Птица, пожирающая своих птенцов

Этот день выдался на удивление светлым — таким светлым, каким только может быть день, когда за окнами рыдает война. В маленьком домике в Годриковой Впадине пахло тыквенным соком и свежеиспечённым пирогом, и на целых шесть часов Лили почти забыла, что за порогом смерть бродит по пятам. А всё потому, что их сын — их маленький, долгожданный Габриэль — наконец-то сделал первый шаг. Вернее, попытался. Он смешно перевалился через край кроватки, неуклюже ударился кудрявой макушкой о деревянную перекладину и... вместо того, чтобы заплакать, рассыпал вокруг себя целый сноп серебряных искр. Это было завораживающе. Искры взвились под потолок, закружились, словно крошечные феи, и мягко опали на одеяло. Лили, чьё сердце на секунду остановилось от страха, мгновенно подхватила сына на руки. Она прижала его к груди так крепко, будто хотела спрятать от всего мира — от войны, от пророчеств, от злого рока, нависшего над ними. — Джеймс! — голос её сорвался на счастливый шёпот. — Ты видел это?! Ты видел?! Джеймс, который до этого стоял на лестнице, сжимая в руке потрёпанную «Квиддич сквозь века», спустился так быстро, что чуть не перелетел через три ступеньки. — Видел ли я? Лили, это было невероятно! — Его глаза горели. — Наш сын — маг! И не просто маг, а, Мерлин свидетель, сильный маг! Дар проснулся так рано — это знак! — Я не об этом, идиот! — Лили вспыхнула, как пион, и исподлобья метнула в мужа молнию. — У него может быть сотрясение! Он же ударился! Голова — это тебе не игрушки! Джеймс тяжело, но с бесконечной нежностью вздохнул. Он подошёл, обнял жену за плечи и поцеловал в макушку. — Солнце моё, Лили. Магия ребёнка никогда не даст ему пораниться по-настоящему. Если бы обычный магловский младенец так стукнулся — да, возможно, сотрясение. Но Габриэль — наш сын. Посмотри на него. Ему хоть бы хны! Габриэль и правда выглядел совершенно довольным жизнью. Он даже не хмурился. Высунув розовый язычок от усердия, он тянулся пухлой ручонкой к плюшевому зайцу, который закатился под кровать — туда, где искры нападали гуще всего. Заяц был драный, одноглазый, но мальчик обожал его до самозабвения. Лили осторожно опустила сына на пол, и тот тут же, смешно перебирая коленками, пополз добывать игрушку. А сама она выпрямилась и посмотрела на Джеймса тем особым взглядом, от которого у того всегда подкашивались колени. — В Ордене Феникса есть целитель, — тихо, но твёрдо сказала она. — Я знаю, это лишнее. Знаю, что ты считаешь меня паникёршей. Но, Джеймс... пожалуйста. Позови его. В ближайшее время. Для моего спокойствия. Джеймс обречённо возвёл очи к потолку. В душе он стонал: Лили слишком опекает Габриэля, слишком тревожится, слишком... материнствует. Но спорить с рыжей ведьмой в таком тоне было себе дороже. — Хорошо, — сдался он. — Я отправлю Патронуса Северусу. Снейп — лучший зельевар, он мигом... — Нет, — перебила Лили жёстко. — Не Снейпу. — Почему? — Джеймс искренне удивился. — Он же... он же твой друг. Был другом. Я думал, вы... — Именно поэтому, — солгала Лили, и голос её чуть дрогнул. — Я не хочу, чтобы он шёл сюда один в темноте. Вдруг Волан-де-Морт выследит? Вдруг что-то случится по дороге? На самом деле в груди у неё шевельнулось странное, липкое чувство тревоги, не имеющее отношения к Тёмному Лорду. Что-то связанное с тем, как Северус смотрит на Габриэля — слишком пристально, слишком больно. Она не могла это объяснить. Просто — нет. — Лучше пошли Сирису, — сказала она. — Пусть зайдёт завтра утром. Принесёт укрепляющее зелье. Габриэль уже засыпает. Джеймс кивнул. Он подошёл к окну, на секунду задержал дыхание и выпустил в фиолетовое небо Патронуса — серебристого оленя, который рассыпался искрами, как и магия сына. Олень поскакал прочь, в ночь, к Сириусу.