Птица, пожирающая своих птенцов

Больница оказалась белой. Гарри никогда раньше не бывал в больницах — по крайней мере, он не помнил такого. Дадли ходил к врачу каждый месяц, потому что Петунья считала, что «у моего мальчика слабый иммунитет, ему нужен постоянный контроль». Гарри же к врачам не водили. Если он болел — а он болел часто, потому что чулан был холодным и сырым, а еды вечно не хватало, — Петунья говорила: «Перетерпит, не сахарный». И он перетирал. Температуру сбивал, прижимаясь лбом к холодной стене ванной. Кашель глушил, зажимая рот подушкой, чтобы не разбудить Дурслей. Больница пахла. Чистотой. Лекарствами. Ещё чем-то сладким, приторным, похожим на ваниль, но Гарри не мог понять, откуда исходил этот запах. Оказалось, что это просто мыло в дозаторе у раковины. Обычное дезинфицирующее мыло, которое в чулане под лестницей считалось роскошью, недоступной даже для мытья рук. Его провели в отдельную палату. Небольшую, с одним окном, выходящим на серое, затянутое облаками небо. Кровать была застелена свежим бельём, пахнущим порошком и ещё чем-то неуловимо домашним. На тумбочке стоял стакан с водой — в прозрачном пластиковом стакане, чистом, без трещин. Гарри не мог оторвать от него взгляда. — Раздевайся, — сказала медсестра, полная женщина лет пятидесяти с усталыми, но добрыми глазами. — Надень вот это. Доктор скоро придёт. Она протянула ему больничную пижаму — синюю, в белую полоску, явно великоватую, но чистую и мягкую. Гарри кивнул. Когда медсестра вышла, он стянул с себя старую, застиранную футболку, которая была на нём. Кожа на спине, там, где плеть Петуньи оставила свои следы, прилипла к ткани. Отдирать было больно, но Гарри делал это молча, стиснув зубы, стараясь не издать ни звука. Футболка упала на пол. Он надел пижаму — она была тонкой, но на удивление тёплой. Застегнул пуговицы. Потом сел на край кровати и стал ждать. В палату вошёл доктор. Мужчина лет сорока, высокий, лысеющий, в белом халате и с бейджиком, на котором Гарри разобрал только слово «Джефферсон». За ним — медсестра с планшетом. И ещё один человек — женщина в штатском, с блокнотом и ручкой. Социальный работник? Полиция? Гарри не знал, но внутренне напрягся. — Гарри, — доктор улыбнулся, но улыбка была натянутой, профессиональной. — Меня зовут доктор Джефферсон. Я тебя осмотрю. Это совсем не больно. Только посмотрю. Хорошо? — Хорошо, — ответил Гарри. Осмотр занял около получаса. Доктор слушал его дыхание холодным металлическим диском стетоскопа. Светил в глаза маленьким фонариком. Ощупывал живот — Гарри вздрогнул, когда пальцы коснулись впалого, втянутого живота, под которым прощупывались рёбра. Проверил пульс. Измерил давление. И когда попросил Гарри повернуться и раздеться до пояса, чтобы посмотреть спину, медсестра ахнула. Спина Гарри была исполосована. Старые шрамы — белые, блестящие, похожие на тонкие нити, — переплетались со свежими ранами. Раны были глубокими — плеть с тремя хвостами разодрала кожу на лопатках до мяса. Некоторые уже начали затягиваться, покрываясь тонкой, зудящей коркой. Другие — те, что пострашнее, — ещё кровоточили, оставляя на пижаме красные разводы, которые Гарри сразу же попытался прикрыть рукой. — Господи, — прошептала медсестра. — Кто... кто это сделал? — Тётя, — ответил Гарри тихо. — За то, что долго гулял. Доктор Джефферсон и медсестра переглянулись. Женщина в штатском — её звали мисс Уилсон, и она была из отдела по делам несовершеннолетних — что-то быстро написала в своём блокноте. — Тебе нужно обработать раны, Гарри, — сказал доктор, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Будет немного щипать, но потом станет легче. Хорошо? — Хорошо, — повторил Гарри. Медсестра обрабатывала его спину чем-то, что жгло и кусало кожу, но Гарри не жаловался. Он сидел на кровати, стиснув зубы, и смотрел в одну точку на стене. Где-то за окном пролетела птица. Гарри проводил её взглядом. Он думал о том, что сейчас, наверное, полиция уже обыскивает дом. Нашла ли кастрюлю? Он не знал. Он просто надеялся. Мусор со свалки