко, с силой. Ноздри раздулись. — Вы — другое, — отрезал он. В голосе словно железо и колючая проволока. — Почему? — Потому что вы… Вы другие. Вы знали, что вас примут. А у нас… Лёша запнулся. Слова кончились. Он растер ладонью лицо — щетина заскребла по коже. Сигарета догорала до фильтра. — А у вас что? — Фрама повернулся к нему. Спокойно, без насмешки. В глаза — так, что Лёша не смог отвести взгляд. — Гориллыч? Он сейчас пошутил. Страшно, но не смертельно ведь. Он не выгонит. Илья? Тоже не дурак. Саша? — Фрама чуть улыбнулся. — Он вообще, кажется, готов за тебя грызться. Лёша промолчал. Только кадык дёрнулся — раз, другой. Сигарета погасла, но он продолжал держать её в пальцах. — Знаешь, в чём прикол? — Фрама понизил голос, хотя вокруг никого не было. Наклонился к самому уху Лёши. — Мы с Гориллычем поспорили, кто из вас двоих первый признается. Лёша резко повернулся к нему. Глаза расширились — белки блеснули в темноте. Сигарета упала на землю. — Что? — Ты услышал, — Фрама улыбнулся уголком рта. Медленно, довольно, как кот, который поймал птицу. — Я ставлю на Сашу. Он смелее. А Гориллыч на тебя. Говорит, у тебя срывов больше, значит, ты первый словесный понос польёшь. — Вы охуели? — Лёша не знал: злиться ему или смеяться. Вышло и то, и другое. Голос сорвался на полуслове — в горле защипало от сдерживаемого хохота или истерики. Он приложил ладонь ко рту. — Может быть, — согласился Фрама. Поправил воротник. — Но дело не в споре. А в том, что мы видим. Ты думаешь, вы прячетесь? Вы светитесь, как два фонаря. Каждый раз, когда смотрите друг на друга. — Мы не смотрим, — выдавил Лёша. Пальцы дрожали — он сунул их в карманы, чтобы скрыть дрожь. — Именно поэтому вы и смотрите. Потому что стараетесь не смотреть. Фрама затушил сигарету о стену гаража, растоптал его в снегу. Поднял воротник куртки, хотя ветра почти не было — просто жест, привычка закрываться. — Лёх, я не лезу в чужую жизнь. Просто скажи себе правду. Хотя бы себе. А там как пойдёт. И не тяни, — он положил ладонь Лёше на плечо: тепло, тяжело, по-дружески. — Посмотри на меня и Илюшу. Я сейчас так жалею, что раньше ничего не сделал. Моих ошибок не повторяй. Он похлопал Лёшу по плечу — раз, другой — и развернулся. Бесшумно ушёл к Илье, сел рядом, коснулся его плеча своим. Лёша остался один, с дымом, с чужими словами и с тяжестью в груди. Он привалился затылком к холодному гаражу. Закрыл глаза на секунду. Открыл. Он посмотрел туда, где сидел Саша — тот слушал, что говорил Гориллыч, но поглядывал в его сторону. Искоса. Боязливо. Так смотрят на что-то очень дорогое, что могут отнять. Их взгляды встретились в темноте, через клочья дыма, через расстояние в десять шагов. Лёша отвернулся первым. Сердце колотилось где-то в горле, отдавало в виски. «Я ставлю на Сашу. Он смелее». Лёша сжал в кармане холодную зажигалку — металл впился в ладонь, и это помогло не сорваться. Он подумал: а может, это и не должно быть признанием. Может, это должно случиться само. Как снег. Как усталость. Как то, от чего больше нет сил прятаться. Когда стемнело окончательно — фонари за гаражами зажглись, бросили жёлтые пятна на мокрый асфальт, — парни разошлись. Фрама с Ильёй ушли первыми — медленно, держась за руки в темноте, думая, что никто не видит. Их силуэты слились в один, пропали за углом. Гориллыч хлопнул Лёшу по плечу — тяжело, как ломом, — буркнул «не злись, я помочь хочу» и укатил на мотоцикле. Двигатель взревел и стих где-то в спальном районе. Лёша и Саша остались вдвоём. Стояли у гаража — друг напротив друга, но не глядя в глаза. Глядя куда-то в сторону: на ночной двор, на мокрые листья, на сугробы.  — Слушай… — начал Саша. Голос мягкий, осторожный, как шаги по тонкому льду. — Не надо, — перебил Лёша. Грубо. И тут же пожалел. Потом вздохнул глубоко, всем телом, будто сбрасывал с плеч мешок с песком. — Просто… Можно я сегодня снова к тебе? Саша посмотрел на него. Долго. В глазах — усталость, но и что-то ещё. Тёплое. Терпеливое. То, от чего Лёшино сердце пропустило удар. — Приходи, — сказал Саша. Обыкновенно. Будто речь шла о чае или о фильме на ночь. Будто не было этого вечера, этих взглядов, этого спора. Они пошли рядом. Не касаясь. Расстояние в полшага — целая пропасть. Но воздух между ними гудел. Гудел низко, как провода перед грозой. И Лёша знал: скоро — может, сегодня, может, завтра, — придётся что-то сказать. Потому что молчать было тяжелее, чем признаться. А Саша шёл и улыбался в темноту. Потому что Фрама шепнул ему то же самое, только про Лёшу. И теперь Саша знал, что, наверное, ждать осталось недолго.