Джеймс не заметил, как исказилось лицо Лили в отражении стекла. Поверх убегающего Патронуса она вдруг увидела не уютный дверной проём спальни, а чей-то долгий, изучающий взгляд из тени лестницы. Там кто-то стоял. Молча. Долго. Но когда она резко обернулась — никого не было. --- Джеймс умер быстро. Так быстро, что даже не понял, что смерть уже смотрит ему в глаза. Он стоял в гостиной, рассеянно крутя палочку между пальцев и думая о том, что завтра надо починить третью ножку кресла. В дверь тихо постучали. Три раза. Размеренно. Вежливо. «Фиделиус», — мелькнуло в голове. — «Это не может быть чужой. Только Хранитель Тайны». Замок щёлкнул сам собой, и в дом ворвался холодный осенний воздух, пахнущий прелыми листьями и... лимонными леденцами? — Альбус? — Джеймс моргнул, не веря своим глазам. Директор собственной персоной стоял на пороге, стряхивая с мантии воображаемые пылинки. — Что-то случилось? Ты чего без предупреждения? Мы ждали кого угодно, но не... Дамблдор вошёл внутрь. Он был спокоен. Абсолютно. Пугающе. В руке его была не привычная Бузинная палочка — свидетельство величия, — а простая, чёрная, острая, как вязальная спица. Или как кинжал. — Джеймс, — голос директора был мягок, как вата, и печален, как осенний дождь. — Мне очень жаль. Пророчество оказалось... сложнее, чем я полагал. — Что? — Джеймс похолодел. Инстинктивно он потянулся к карману за палочкой, но не успел даже коснуться ткани. Заклинание, сорвавшееся с чёрной палочки, было бесшумным. Невидимым. Не Авада — нет, та оставляет следы. Это было тоньше, хитрее, страшнее. Оно не убивало тело. Оно просто остановило сердце, выпив из Джеймса всю волю к сопротивлению, как выдувают свечу. Джеймс Поттер рухнул на ковёр с выражением безграничного удивления на лице. Глаза его остались открытыми. Палочка так и не поднялась. Дамблдор перешагнул через тело. Борода его чуть дрогнула — может, от ветра, может, от вздоха. Он не хотел этого делать. Честно. Всю жизнь он боролся за свет, за любовь, за добро. Но пророчество Сивиллы Трелони, которое он сам услышал в затхлой лавке «Кабанья голова», было предельно ясным. Он прокручивал его в голове тысячу раз: «Рождённый на исходе седьмого месяца... станет равным по силе Темному Лорду... перейдёт на его сторону... и поможет обрести власть над миром живых и мёртвых». Дамблдор годами искал лазейку. Он думал, что шрам, оставленный Волан-де-Мортом, сделает мальчика оружием против Тома. Но сегодняшний магический всплеск, о котором с таким восторгом отчитался Джеймс Патронусом всего пять минут назад... Он всё перечеркнул. Магия Габриэля проснулась слишком рано. И она была не просто сильной. Она была чёртовски могущественной. Золотые искры в глазах младенца — это не детская шалость. Это наследие древних родов, сплавленное в единый комок чистой силы. Если Габриэль попадёт к Тому — а он попадёт, потому что Том умеет убеждать, соблазнять, обещать, — война закончится через месяц. Крахом. Тьмой. Миром, где не будет места никому из тех, кого любил Альбус. Альбус Дамблдор всегда ставил «Общее Благо» выше жизни одного ребёнка. Всегда. И сейчас — не исключение. --- Лили услышала тихий хлопок из гостиной. Не аппарация — чары Фиделиуса этого не позволяли, — а глухой удар тела об пол. Она замерла у кроватки Габриэля, прислушиваясь. Сердце колотилось где-то в горле. Может, Джеймс уронил вазу? Или решил переставить стул? — Джеймс? — позвала она шёпотом. Тишина. А потом дверь в детскую открылась. На пороге стоял вовсе не муж. — Профессор? — Лили инстинктивно заслонила собой кроватку, растопырив