Птица, пожирающая своих птенцов

В доме номер четыре по Тисовой улице стояла тишина. Не та тишина, которая бывает по утрам, когда все ещё спят, — сонная, тёплая, обещающая запах кофе и скрип половиц под осторожными шагами. Эта была другая. Мёртвая. Липкая. Такая, когда кажется, что сам воздух застыл и больше не движется по комнатам, а висит тяжёлой, пыльной пеленой, которую некому разогнать. Гарри Поттер лежал в чулане под лестницей, уткнувшись лицом в продавленный матрас, и вслушивался в эту тишину уже несколько часов. Сначала — когда последние стоны затихли и наверху перестали ходить, падать и звать на помощь — он боялся шелохнуться. Боялся, что это ловушка. Что Петунья притворяется, затаилась, а потом откроет дверь чулана и плеть — старая, кожаная, с тремя хвостами, уже успевшая высохнуть после вчерашнего, — снова рассечёт его спину. Но время шло. Часы в прихожей, которые Гарри слышал сквозь дверь, пробили шесть, потом семь, потом восемь. Солнце поднялось выше, и сквозь щели в дверном косяке в чулан проникли бледные, едва заметные полоски света. Никто не пришёл. Никто не открыл дверь. Никто не заорал: «Выходи, выродок!» Тогда Гарри осторожно приподнял голову. Спина болела. Болела так, что каждое движение отдавалось пульсирующей, горячей волной, но он привык к боли. За десять лет жизни в этом доме боль стала таким же обычным фоном, как запах капустного супа по вечерам или храп Вернона по ночам. Он сел, опираясь руками о матрас, и замер. Где-то наверху, в спальне, было абсолютно тихо. Он вдруг понял, что не слышит дыхания. Ни Вернона с его присвистом и всхрапыванием. Ни Петуньи с её тоненьким, почти кошачьим посапыванием. Ничего. Только тишина. И едва уловимый, тяжёлый запах, который просачивался сквозь щели двери, пробирался под неё и заползал в чулан медленно, как туман. Гарри узнал этот запах. Однажды, когда ему было семь, Вернон запер его в гараже на двое суток за то, что Гарри случайно разбил тарелку. В гараже пахло бензином, ржавчиной и мышами. А ещё — там, в углу, за старыми шинами, лежала дохлая крыса. Она уже разложилась, когда Гарри её нашёл. Он запомнил этот запах навсегда. Сладковатый, приторный, с горькой ноткой, от которой подкатывала тошнота. Именно так пахло сейчас из коридора. Гарри не пошевелился. Он сидел на матрасе, подтянув колени к груди, и смотрел на дверь. Мысль, робкая, холодная, скользкая, как уж, проползла где-то на краю сознания: «Они мертвы. Оба. И Дадли тоже. Я слышал, как он кричал. Недолго. Потом замолчал». Он ждал, что почувствует что-то. Радость? Облегчение? Страх? Но ничего не было. Только пустота. Большая, тёмная, тихая пустота там, где у других детей, наверное, живут чувства. Гарри потрогал рукой щёку — она была сухой. Ни слезинки. Он не заплакал, когда умерли Дурсли. Он не заплакал, когда Вернон впервые ударил его ремнём в четыре года. Он не заплакал, когда Петунья заперла его в чулане на трое суток без еды и воды. Слёзы кончились давно. Вместе с ними кончилось что-то ещё. Что-то, что делало Гарри Поттера похожим на других детей. Он не знал, сколько прошло времени. Часы в прихожей пробили десять. Потом двенадцать. Потом два. Гарри сидел в темноте и ждал. Он не знал чего. Может быть, чуда. Может быть, смерти. Может быть, просто того, что кто-то придёт и скажет ему, что делать дальше. Никто не приходил. Запах из коридора становился сильнее. --- Миссис Мари Хиггинс, проживающая в доме номер шесть по Тисовой улице, была той самой соседкой, которую все нормальные люди стараются избегать, но при этом каждая уважающая себя улица имеет такую в своём арсенале, как огнетушитель или пожарный гидрант — на случай чрезвычайной ситуации. Ей было