забирали в 9 утра, всегда. Бутылку они найти не могли, что радовало, но червячок тревоги все равно сидел в сердечке ребенка. Закончив с обработкой, медсестра наложила на спину Гарри стерильные повязки, поверх надела чистую пижаму и велела лежать на животе, чтобы не тревожить раны. — Отдыхай, — сказала она. — И не вставай без разрешения. Но отдохнуть ему не дали. --- Через час в палату вошли двое — мужчина и женщина. Оба в штатском, с серьёзными лицами и удостоверениями, которые они показали Гарри, хотя тот вряд ли разобрал написанное. — Гарри Поттер? — спросила женщина. Её звали детектив Андерсон. Короткая стрижка серых волос, острый взгляд, твёрдый подбородок. — Меня зовут детектив Андерсон. Это мой напарник, детектив Морган. Мы хотим задать тебе несколько вопросов. Это не официальный допрос, просто разговор. Ты не против? Гарри кивнул, хотя внутри всё сжалось в тугой комок. «Они знают, — подумал он. — Они уже знают». Детективы сели на стулья, которые принесла медсестра, и расположились так, чтобы не нависать над мальчиком — один слева от кровати, другой справа. Детектив Морган — высокий, худой, с длинным носом и глубоко посаженными глазами — вытащил диктофон. — Гарри, мы включим запись. Это просто для протокола. Ничего страшного. — Хорошо, — сказал Гарри. Он лежал на животе, подложив руки под подушку, и смотрел на детективов снизу вверх. Его зелёные глаза — слишком большие, слишком яркие на фоне бледного, осунувшегося лица — казались почти ненастоящими. Кукольными. Опрос начался. — Расскажи, что случилось вчера вечером. — Я вышел в сад. Тётя Петунья разрешила на пять минут. Я задержался дольше. Когда вернулся, она рассердилась. Выпорола меня. И заперла в чулане. — Выпорола? Чем? — Плетью. Старой. Она... она нашла её в кладовке. Детектив Андерсон сделала пометку в блокноте. — И что было потом? — Дядя Вернон готовил ужин. Я слышал, как он гремел кастрюлями. Потом они ели. Потом тётя Петунья легла спать, а дядя ещё смотрел телевизор. Потом я уснул. — А ночью? Ты ничего не слышл ночью? — Нет. Я спал. — Гарри, — детектив Морган подался вперёд, и голос его стал тише, почти задушевным. — Ты ничего не хочешь нам рассказать? Что-то, о чём ты не сказал миссис Хиггинс? Или полицейскому, который приехал первым? Гарри помолчал. В палате было тихо. Только где-то далеко, в коридоре, гудели голоса и катилась тележка с лекарствами. — Нет, — сказал он наконец. — Я ничего не знаю. Я был в чулане. — Еда, которую приготовил твой дядя, — в неё мог кто-нибудь что-то добавить? — спросила детектив Андерсон, не глядя на него — она смотрела в свой блокнот, но Гарри чувствовал, что она видит его боковым зрением. — Не знаю. Я не видел. — А ты сам? Ты ел это рагу? — Нет. Меня не кормили весь день. Сказали, что завтра и послезавтра тоже не будут кормить. Из-за... из-за наказания. Детективы переглянулись. — Ты не голоден? — Голоден, — ответил Гарри честно. — Но я привык. Это прозвучало так просто, так обыденно, что детектив Морган на секунду потерял дар речи. Детектив Андерсон продолжала писать. — Гарри, — сказала она через минуту. — Медики нашли в кастрюле остатки еды. Лабораторный анализ показал, что в ней содержатся химические вещества, не предназначенные для употребления в пищу. Едкие. Ядовитые. Кто-то добавил их в рагу. Тишина. Гарри смотрел на неё, и на его лице не дрогнул ни один мускул. Внутри же — если бы кто-то мог заглянуть в него — всё замерло. Сердце пропустило удар. Потом другой. Потом забилось снова, ровно и спокойно, но внутри было холодно. Холодно, как в чулане зимой, когда сквозь щели дует ветер, а одеяла такие тонкие, что они не греют. — Это ужасно, — сказал он, и в его голосе не было никакой интонации. Только констатация факта. Детектив Андерсон нахмурилась. Ей не понравился этот ответ. Слишком правильный. Слишком... безэмоциональный. — Ты знаешь, кто мог это сделать? — Нет, — ответил Гарри. — Может быть, твои родственники с кем-то враждовали? У них были враги? — Не знаю. Я не выходил из дома. Кроме школы. И я... я не ходил в гости. Они