***

Они зашли в квартиру тихо, чтобы не разбудить Лёлю и Сашину маму. Саша скинул куртку, Лёша замер в прихожей, разуваясь, и вдруг почувствовал, что усталость накрыла с головой. Не только от долгого дня. От всего. От разговора про отцов, от балкона, от слов Фрамы, которые всё ещё гудели где-то под рёбрами. — Я сейчас, — сказал Саша, уходя в ванную. Лёша остался в комнате один. Скинул толстовку, остался в футболке. Прошёлся по комнате, рассматривая знакомые вещи: старые плакаты на стенах, груду учебников на столе, Лёлины рисунки, прилепленные к стене скотчем. Дверь ванной открылась. Лёша поднял голову и замер. Саша стоял в проходе, вытирая голову полотенцем. Футболки на нём ещё не было: только домашние штаны, низко на бёдрах. И Лёша вдруг увидел его всего. Не так, как в раздевалке после физры, когда мельком, спиной, плечом. А сейчас, целиком. Широкая спина. Плавный изгиб позвоночника, чуть заметный в полумраке комнаты. Лопатки — чётко очерченные, красивые. Кожа светлая, не загорелая, а такая — своя, Сашина, с еле заметными веснушками, которые Лёша раньше не замечал. Плечи. Сильные, развёрнутые. И ниже — талия, красивая, переходящая в бёдра. И пресс. Боже, Лёша видел пресс. Не перекачанный, как у бодибилдера, а рельефный, живой — мышцы двигались под кожей, когда Саша поворачивался. Лёша сглотнул. Взгляд скользнул ниже — туда, где резинка штанов обтягивала бёдра, и застрял. Мысли потекли куда-то не туда. Совсем не туда. В голову полезло что-то не то. Неприличное. Он пытался отвести взгляд, но не мог. Пальцы вцепились в одеяло сильнее. Мысль была липкой, горячей, непрошеной. Он представил, как провёл бы пальцами по этим позвонкам. Как прижался бы лбом к Сашиной спине, туда, между лопаток. Как обхватил бы его сзади, притянул к себе. От этих картинок в голове стало жарко даже под одеялом. Он смотрел, как Саша вешает полотенце на спинку стула, как потягивается, как мышцы перекатываются под кожей. И думал о том, что это неправильно. Что нельзя так смотреть на друга. Что Гориллыч тогда, на заброшке, может, и был дураком, но в самую точку попал. Стало жарко. Стыдно. И ещё жарче от стыда. Саша чуть повернулся — будто почувствовал взгляд. Он обернулся через плечо — медленно, лениво, как кот, который знает, что на него смотрят. Уголок губ дёрнулся вверх. — Ты смотришь, — сказал он. Не спросил. Констатировал, будто это что-то очевидное. Хотя, это оно и было. Голос низкий, чуть хрипловатый после душа. Лёша дёрнулся, как от удара. Щёки вспыхнули — он чувствовал, как горят, как жар разливается по шее, по ушам. — Тебе показалось, — выдавил он. Слишком быстро. Слишком громко для тихой комнаты. Саша выгнул бровь. Развернулся полностью — теперь стоял к Лёше лицом. Штаны висят опасно низко. Глаза блестят в полумраке — насмешливо, тепло, понимающе. — Показалось, значит, — протянул он. Сделал паузу. Взялся за край полотенца, поправил его на спинке — просто чтобы занять руки. — Да. Я смотрел в стену. — В стену? — Саша сделал шаг вперёд. Один шаг. Половина комнаты между ними исчезла. — Которая у меня за спиной? Лёша хотел сказать что-то острое, съехать на привычную иронию, но язык не слушался. Он стоял и смотрел на Сашу. На его ключицы — выступающие, красивые. На живот — плоский, твёрдый, с едва заметной дорожкой волос, уходящей за резинку штанов. — Одевайся, — прохрипел Лёша. Отвернулся. — Простынешь. Саша