шестьдесят три года, она страдала избыточным весом, хроническим бронхитом и абсолютным отсутствием границ личного пространства. Она знала всё о всех. Когда мистерс Дурсль уезжала к матери, Мари заметила это через минуту после того, как такси отъехало от крыльца. Когда Вернон Дурсль сжёг в саду какое-то покрывало (она видела дым из окна гостиной и даже выходила на крыльцо нюхать — горелой синтетикой пахло, гадость), Мари сделала пометку в своём блокноте. У неё был блокнот. Толстый, в клеёнчатой обложке, с алфавитным указателем. Там были записи обо всех соседях. Кто когда уезжал, кто когда возвращался, кто когда с кем ссорился, у кого когда гостили родственники. Мари говорила, что это «просто чтобы не сойти с ума от безделья на пенсии», но на самом деле она просто любила знать. Власть — это информация. Даже если твоё королевство — Тисовая улица. Сегодня она заметила странность около трёх часов дня. Сначала ей показалось, что занавески в доме номер четыре не дёргались с утра. Петунья, даже когда злилась на весь свет, всегда открывала шторы в гостиной ровно в восемь тридцать. Это был ритуал, такой же незыблемый, как утренний кофе у Мари. В восемь тридцать Петунья Дурсль распахивала шторы, и весь мир мог лицезреть её безупречную гостиную с хрустальной вазой (той самой, которую Гарри разбил два года назад, хотя Мари, конечно, об этом не знала — тогда она была в гостях у сестры в Шеффилде и пропустила главное событие месяца). Сегодня в восемь тридцать шторы не открылись. В девять — тоже. В десять Мари уже прилипла к окну, вооружившись театральным биноклем, который купила на блошином рынке для таких вот случаев. В одиннадцать она позвонила Петунье на домашний. Никто не взял трубку. Гудки шли долго, монотонно, и каждый из них был как маленькая капля тревоги, падающая в ведро. В двенадцать Мари позвонила на мобильный. Тишина. Даже гудков не было — только равнодушный женский голос автоответчика. В час дня она надела пальто (хотя на улице было плюс восемнадцать, но Мари считала, что после шестидесяти иммунитет уже не тот и простудиться можно даже в сауне) и вышла на крыльцо. Она постояла, глядя на дом номер четыре. Всё было закрыто. Дверь на замке. Машина Вернона на подъездной дорожке — значит, он никуда не уезжал. Сегодня же понедельник, он должен был быть на работе. Мари подошла к крыльцу. Зеркальные стёкла окон смотрели на неё слепо, равнодушно. Она постучала. Громко. Три раза. Никто не открыл. Тогда она постучала сильнее. Костяшки пальцев заныли, но Мари не унималась. Она не была дурой. Она понимала, что что-то не так. Петунья не могла просто взять и исчезнуть. Даже если она уехала к матери снова — она бы сказала. Они же соседи. Они же почти подруги (Мари искренне верила в эту дружбу, хотя Петунья терпела её только из вежливости и потому, что Мари иногда приносила домашнее печенье). — Петунья? — крикнула Мари в замочную скважину. — Петунья, дорогая, с тобой всё в порядке? Тишина. Мари обошла дом. Заглянула в окно кухни. В кухне было темно, но она разглядела немытую посуду на столе — три тарелки, три стакана, кастрюля. В раковине — что-то ещё. Посуда стояла с вечера? Петунья никогда не оставляла посуду на ночь. Никогда. Это было так же невероятно, как если бы сама королева вышла на Тисовую улицу в бигуди. Мари вернулась к крыльцу. Сердце её колотилось где-то в горле. Она не была паникёршей — она была пенсионеркой с больным сердцем и гипертонией, и врач строго-настрого запретил ей нервничать. Но сейчас она не могла успокоиться. И тут она вспомнила. Под цветочным горшком. Тот самый горшок с геранью, который стоял у самого крыльца, справа от двери. Петунья однажды, когда уезжала к матери