Птица, пожирающая своих птенцов

Рассвет на Тисовой улице был стерилен и тих, как операционная. Миссис Петунья Дурсль, облаченная в махровый халат цвета застиранной лаванды, открыла входную дверь с решимостью, достойной укротительницы львов. Она собиралась выставить пустые бутылки из-под молока и немедленно приступить к надраиванию плиты, пока «её маленький Дадличек» не проснулся и не потребовал добавки к завтраку. Вместо привычного прямоугольника холодного крыльца её встретила куча тряпья. Старое, ношеное одеяло, из которого торчала взлохмаченная голова с порезом на лбу. Петунья взвизгнула так, словно ей на ногу упал утюг. — Вернон! ВЕРНОН!!! Топот, от которого задрожала люстра в гостиной, возвестил о прибытии главы семейства. Мистер Дурсль, пухлый, с багровым от неожиданной пробежки лицом и усами, встопорщенными, как у моржа, застыл в дверях. — Что такое, Петунья? Крыса? Опять эта старуха из дома номер семь выгуливает своих кошек в нашем палисаднике? — Ребёнок, Вернон! — прошипела Петунья, отступая на шаг, словно от чумного барака. — На пороге! Оставленный! Вернон осторожно, на цыпочках (насколько это позволяла его тучная комплекция), приблизился. Он присел, прищурился, разглядывая спящее дитя. Маленький, грязный, волосы черные и торчат во все стороны — абсолютная противоположность их ангелоподобному Дадли. А этот шрам на лбу! Вылитый бандит. — Вызови полицию, — прохрипел Вернон. — Или скорую. Нет, лучше полицию. Это подкидыш. Безобразие! В приличном районе! Но Петунья уже смотрела не на ребенка. Она смотрела на уголок конверта, выглядывающий из складок одеяла. Тяжелый пергамент. Сургучная печать с гербом. У Петуньи перехватило дыхание. Она узнала эту бумагу. Тот же запах, то же качество... Она видела такое письмо в руках своей проклятой сестры двадцать лет назад. — Подожди, Вернон, — голос её стал острым, как стекло. — Здесь письмо. Она выхватила конверт быстрее, чем змея хватает добычу. Вернон с опаской наблюдал, как его жена, обычно такая чопорная и правильная, разрывает сургуч зубами. Её лицо, пока она бегала глазами по строчкам, менялось стремительно. Сначала страх — да, животный страх перед тем миром, от которого она открестилась. Потом удивление. И, наконец, то, что заставило Вернона отшатнуться — тихая, ледяная, какая-то уютная ненависть, разлившаяся по её лошадиному лицу. — Читай, — прошипела она, сунув мужу листок. Вернон надел очки, оставленные на столике у двери, и прочел. Письмо было кратким и не похожим на обычные бюрократические бумажки, которыми его заваливали на работе. «дʏᴘслям, этот мᴀльчик — rᴀᴘᴘи поттᴇᴘ, сын лили и джᴇимсᴀ. дᴀ, моя доᴘоrᴀя пᴇтʏнья, твоᴇи сᴇстᴘы. твоᴇи сᴇстᴘы, котоᴘᴀя поrиҕлᴀ сᴇrодня ночью. нᴇ в ᴀвтокᴀтᴀстᴘофᴇ, кᴀк ты с ᴘᴀдостью всᴇм ᴘᴀсскᴀжᴇωь, ᴀ от тоrо, что влᴇзлᴀ в дᴇлᴀ нᴀωᴇrо миᴘᴀ и связᴀлᴀсь нᴇ с тᴇми людьми. я остᴀвляю ᴇrо вᴀм, потомʏ что тᴀк нᴀдо. и нᴇт, ты нᴇ сможᴇωь сдᴀть ᴇrо в пᴘиют или оᴘrᴀнᴀм опᴇки. я оҕъясню почᴇмʏ, пᴇтʏнья, и ты поимᴇωь, вᴇдь ты всᴇrдᴀ ҕылᴀ ʏмнои дᴇвочкои (χотя и стᴘᴀωно зᴀвистливои). 1. смᴇᴘть ᴇrо ᴘодитᴇлᴇи ҕылᴀ... нᴇстᴀндᴀᴘтнои. о нᴇи скоᴘо ʏзнᴀют всᴇ. этоrо ᴘᴇҕᴇнкᴀ ҕʏдʏт искᴀть. люди, rоᴘᴀздо стᴘᴀωнᴇᴇ соųиᴀльныχ ᴘᴀҕотников. и ᴇсли они ʏзнᴀют, что ты — ᴇдинствᴇннᴀя кᴘовнᴀя ᴘодствᴇнниųᴀ — выҕᴘосилᴀ ᴇrо, кᴀк мʏсоᴘ... они нᴀидʏт тᴇҕя, вᴇᴘнонᴀ и твоᴇrо дᴘᴀrоųᴇнноrо дᴀдли. они нᴇ ҕʏдʏт вᴇжливы. 