усмехнулся — тихо, с выдохом. Лёша услышал, как зашуршала ткань — Саша натянул футболку. — Можешь смотреть, — сказал он спокойно. — Я не против. — Я не смотрел. — Конечно. Мне показалось. Лёша закрыл лицо рукой. И сквозь пальцы — слабо, обречённо — выдохнул: — Ты невыносим. — А ты покраснел, — Саша подошёл ближе. Остановился в шаге. — Я тебя таким ещё не видел. — Помолчи, пожалуйста. — Ладно, — Саша сунул руки в карманы штанов. Безобидный жест, но Лёша заметил, как пальцы сжались внутри — Саша тоже волновался. — Но ты всё равно красивый, когда краснеешь. Лёша убрал руку. Посмотрел на него — в упор, зло, смущённо, отчаянно. Глаза сузились, потом расширились. Рот открылся, чтобы сказать что-то резкое, и закрылся. Саша не отвёл взгляд. Только улыбка стала мягче — из насмешливой превратилась в тёплую, почти нежную. Он смотрел на Лёшу так, будто видел его впервые. Потом перевёл взгляд на кровать. На подушку. На вторую подушку. На одеяло — тонкое, летнее, вдвоём под ним было бы тесно. — Слушай, — сказал он будто небрежно, но Лёша уловил в голосе что-то осторожное. — Если ты хочешь… Я могу на диване. Чтобы тебе не было… Ну. Неловко. Он не договорил. Слова повисли в воздухе — недоговорённые, тяжёлые. Но Лёша понял. Про сегодняшнюю шутку Гориллыча. Про «трахаетесь уже». Про то, как напряглись все. Про то, как Лёша дёрнулся тогда, сжал кулаки, побледнел. Саша предлагал отстраниться — не потому, что хотел, а потому что думал, что Лёше так будет легче. Потому что Лёша так и не сказал ничего определённого. Потому что между ними всё ещё висело это «кто первый». В комнате горел только ночник — мягкий, жёлтый свет ложился на Сашино лицо, делая его старше, серьезнее. Белые волосы ещё влажные, падают на лоб. Взгляд спокойный, но внутри — вопрос. И готовность отступить, если Лёша скажет. Он смотрел. Чуть дольше, чем нужно для ответа на такой простой вопрос. Секунда. Другая. Третья. Он смотрел на Сашу и думал: Зачем ты предлагаешь? Ты же не хочешь на диван. И я не хочу, чтобы ты уходил. И сказал вслух — тихо, но твёрдо: — Нет, — покачал головой.  Саша замер. Не понял сразу — «нет» почему? Не хочет, чтобы Саша ложился на диван? Или не хочет, чтобы Саша вообще был рядом? — Не хочешь? — переспросил Саша осторожно. — Не хочу, чтобы ты уходил, — выдохнул Лёша. — На диван. Оставайся здесь. Саша кивнул. Медленно, будто принимал что-то важное. И больше не предлагал. Они легли. Сначала порознь — каждый на своём краю, как вчера. Но потом, через минуту, Лёша вдруг подвинулся. Не сильно. Сантиметров на десять. Потом ещё на пять. Потом прижался плечом к Сашиному плечу — так, чтобы чувствовать тепло через ткань футболки. Он сделал это сам. Без слов. Без просьб. Просто тело потянулось туда, где было спокойнее. Лёша не понял до конца, зачем. Может, от усталости. Может, от холода, который всё ещё сидел в костях после балкона. А может, от того, что внутри наконец что-то щёлкнуло, и сопротивление кончилось. Он лежал на боку, смотрел в потолок и чувствовал, как колотится сердце. Глупо. По-детски. И вдруг — Сашина рука. Тёплая, тяжёлая ладонь легла на его бедро. Аккуратно. Медленно. Не сжала, не придвинула — просто легла, как будто спрашивает: «Можно? Ты не против?». Лёша замер. Дыхание остановилось на секунду. Потом вернулось — более глубоким, более частым. Он почувствовал, как кожа под футболкой покрылась мурашками. Не от страха. От того, что это было правильно.  