руки. За её спиной Габриэль, обхватив игрушечного зайца, безмятежно сопел. — Что... что вы здесь делаете? Как вы вошли? — Лили, дорогая моя, — голос Дамблдора дрожал. И в этой дрожи была особая, пугающая искренность. В его глазах, обычно весело блестевших за стёклами очков-половинок, стояли слёзы. — Мне нужно, чтобы ты отошла от ребёнка. Три шага в сторону. И я обещаю, что сделаю это быстро. Без боли. Лили не закричала. Она была Гриффиндоркой до мозга костей, до последней капли упрямой крови. Её палочка взлетела быстрее, чем Дамблдор успел моргнуть. — Экспеллиармус! — выкрикнула она, и голос её расколол тишину, как хрусталь. Заклинание было идеальным. Красный луч ударил прямо в грудь величайшего волшебника столетия. Чёрная палочка дернулась в руке старика... но не вылетела. Дамблдор лишь слегка покачнулся. Он погладил свою руку, словно та затекла, и грустно улыбнулся. Улыбка была доброй. От этого становилось по-настоящему страшно. — Ты талантливая ведьма, Лили. Один из лучших моих учеников. Мне жаль, что ты выбрала сопротивление. Он сделал шаг. Всего один. — Протего! — Лили выставила щит. — Сопротивление — это больно, — повторил Дамблдор, и его голос вдруг стал ледяным. — Ты не представляешь, как больно. Он не стал стрелять Авадой. Он применил то, что было страшнее в четырёх стенах маленькой детской — трансфигурацию пространства. Половицы под ногами Лили взвизгнули, скрутились в стальные тиски и сжали её щиколотки так, что хрустнули кости. Лили застонала, но не упала — удержалась на руках, продолжая заслонять кроватку. Воздух стал густым, как кисель. Любое заклинание гасло в нём, не долетев до цели. Лили захрипела, пытаясь вдохнуть. Она рванулась к сыну — и не смогла. Ноги были прикованы. Дамблдор уже стоял у кроватки. — Габриэль, — прошептала Лили, чувствуя, как холодные пальцы невидимой силы сжимают её горло. — Нет... только не Габриэль... возьми меня! Убей меня, Альбус! Пожалуйста! Слёзы градом катились по её щекам. Она была готова торговаться с кем угодно — с дьяволом, с Мерлином, с самим Смертью. Дамблдор склонился над кроваткой. Мальчик проснулся. Он смотрел на старого волшебника огромными зелёными глазами — точь-в-точь как у Лили. И в этих глазах не было страха. Только любопытство. А потом Дамблдор увидел то, чего не видели родители. На самой глубине зрачков Габриэля плясали не серебряные искорки — нет. Там горели золотые, тяжёлые искры, похожие на расплавленный мёд. Знак чистой, древней силы, которая со временем действительно станет равна Волан-де-Морту. «Я не могу рисковать», — подумал Дамблдор. — «Я не имею права». Он знал Тома Реддла. Знал, каким тот был обаятельным мальчиком. Как умел петь сладкие песни, чтобы заманить в ловушку. Если Габриэль встретит его — а рано или поздно он встретит, — он перейдёт на его сторону. И тогда всё, за что боролся Дамблдор, рухнет. — Прости меня, Лили, — сказал старик, поворачиваясь к женщине, прикованной к полу. — Ты никогда не поймёшь. Но я делаю это для мира. — Ты... ты чудовище... — прохрипела Лили, глядя не на Дамблдора, а на маленькую неподвижную фигурку в кроватке. Глаза её были сухими. Слёзы кончились. Осталась только ненависть. — Ты хуже Волан-де-Морта. Хуже всех, кого я знала. — Авада Кедавра, — прошептал Дамблдор так тихо, словно читал молитву. Зелёный свет озарил стены детской, выкрашенные в нежно-голубой цвет — тот самый, который Лили выбирала так долго и с такой любовью. Лили закричала. Этот крик был сильнее магии сжатого воздуха. Сильнее боли в сломанных ногах. Сильнее всего, что Дамблдор знал о человеческой выносливости. Это был крик матери, у которой отняли душу. Крик, который, если бы