2. мᴀrия ᴇrо ᴘодитᴇлᴇи пᴘодолжᴀᴇт дᴇиствовᴀть. покᴀ rᴀᴘᴘи нᴀχодится под этои кᴘыωᴇи и нᴀзывᴀᴇт это мᴇсто своим домом, дᴀжᴇ пᴘотив своᴇи воли, вᴀωᴀ сᴇмья и вᴀω дом зᴀպиպᴇны. от всᴇχ. от возмᴇздия, от слʏчᴀиностᴇи, от люҕопытныχ rлᴀз тᴀм. но это ᴘᴀҕотᴀᴇт только в том слʏчᴀᴇ, ᴇсли он спит под этои кᴘыωᴇи χотя ҕы ᴘᴀз в rод. отдᴀωь ᴇrо нᴀвсᴇrдᴀ — зᴀպитᴀ пᴀдᴇт чᴇᴘᴇз нᴇсколько днᴇи. и тоrдᴀ, пᴇтʏнья, я зᴀ твою посʏдомоᴇчнʏю мᴀωинʏ и твои пᴘиз «лʏчωии rᴀзон» нᴇ дᴀм и ломᴀноrо кнᴀтᴀ. 3. он ничᴇrо нᴇ знᴀᴇт. и нᴇ должᴇн ʏзнᴀть. он ҕʏдᴇт дʏмᴀть, что ᴇrо ᴘодитᴇли ҕыли никчᴇмными пьяниųᴀми, ҕᴘосивωими ᴇrо. тᴀк пᴘоպᴇ. нᴇ вздʏмᴀи ᴘᴀсскᴀзывᴀть ᴇмʏ о ωколᴇ или о том, кᴇм ҕылᴀ лили нᴀ сᴀмом дᴇлᴇ. ты χочᴇωь, чтоҕы он выᴘос ноᴘмᴀльным? отлично. воспитывᴀи ᴇrо кᴀк ноᴘмᴀльноrо. кᴀк втоᴘоrо соᴘтᴀ. чᴇм ҕолᴇᴇ сᴇᴘои и зᴀҕитои ҕʏдᴇт ᴇrо жизнь, тᴇм мᴇньωᴇ ωᴀнсов, что тᴇ пᴘоснᴇтся в нᴇм слиωком ᴘᴀно и пᴘивлᴇчᴇт к твоᴇмʏ домʏ нᴇнʏжноᴇ внимᴀниᴇ. ты нᴇнᴀвидиωь всᴇ нᴇоҕычноᴇ, пᴇтʏнья. тᴀк вот, этот ᴘᴇҕᴇнок — квинтэссᴇнųия нᴇноᴘмᴀльности. но тᴇпᴇᴘь это твои кᴘᴇст. нᴇси ᴇrо с тᴇм достоинством, нᴀ кᴀкоᴇ спосоҕнᴀ. и молись, чтоҕы тᴇ, кто ʏҕил ᴇrо ᴘодитᴇлᴇи, ᴘᴇωили, что он сдоχ вмᴇстᴇ с ними. позᴀҕоться о том, чтоҕы он знᴀл своᴇ мᴇсто. это ᴇдинствᴇнныи спосоҕ соχᴘᴀнить жизнь твоᴇмʏ сынʏ. с нᴀилʏчωими пожᴇлᴀниями (котоᴘыχ ʏ мᴇня для тᴇҕя нᴇт), ᴀ.п.в.ҕ.д. P.S. ᴇсли попытᴀᴇωься изҕᴀвиться от нᴇrо дᴘʏrим спосоҕом (водᴀ, высотᴀ, rолод) — ты нᴇ повᴇᴘиωь, нᴀ что спосоҕнᴀ мᴀrия, зᴀպиպᴀюպᴀя этʏ мᴀлᴇнькʏю дᴘянь. он выживᴇт. ᴀ вот ты — вᴘяд ли. пᴘовᴇᴘᴇно нᴀ тᴘолляχ.» Вернон дочитал и медленно опустил руку. Краска отлила от его лица, сделав его похожим на переваренную сосиску. — Это... это шантаж, — выдавил он. — Это она, — прошептала Петунья, глядя на ребенка уже без тени сочувствия, только с глухим, бессильным раздражением. — Лили. Даже мёртвая, она умудрилась испортить мне жизнь. Мало того, что она была любимицей, фриком, позором семьи... так теперь она подкинула мне своего выродка и повесила на нас мишень! Гарри на крыльце пошевелился, тоненько всхлипнув во сне. Он протянул ручку и ухватился за уголок письма, которое Вернон всё ещё держал в руке. — Не давай ему это! — рявкнула Петунья. — Это не игрушка! Вернон выдернул пергамент. Гарри заплакал — резко, требовательно, как сирена. — Заткни его! Соседи! — Петунья в панике оглядела улицу. Занавеска в доме номер шесть дрогнула. Вернон, кряхтя, подхватил сверток так, словно это был мешок с протухшей рыбой. Он внес его в дом, и Петунья захлопнула дверь, отрезая утренний свет. В прихожей сразу стало темно и тесно. — В больницу мы не едем, — отрезала Петунья, прислушиваясь к крикам младенца, который теперь эхом разносился по их идеально чистой лестнице. — Если у него этот... шрам... от их мерзких делишек, врачи начнут задавать вопросы. Напишут в полицию. А там... Ты читал письмо. Нас убьют. — Но что с ним делать? Он же орет! Дадли проснется! — Вернон держал Гарри на вытянутых руках. Младенец извивался, как уж, и его зеленые глаза, заплаканные и злые, смотрели прямо на дядю. — В чулан, — сказала Петунья с внезапной, пугающей практичностью. — Под лестницей. Там полно старых тряпок. Постели ему. И закрой дверь. — В чулан? — переспросил Вернон, но в голосе его не было протеста, только желание поскорее покончить с этим. — А куда? В комнату Дадли? Чтобы это... чудовище спало рядом с моим сыном? — взвилась Петунья. — Лили убила наших родителей, Вернон! Своими выходками, своим ненормальным мужем, она свела их в могилу от стыда и страха. И теперь она из могилы присылает мне эту... эту бомбу замедленного действия! В этот момент Гарри перестал плакать. Он вдруг затих и уставился на