не разрешали. — А в школе? У тебя есть друзья? — Нет. Это была правда. У Гарри никогда не было друзей. Дадли и его банда следили, чтобы никто не подходил к «странному Поттеру» ближе, чем на десять метров. Да и кому нужен друг, который ходит в обносках, пахнет чуланом и никогда не приносит на обед ничего вкусного? — Гарри, — детектив Морган снова подался вперёд. — Я должен спросить тебя прямо. Ты добавил что-то в еду, которую приготовил твой дядя? Гарри посмотрел ему в глаза. Долго. Так долго, что детективу стало не по себе. — Нет, — сказал Гарри. — Я был в чулане. Меня заперли. И в этот момент лампа над кроватью мигнула. Всего один раз. Коротко. Едва заметно. Гарри даже не обратил на это внимания — лампы в доме Дурслей часто мигали, особенно когда Петунья включала стиральную машину и сушилку одновременно. Но детективы заметили. Лампа мигнула снова. А потом — погасла. В палате стало темно. Морган встал, подошёл к выключателю, щёлкнул. Ничего. Щёлкнул ещё раз — та же темнота. — Проводка, — пробормотал он. — Старое здание. В следующий момент весь свет в палате — не только лампа над кроватью, но и ночник у двери, и датчик пожарной сигнализации на потолке, и даже маленький красный индикатор на телевизоре, висящем на стене, — всё это вспыхнуло одновременно, а потом погасло, погрузив комнату в абсолютную, давящую тьму. А потом — загорелось снова. Но свет был не белым. Не жёлтым. Он был... другим. Серебристым. Холодным. Живым. Он струился по стенам, как вода, переливался с потолка на пол, собирался в углах в мерцающие лужицы, и в этом свете тени на стенах вели себя неправильно — не повторяли движения людей, а жили своей, отдельной жизнью, извиваясь и переплетаясь. — Что за... — начал было Морган, но договорить не успел. Потому что в палате стало холодно. Не просто зябко, когда хочется надеть свитер. Холодно, как зимой на улице, когда дышишь и пар идёт изо рта. Гарри, лежавший на кровати, почувствовал, как его дыхание превращается в белое облачко, которое тут же рассеивается. Он замер, не зная, пугаться ему или нет. Детектив Андерсон вскочила со стула. — Что происходит? — спросила она, и голос её дрожал. — Я не знаю, — ответил Гарри. И это была правда. Морган холодно посмотрел на негопотянулся к двери, собираясь выйти в коридор и позвать кого-нибудь, вероятно, психолога для лучшего анализа, но по его взгляду было видно по взгляду что он все понял, он знал что убийца Гарри, но не успел сделать и трёх шагов. Дверь открылась сама. Без стука. Без скрипа. Просто — тихо, плавно, словно кто-то невидимый отворил её с той стороны. И вошла она. Девушка. Молодая — на вид лет восемнадцать-девятнадцать. Высокая, стройная, очень бледная, с лицом, которое нельзя было назвать красивым в обычном, человеческом смысле. Оно было слишком... правильным. Слишком симметричным. Слишком похожим на античную маску — прекрасную и безжизненную. Белая кожа, словно фарфор. Губы — неестественно яркие, алые, как свежая кровь. А глаза — чёрные. Совершенно чёрные. Без белков, без радужки — просто два бездонных, бесконечных чёрных колодца, в которых не отражался даже этот странный, серебристый свет. Волосы её были чёрными. Чёрными-чёрными, как вороново крыло. И длинными. Очень длинными — они падали на плечи, на спину, струились вниз, касались пола, тянулись за ней, как чёрный шлейф, хотя в комнате не было ветра. Волосы двигались сами по себе — медленно, плавно, гипнотически, словно в них была своя, тайная жизнь. На плече у неё сидел ворон. Крупный, с маслянисто-чёрным оперением и умными, слишком умными глазами, которые смотрели на детективов с ленивым презрением. Он повернул голову, и в свете палаты его клюв блеснул, как отполированный обсидиан. Но самое странное было у неё на голове. Чуть выше ушей, из чёрных, беспорядочных волос, торчали крылья. Настоящие крылья, как у ворона. Такие же чёрные, блестящие, с отчётливыми перьями. Размером — сантиметров пятнадцать-двадцать, не больше. Они были сложены вдоль головы, прижаты к вискам, но казалось, что в любой момент они могут