мог, разбудил бы всех мёртвых в округе. Но Габриэль уже лежал неподвижно. Маленькое тельце обмякло. Плюшевый заяц так и остался в сжатых пальцах — единственный, кого ребёнок не отпустил даже в смерть. Никакого отскока заклятия не произошло. Никакой древней защиты крови. Потому что Дамблдор не был врагом, движимым ненавистью. Он был палачом, движимым скорбью и расчётом. И Магия — великая, древняя, несправедливая Магия — приняла жертву. — Я — лидер военного времени, — поправил её Дамблдор. Голос его окреп. — А лидеры иногда платят страшную цену. Прощай. Вспышка зелёного света оборвала жизнь Лили Эванс-Поттер. Она упала лицом вперёд, туда, где лежал заяц, выпавший из мёртвой руки Габриэля. В доме пахло озоном и горелым деревом. И ещё — тем особым, звенящим холодом, который бывает только там, где только что умерла целая семья. Он медленно поднял палочку. На стенах расцвели иллюзии — следы Тёмной магии, ожоги, гниющие разводы. Он подбросил в камин обрывок чёрной мантии, пропитанной зельем, пахнущим Волан-де-Мортом. Всё должно выглядеть убедительно. И уже взявшись за дверную ручку, он услышал звук. Слабый. Едва различимый. Всхлип. Дамблдор замер. Обернулся. На полу, среди обломков кроватки, сидел Габриэль. Живой. Зелёные глаза распахнуты, полны слёз, но живые. Проклятие не взяло его — почему-то не взяло. Может быть, из-за того, что Лили закрыла его собой в последнюю секунду. Может быть, из-за зайца, в котором оказалась капля древней материнской магии. Может быть, из-за того, что сама Смерть на секунду отвела взгляд. Габриэль плакал. Тихо, без крика — так плачут дети, которые потеряли весь мир и не понимают, почему вокруг так холодно и пусто. Дамблдор посмотрел на него. И в первый раз за много лет его рука дрогнула. «Не получилось, — понял он. — Судьба сильнее». Он подошёл, опустился на колени, дрожащей рукой погладил мальчика по чёрным, как у отца, волосам. Габриэль потянулся к нему — не помня зла, не зная, что этот старик только что убил его маму. Дамблдор выпрямился. Слёзы высохли. Лицо стало каменным. — Ты выжил, — сказал он тихо. — Значит, так нужно. Но никто не должен знать, кто ты на самом деле. Никто не должен знать правду о сегодняшней ночи. Мир поверит, что вас убил Волан-де-Морт. Мир поверит, что пророчество умерло вместе с тобой. А ты... ты будешь жить. Но под другим именем. Он взял мальчика на руки, прижал к груди. Габриэль всхлипывал, хватая ртом воздух. — Твоё имя — Габриэль Джеймс Поттер, — прошептал старик. — Но отныне и навсегда ты будешь Гарри. Гарри Поттер. Мальчик, который выжил. Носи это имя с гордостью, Гарри. Носи так, будто оно всегда было твоим. Потому что правда слишком страшна даже для меня. Он поцеловал ребёнка в лоб — там, где только начала проступать тонкая, как нить, отметина. Не от Авады. От собственного прикосновения Дамблдора. Потом он вышел из дома. Оглянулся на руины. И бесшумно аппарировал прочь, оставив внутри тельце Лили, тельце Джеймса и живого ребёнка, который держал мёртвого зайца. --- Когда на рассвете прибыл Сириус Блэк — он не дождался утра, примчался сразу, потому что чутьё подсказывало: случилось что-то страшное, — он нашёл лишь разрушенный дом, запах смерти и свою разбитую жизнь. В руинах, среди обломков кроватки, плакал Гарри. Живой. Один. Дамблдор и профессор МакГонагалл склонились над свернутыми одеялами. Внутри, еле заметный в этой куче тряпья, лежал крепко спящий маленький мальчик. На лбу, чуть пониже хохолка иссиня-черных волос, был виден странный порез, похожий на молнию. — Значит, именно сюда… — прошептала профессор МакГонагалл. — Да, — подтвердил Дамблдор. — Этот шрам останется у него на всю жизнь. — Вы