и ждала, что приедет сиделка для кота (хотя кота у них не было, но Петунья тогда планировала завести, и Мари вызвалась присматривать), сказала Мари: «Если вдруг что, ключ под горшком. Только никому не говори». Мари помнила это. Конечно, помнила. Она помнила всё. Она наклонилась, с трудом сгибаясь в пояснице, и отодвинула горшок. Розовая герань качнулась, роняя лепесток на бетон. Ключ лежал там — старый, латунный, с синей изолентой на головке, чтобы не замёрз в руке зимой. Мари взяла его. Рука дрожала. Она вставила ключ в замочную скважину, повернула, и замок щёлкнул с властным, уверенным звуком, словно говорил: «Да, хозяева дали добро, входи, Мари, входи, посмотри, что там случилось». Она толкнула дверь. И дверь открылась. --- Запах ударил в лицо мгновенно. Мари отшатнулась, зажимая нос рукавом пальто, и закашлялась — сначала тихо, потом всё громче и надрывнее, пока не зашлась в приступе, сотрясающем её грузное тело. Это было не похоже ни на что, что она когда-либо нюхала. Сладкая, приторная вонь, в которой чувствовалось что-то кислое, гнилостное, с отчётливыми нотками фекалий и разлагающейся плоти. Мари работала медсестрой в молодости. Она знала этот запах. Это был запах смерти. Смерти, которой уже не один час. И не два. — Господи Иисусе, — прошептала она, перекрестившись (хотя в церковь не ходила со времён похорон мужа), и шагнула внутрь. В прихожей было темно. Шторы везде задёрнуты. Горел только ночник в углу, тот самый, который Петунья оставляла на ночь, чтобы Дадли не боялся темноты (Дадли было одиннадцать, и он боялся темноты до истерики, но Петунья предпочитала не афишировать это). Свет ночника был слабым, жёлтым, выхлёстывал неровными кругами на паркет. Мари сделала ещё шаг. Потом ещё. Ноги её словно налились свинцом, но она двигалась, потому что надо было. Потому что если она сейчас повернёт назад и убежит, то будет потом всю жизнь жалеть, что не узнала, что случилось с соседями. Потому что любопытство — двигатель прогресса и личная трагедия Мари Хиггинс. Она заметила лужу на полу у лестницы. В темноте она сначала приняла её за пролитое масло или за то, что Петунья мыла пол и забыла вытереть. Но когда Мари подошла ближе и ночник осветил это пятно, она поняла: это не вода. И не масло. Это была рвота. Рвотные массы бурого цвета, с тёмными, почти чёрными прожилками — запёкшаяся кровь. Они уже начали подсыхать по краям, но в середине ещё блестели влажной, отвратительной глазурью. Мари зажала рот обеими руками, сдерживая рвотный позыв. К горлу подкатила желчь. Она проглотила её, чувствуя, как горло обжигает кислотой. — Петунья! — крикнула она, но голос прозвучал тонко, испуганно, не как крик — как писк. — Вернон! Вы здесь? Тишина. А потом Мари услышала звук. Слабый. Едва различимый. Скрип. Где-то совсем рядом, из-под лестницы. Она повернулась к чулану. Дверь была закрыта. Задвижка — снаружи. Мари подошла, прислушалась. Скрип повторился — кто-то двигался внутри. Кто-то живой. — Кто там? — спросила она, и голос её дрожал. — Петунья? Вернон? Дадли? Пауза. А потом тихий, почти беззвучный ответ, такой слабый, что Мари пришлось приложить ухо к двери, чтобы разобрать слова. — Миссис Хиггинс? — спросил голос из темноты. Голос принадлежал ребёнку. Хриплому, измученному, но узнаваемому. — Это вы? Пожалуйста... откройте... Мари отдёрнула задвижку так быстро, что содрала кожу на пальце. Дверь распахнулась, и из темноты, щурясь от света, которые она сочла ослепительным, на неё посмотрел мальчик. Гарри был худым — настолько худым, что Мари, при всех своих недостатках, ахнула. Кожа да кости. Лицо бледное, с синевой под глазами, волосы длинные, спутанные, чёрные, висят грязными