Саша не двигался. Ждал. Смотрел на него — Лёша чувствовал его взгляд, даже не поворачивая головы. Проверял. Чтобы не спугнуть. Чтобы успеть убрать руку, если Лёша дрогнет, отдёрнется, скажет «нет». Но Лёша не отдёрнулся. Вместо этого он вдруг выдохнул — долго, шумно, как после бега — и улыбнулся. Сначала уголками губ. Потом шире. И тихо засмеялся. Не над Сашей. Не над ситуацией. Над собой. Над тем, как долго он боялся того, что оказалось таким простым. Тёплая ладонь на бедре. Человек рядом, который не давит, не торопит, не требует. Который просто ждёт и проверяет, потому что ему не всё равно. — Чего ты? — спросил Саша тихо. В голосе удивление, лёгкая тревога, но тоже улыбка, проступающая сквозь слова. Рука на бедре чуть дрогнула — испуганно, будто Саша испугался, что сделал что-то не то. — Не знаю, — Лёша повернул голову, посмотрел на него. — Просто… Всё это время я думал, что если ты прикоснёшься, я испугаюсь. А я не испугался. Я… Мне смешно. Что я такой дурак. Он провёл языком по губам — они пересохли. Улыбка не сходила с лица. — Ты не дурак, — сказал Саша. Тихо, серьёзно, глядя прямо в глаза. — Дурак, — Лёша накрыл его ладонь своей. Сверху. Легко, почти невесомо. Они легли поверх Сашиных, как крышка на коробку. — Но это лечится. Кажется. Саша молчал. Смотрел на их руки: вместе, одна на другой, на светлом фоне одеяла. Повёл большим пальцем — чуть-чуть, едва заметно — погладил Лёшину ладонь. Потом перевёл взгляд на Лёшино лицо — смеющееся, расслабленное. Без масок, без брони. — Можно я не буду убирать руку? — спросил Саша. Голос чуть сел, стал ниже: в нём не было игры, только вопрос. Честный, открытый. — Можно, — Лёша кивнул. Саша улыбнулся — той своей медленной, тёплой улыбкой. Ладонь чуть сильнее прижалась к бедру, но не по-хозяйски, а успокаивающе. — Спи, — сказал Саша. — А если я не усну? — Тогда будем лежать и молчать. Тоже неплохо. Лёша закрыл глаза. Почувствовал, как тяжелеют веки, как уходит напряжение из плеч, из челюсти — он только сейчас заметил, что всё это время сжимал зубы. Сашина рука не двигалась — тёплый якорь, который держал его здесь, в этой комнате, в этом моменте. Не давал уплыть в тревогу. — Саш, — прошептал Лёша. — М? — Ты правда смелее меня. — Неправда. — Правда, — Лёша открыл глаза. В темноте комнаты, подсвеченной ночником, Сашино лицо было близко, очень близко. Лёша видел каждую веснушку, каждую ресницу. — Фрама сказал, что поставил на тебя. В споре. — А Гориллыч — на тебя, — Саша усмехнулся тихо, почти беззвучно. Только уголок рта дёрнулся, и тёплый воздух коснулся Лёшиной щеки. — Похоже, он проиграет. Лёша открыл глаза. Посмотрел на Сашу. Тот не отводил взгляд. — Ещё не вечер, — сказал Лёша. — Может, я первый скажу. — Что скажешь? Лёша помолчал. Улыбнулся снова — но уже не смешливо, а как-то по-новому, смело и честно. — Не сейчас. Но скоро. Обещаю, — он сжал Сашины пальцы под своей ладонью — один раз, коротко. Саша кивнул. Сжал его пальцы — только на миг, а потом разжал, оставив ладонь просто лежать. — Я подожду, Лёш, — та же фраза. Но теперь она звучала не как терпение, а как обещание. Лёша закрыл глаза и провалился в сон — глубокий, с одним только ощущением: тёплая рука на бедре, ровное дыхание рядом и тишина, которая больше не давила. Она стала мягкой. И этой мягкости хватало, чтобы забыть обо всём остальном.