расправиться, взметнуться, ударить по воздуху с силой, способной поднять эту девушку в небо. Она улыбнулась. Улыбка была мягкой, почти ласковой, но в ней было что-то... чужое. Нелюдское. Как будто она знала что-то, чего не знают все остальные. Как будто она видела не эту палату, не детективов, не больничную койку, а что-то глубже. Что-то, что скрыто от обычных глаз. — Прошу прощения за вторжение, — сказала она, и голос её был низким, грудным, с лёгким, неуловимым акцентом, напоминающим шорох сухих листьев или треск старого винила. — Меня зовут Морриган. Я здесь, чтобы помочь. Детектив Андерсон смотрела на неё, разинув рот. Морган тоже. Только Гарри, который видел и не такое за свою короткую жизнь (крысы в чулане, пауки размером с кулак, синяки, которые расцветали на теле разными цветами, как осенние листья), смотрел на эту странную девушку почти равнодушно. Только сердце его билось чуть быстрее, чем обычно. — Кто вы? — спросил Морган, и в голосе его слышалось недоверие. — Как вы сюда вошли? Это частная палата, посторонним вход запрещён. Морриган склонила голову набок. Ворон на её плече синхронно повторил движение — жутковато, неестественно, словно они были единым существом на двоих. — Дверь была открыта, — ответила она всё с той же мягкой, нечеловеческой улыбкой. — Я не ломала замок. Я просто вошла. Но это не важно. Важно другое. Я знаю, что вы ищете того, кто добавил яд в рагу. Тишина стала плотной, как патока. Детективы замерли. Ворон каркнул — один раз, коротко, и звук этот прозвучал как смех. — Я знаю, кто это сделал, — продолжала Морриган. — У меня есть всё, что вам нужно. Все доказательства. Всё, что вы хотите знать. И я готова поделиться этим с вами. Но, — она подняла палец, и на мгновение в воздухе повисла тишина — они могли слышать даже биение собственных сердец, — я попрошу об одной маленькой услуге. — Какой? — спросила детектив Андерсон. Голос её дрожал, но она старалась держаться профессионально, хотя внутри у неё всё переворачивалось от этого странного, необъяснимого присутствия. Морриган перевела взгляд на Гарри. Он смотрел на неё снизу вверх, с кровати, и в его зелёных глазах, обычно пустых и спокойных, сейчас появилось что-то новое. Что-то, похожее на... узнавание? — Мальчик не должен этого слышать, — сказала Морриган. — То, что я собираюсь сказать, не для детских ушей. Пусть он выйдет. Всего на несколько минут. Прогуляется с медсестрой по коридору. Посмотрит в окно. А мы с вами, — она снова улыбнулась, и улыбка её стала почти заговорщицкой, — спокойно всё обсудим. — Он свидетель, — возразил Морган. — Мы не можем... — Он ребёнок, который выжил в аду, — перебила Морриган, и в её голосе впервые прозвучала сталь. — Вы действительно хотите, чтобы он слушал, как я буду описывать способ убийства его собственной семьи? Или даже если не он — то кто-то ещё? Детективы переглянулись. В этом была своя логика. Холодная, циничная, но логика. — Хорошо, — сказала детектив Андерсон после долгой паузы. — Гарри, ты не против выйти ненадолго? Доктор Джефферсон, наверное, хотел ещё раз посмотреть твои раны. Я попрошу медсестру прийти за тобой. Гарри кивнул. Он не знал, кто эта девушка с вороньими крыльями на голове. Не знал, почему она пахнет зимой и старыми кладбищами. Не знал, почему при ней — только при ней — он чувствовал себя... спокойнее. Как будто она была частью чего-то такого же тёмного, как и он сам. — Хорошо, — сказал он. Медсестра, которую позвала детектив Андерсон, пришла через минуту. Она помогла Гарри встать с кровати, подала ему халат — слишком большой, но тёплый, — и вывела в коридор. Когда дверь закрылась, Гарри обернулся. Сквозь матовое стекло он видел силуэты — детективов, которые всё ещё стояли посреди палаты, и девушку, которая не стояла, а как будто парила в полушаге от пола, вся в чёрном, с вороном на плече. Он не слышал, о чём они говорили. Но через несколько минут дверь открылась, и Морриган вышла в коридор. Детективы остались внутри — они о чём-то спорили, их голоса звучали приглушённо, взволнованно.