потолочную лампу в прихожей. Лампа, простая электрическая «таблетка», вдруг замигала, а потом со звоном лопнула, осыпав пол мелким стеклом. Вернон подпрыгнул и едва не выронил ребенка. Петунья побелела, как та самая лаванда, только что снятая с грядки. — Ты видел? — прошептала она. — Видел?! — Это просто короткое замыкание, — неуверенно пробормотал Вернон, прижимая Гарри к груди, чтобы тот не выскользнул. — Это ОНО, Вернон! Это та самая ненормальность! — Петунья ткнула пальцем в ребенка. — В чулан. Немедленно. И мы никогда, слышишь, НИКОГДА не будем говорить ему о них. Ни о Лили, ни о Джеймсе. И ему самому скажем, что они были безработными пьяницами, которые разбились на машине. Подавились собственным уродством. Она подошла ближе и наклонилась к самому лицу младенца. Гарри, уставший и испуганный, смотрел на тётю, не мигая. Шрам в форме молнии бледно светился в полумраке. — Ты будешь жить в чулане, — сказала Петунья тихо, почти ласково, но от этой ласки веяло склепом. — Ты будешь делать, что я скажу. И если ты хоть раз, хоть одним глазом, посмотришь на моего Дадли не так, как надо, я запру тебя там на неделю. И молись, чтобы твои... друзья... никогда за тобой не пришли. Потому что мне ты не нужен. Ты — обуза. Ты — ошибка, которую я обязана исправить послушанием. Вернон отнёс мальчика в чулан под лестницей, где пахло сыростью, обувным кремом и пауками. Он бросил на пол кипу старых газет, сверху положил одеяло, в которое был завёрнут Гарри, а сверху водрузил самого Гарри. Ребёнок не плакал. Он просто смотрел, как захлопывается дверь, отрезая последний луч света. — Ну вот, — выдохнул Вернон, вытирая лоб платком. — Дело сделано. — Нет, Вернон, — Петунья уже стояла у плиты, нарезая бекон для Дадли, и нож в её руке ходил ходуном от сдерживаемой ярости. — Дело только началось. Этот ублюдок Лили будет есть нашу еду, дышать нашим воздухом и мозолить мне глаза каждый день. И я сделаю всё, чтобы он знал: он здесь — никто. Наверху проснулся Дадли и радостно загукал, требуя еды. В чулане под лестницей, в абсолютной, кромешной темноте, Гарри Поттер в чулане громко и надрывно плакал, но никто не пришел... Гарри было всего шесть лет, но он уже знал: вода в ведре не должна быть тёплой. Тёплая вода — для Дадли, когда тот пачкает коленки вареньем. А для него, для мытья полов в прихожей, полагалась ледяная, от которой пальцы сначала горели, а потом немели и становились похожими на сосиски — только красные и скрюченные. Он ползал на коленках, яростно оттирая несуществующее пятно, которое Петунья разглядела на линолеуме своим орлиным взором. Мокрая тряпка хлюпала, разбрызгивая мыльную пену на завернувшиеся джинсы, которые были ему велики на три размера — наследство от Дадли, разумеется. Его собственные волосы, чёрные, непослушные, вьющиеся крупными кольцами, падали на глаза мокрыми прядями. Петунья не стригла их принципиально. «Если ты уродился пугалом, — говорила она, — то хоть тряпкой для пыли поработаешь». Волосы действительно доставали до плеч и вечно мешались, лезли в рот, в глаза, застревали в молнии кофты. Он откинул голову, пытаясь убрать надоевшую прядь с лица, и качнулся назад, перенося вес на пятки. Плечо задело ножку тумбочки — старой, дубовой, той самой, что стояла в прихожей, как страж, и на которой Петунья держала свою драгоценную вазу. Ваза была уродливой — пузатой, с розовыми розами и золотой каймой, — но тётя тряслась над ней, как над королевской регалией. «Свадебный подарок! — шипела она всякий раз, когда взгляд Гарри