сосульками. Одет в старую, слишком большую футболку, которая висит на нём, как мешок. И запах. Из чулана тоже пахло — сыростью, мочой, застарелым потом, — но на фоне того, что царило в коридоре, это казалось почти приятным. Гарри стоял на пороге, держась за дверной косяк, и смотрел на Мари. Его глаза — зелёные, огромные, запавшие — смотрели с каким-то странным, взрослым выражением. В них не было страха. Не было облегчения. Только холодная, настороженная оценка. — Они... они не отвечали, — сказал Гарри, и голос его звучал ровно, почти механически. — Я стучал. Но никто не открыл. Я заперт был. Тётя Петунья заперла меня вчера. Я не знаю, что случилось. Он врал. Мари не знала этого наверняка, но что-то в его тоне, в том, как он избегал смотреть ей прямо в глаза, как его пальцы слишком крепко сжимали косяк, подсказывало ей: он врёт. Или не договаривает. Но сейчас было не до этого. — Гарри, — сказала Мари, стараясь говорить спокойно, хотя голос её всё равно срывался. — Гарри, милый, ты знаешь, где твои тётя и дядя? Мальчик покачал головой. Жест был автоматическим, заученным — так отвечают дети, которые привыкли, что любой вопрос к ним — это ловушка. — Я спал, — сказал он. — Я ничего не слышал. А когда проснулся — было тихо. И пахло... — он запнулся, словно подбирая слово, — странно. Мари кивнула. Она уже знала, что сейчас сделает. Знала, что должна это сделать, хотя мысль о том, что придётся подниматься наверх, вызывала у неё животный ужас. — Посиди здесь, — сказала она Гарри. — Не выходи на улицу. Я сейчас... я посмотрю наверху. И позвоню. Она начала подниматься по лестнице, держась за перила. Каждая ступенька давалась с боем. Запах становился всё сильнее, гуще, почти осязаемым — он обволакивал, лез в нос, в рот, в горло, и Мари то и дело останавливалась, сглатывая подступающую тошноту. Дверь в спальню была приоткрыта. Мари толкнула её кончиками пальцев. Дверь медленно, со скрипом, отворилась. И Мари увидела. Вернон лежал на кровати. Огромная, грузная туша, в одних семейных трусах, вся в чём-то буро-коричневом, засохшем, потрескавшемся. Лицо у него было багровым, почти чёрным, язык вывалился, глаза остекленели и смотрели в потолок невидящим, мёртвым взглядом. Рот был открыт в беззвучном крике. Вокруг рта — запёкшаяся пена с кровью. Простыни под ним и на нём пропитались чем-то жидким, тёмным — моча, кал, кровь, всё смешалось в одно отвратительное месиво. Петунья лежала на полу. Она, видимо, пыталась выползти из комнаты, но не доползла. Тело её было неестественно выгнуто, голова повёрнута под странным углом. На лице застыло выражение — не боли, не ужаса, а какого-то почти философского недоумения. Словно она пыталась понять, как дошла до такой жизни, и не успела. Дадли — маленький, толстый, с белобрысыми волосами — лежал на ковре у кровати. Он был похож на спящего, если не присматриваться. Но если присмотреться — лицо у него было землистого цвета, а губы синие. Возле рта — следы рвоты. Тоже бурой. Тоже с кровью. Мари стояла в дверях, не в силах отвести взгляд. Ноги её подкосились, и она опустилась на пол, прямо у косяка, не чувствуя, как больно ударилась коленями. Потом её вырвало. Прямо на пороге спальни. Прямо на ковёр, который Петунья чистила каждую субботу пылесосом. Она сидела, вытирая рот тыльной стороной ладони, и на дрожащих ногах пошла к домашнему телефону в доме Дурслей. Руки тряслись, когда она набирала номер полиции, цифры расплывались перед глазами — Полиция? — закричала она в трубку, когда на том конце ответили. — Полиция! Срочно! На Тисовой улице, дом номер четыре... Они мертвы! Все! Вся семья! Мои соседи! И мальчик... мальчик в чулане... я нашла его... он жив... только