ведь можете что-то сделать с ним, Дамблдор? — Даже если бы мог, не стал бы. Шрамы могут сослужить хорошую службу. У меня, например, есть шрам над левым коленом, который представляет собой абсолютно точную схему лондонской подземки. Ну, Хагрид, давай ребенка сюда, пора покончить со всем этим. Дамблдор взял Гарри на руки и повернулся к дому Дурслей. — Могу я… Могу я попрощаться с ним, сэр? — спросил Хагрид. Он нагнулся над мальчиком, заслоняя его от остальных своей кудлатой головой, и поцеловал ребенка очень колючим из-за обилия волос поцелуем. А затем вдруг завыл, как раненая собака. — Тс-с-с! — прошипела профессор МакГонагалл. — Ты разбудишь маглов! — П-п-простите, — прорыдал Хагрид, вытаскивая из кармана гигантский носовой платок, покрытый грязными пятнами, и пряча в нем лицо. — Но я п-п-п-просто не могу этого вынести. Лили и Джеймс умерли, а малыш Гарри, бедняжка, теперь будет жить у маглов… — Да, да, всё это очень печально, но возьми себя в руки, Хагрид, иначе нас обнаружат, — прошептала профессор МакГонагалл, робко поглаживая Хагрида по плечу. А Дамблдор перешагнул через невысокий забор и пошел к крыльцу. Он бережно опустил Гарри на порог, достал из кармана мантии письмо, сунул его в одеяло и вернулся к поджидавшей его паре. Целую минуту все трое стояли и неотрывно смотрели на маленький сверток — плечи Хагрида сотрясались, профессор МакГонагалл яростно моргала глазами, а сияние, всегда исходившее от глаз Дамблдора, сейчас померкло. — Что ж, — произнес на прощанье Дамблдор. — Вот и всё. Больше нам здесь нечего делать. Нам лучше уйти и присоединиться к празднующим. — Ага, — сдавленным голосом согласился Хагрид. — Я это… я, пожалуй, верну Сириусу Блэку его мопед. Доброй ночи вам, профессор МакГонагалл, и вам, профессор Дамблдор. Смахнув катящиеся из глаз слезы рукавом куртки, Хагрид вскочил в седло мопеда, резким движением завел мотор, с ревом поднялся в небо и исчез в ночи. — Надеюсь увидеть вас в самое ближайшее время, профессор МакГонагалл, — произнес Дамблдор и склонил голову. Профессор МакГонагалл вместо ответа лишь высморкалась. Дамблдор повернулся и пошел вниз по улице. На углу он остановился и вытащил из кармана свою серебряную зажигалку. Он щелкнул ею всего один раз, и двенадцать фонарей снова загорелись как ни в чем не бывало, так что вся Тисовая улица осветилась оранжевым светом. В этом свете Дамблдор заметил полосатую кошку, заворачивающую за угол на другом конце улицы. А потом посмотрел на сверток, лежащий на пороге дома номер четыре. — Удачи тебе, Гарри, — прошептал он, повернулся на каблуках и исчез, шурша мантией. Ветер, налетевший на Тисовую улицу, шевелил аккуратно подстриженные кусты, ухоженная улица тихо спала под чернильным небом, и казалось, что если где-то и могут происходить загадочные вещи, то уж никак не здесь. Гарри Поттер ворочался во сне в своих одеялах. Маленькая ручка нащупала письмо и стиснула его. Он продолжал спать, не зная о том, что он особенный, о том, что стал знаменитостью. Не зная, что он проснется через несколько часов от крика миссис Дурсль, которая перед приходом молочника откроет дверь, чтобы выставить за нее пустые молочные бутылки. Не зная о том, что несколько следующих недель кузен Дадли будет щипать и тыкать его — да и несколько последующих лет тоже… И еще он не знал, что в то время, пока он спал, люди, тайно либо открыто собиравшиеся по всей стране, чтобы отметить праздник, поднимали бокалы и произносили шепотом или во весь голос: — За Гарри Поттера — за мальчика, который выжил! И никто не знал, что мальчика зовут не Гарри, и что убить его хотел далеко не лорд Волан-де-Морт, который даже не развязывал войны.