случайно падал в её сторону. — Стоит больше, чем ты, заморыш!» Тумбочка покачнулась. Ваза дрогнула. Гарри замер. Время замедлилось, как загустевший кисель. Он видел, как ваза медленно, словно в кошмарном сне, наклоняется к краю. Он бросился вперёд, вытягивая руки, забыв о мокрой тряпке, о мыльной воде, обо всём на свете. Пальцы скользнули по холодному фарфору, но не удержали. Звон разбившегося стекла показался ему оглушительным. Осколки брызнули во все стороны, розовые розы разлетелись по мокрому линолеуму, золотая кайма раскололась на три неровных куска. В прихожей повисла звенящая, страшная тишина. Гарри знал, что будет дальше. Знал по опыту. Сейчас прибежит Вернон, нависнет горой, лицо побагровеет, усы встопорщатся, и начнётся. Ремень. Или просто рука — тяжёлая, как кувалда. «Ты хоть что-то можешь сделать нормально, урод?!» — заорёт он на весь дом так, что задребезжат стёкла. Он не ошибся. Дверь гостиной распахнулась с такой силой, что ударилась о стену. Вернон возник на пороге мгновенно — будто ждал, будто караулил специально для этого момента. Его маленькие глазки, заплывшие жиром, мгновенно оценили масштаб катастрофы. Ваза. Его ваза. Та самая, на которую они с Петуньей копили три месяца. Вдребезги. Лицо дяди налилось кровью от шеи до лысины. Но он не заорал. И это было страшнее любого крика. — Значит так, — выдохнул Вернон, и голос его был обманчиво тихим, каким-то свистящим, будто пар из проколотой шины. — Значит так. Гарри сжался в комок, ожидая удара прямо здесь, на полу, среди осколков. Он привычно втянул голову в плечи, закрыл глаза, зажмурился до цветных кругов под веками. Но удара не последовало. Вместо этого огромная ручища схватила его за волосы. Не за шкирку, не за плечо — за волосы. Длинные, кудрявые пряди намотались на толстые пальцы Вернона, как на катушку. Рывок был такой силы, что Гарри вскрикнул, теряя равновесие. Колени оторвались от мокрого пола, он засеменил, пытаясь устоять на ногах, но дядя тащил его, не разбирая дороги. — Пусти! Пусти, больно! — пискнул Гарри, хватаясь обеими руками за собственные волосы у самых корней, пытаясь ослабить натяжение. — Больно ему, — прохрипел Вернон, волоча племянника мимо лестницы, мимо двери в гостиную, мимо чулана, который был комнатой Гарри. — Ты мою вазу разбил! Мою вазу, щенок! Он тащил его в спальню. В их с Петуньей спальню — святая святых, куда Гарри запрещалось даже заглядывать. Дверь была распахнута. Внутри пахло лавандовым освежителем и тёплым бельём. Огромная кровать с розовым покрывалом, тумбочки с кружевными салфетками, фотография Дадли в серебряной рамке на комоде. Уютный, чужой, запретный мир. Вернон швырнул Гарри на пол у подножия кровати. Мальчик упал на колени, больно ударившись о деревянный каркас. Волосы, вырванные из захвата, рассыпались по плечам спутанной чёрной волной, закрыли лицо. Он тяжело дышал, не смея поднять голову, не смея пошевелиться. Сквозь пелену упавших прядей он видел только пол — доски, покрытые лаком, и край розового покрывала. Над ним нависла тень. Огромная, необъятная, заслонившая свет из окна. Вернон тяжело дышал, как загнанный бык. От него пахло потом и беконом, который он ел за завтраком. Гарри слышал каждый его вдох, каждый выдох, чувствовал, как дрожит пол под его тяжестью. А потом раздался звук, от которого внутри у Гарри всё оборвалось и ухнуло куда-то в пятки. Металлическое позвякивание пряжки. Медленное, тягучее шуршание кожи, выскальзывающей из шлёвок. Вернон снимал ремень. Гарри вцепился пальцами в ворс ковра.