они... Господи, они уже... они уже пахнут... Оператор что-то говорил, просил успокоиться, продиктовать адрес ещё раз, рассказать подробности, но Мари уже не слушала. Она смотрела на тела. На голову Вернона, повёрнутую к ней, на его застывшие, выпученные глаза, глядящие прямо на неё с немым укором. Она смотрела и думала об одном: как маленький мальчик проспал всю ночь в чулане, в паре метров от всего этого. И почему он совсем не плачет. --- Гарри сидел на нижней ступеньке лестницы, поджав ноги, и ждал. Он слышал, как Мари поднималась наверх. Он слышал её рвотные позывы, её крик в телефон, её всхлипы. Но сам он оставался неподвижным, как статуя. В голове было пусто и тихо. Мысли, если и появлялись, то тут же тонули в какой-то вязкой, липкой апатии. Он думал о том, правильно ли ответил. Сказал, что спал. Что не слышал. Что тётя заперла его вчера. Это была правда — почти. О том, что он вылил в рагу, он не сказал. И не скажет. Никогда. Даже если будут спрашивать. Даже если будут бить. Он научился молчать. Он умел молчать лучше, чем кто-либо из его знакомых. Сверху донёсся звук шагов — тяжёлых, нетвёрдых. Мари спускалась. Она держалась за перила, и лицо её было белым, как мел, и мокрым от слёз. — Гарри, — сказала она, останавливаясь на середине лестницы. — Полиция едет. Скоро будут. Ты... ты никуда не уходи, хорошо? Посиди здесь. — Хорошо, — ответил Гарри. Голос его был спокойным. Слишком спокойным. Мари заметила это, но списала на шок. Дети реагируют по-разному. Некоторые кричат. Некоторые плачут. Некоторые просто... отключаются. — Ты не хочешь выйти на улицу? — спросила она осторожно. — Подышать свежим воздухом? Пока они не приехали? Гарри покачал головой. — Я подожду здесь. Он сидел на лестнице, сложив руки на коленях, и смотрел прямо перед собой. И в его глазах, зелёных, огромных, неестественно спокойных, не было ничего. Ни страха. Ни облегчения. Ни горя. Только тихая, холодная пустота, которая, наверное, и называется свободой. --- Полицейские сирены завыли в конце улицы через двенадцать минут. Соседи начали высовываться из окон. Кто-то уже вышел на крыльцо, кутаясь в халаты. Тисовая улица, тихая, сонная, респектабельная, готовилась к самому громкому скандалу в своей истории. А Гарри Поттер сидел на лестнице и ждал. Он ждал полицию. Он ждал вопросов. Он ждал новой жизни. И он знал: что бы ни случилось дальше, это будет лучше, чем то, что было здесь. Потому что хуже, чем дом номер четыре по Тисовой улице, не было ничего на свете. Он в этом почти не сомневался. Вот продолжение сцены прибытия полиции, опроса Мари и Гарри, а также эвакуации тел. Сирены приближались. Сначала они были едва слышны — далёкий, тоненький вой, который можно было принять за ветер или за звук проезжающей где-то на соседней улице машины скорой помощи. Но через минуту вой разросся, окреп, заполнил собой всю Тисовую улицу, и вот уже две полицейские машины — чёрно-белые, с мигалками, которые слепили даже сквозь занавески — затормозили у дома номер четыре. Вслед за ними подъехала карета скорой помощи. Медики, в синих куртках, с сумками на ремнях, выскочили из машины ещё до того, как та успела полностью остановиться. Соседи высыпали на улицу. Кто в халатах, кто в тапочках, кто — невероятно — в вечерних платьях, хотя на часах был только четвёртый час дня. Миссис Филлипс из дома номер восемь стояла на крыльце с чашкой чая и блюдцем, которое тряслось в её руках так, что чай расплёскивался на коврик. Мистер Харрис из дома номер пять, который в свои семьдесят два носил слуховой аппарат и утверждал, что «ни черта уже не слышит, и слава богу», вдруг оказался обладателем идеального слуха и стоял в первом ряду зевак, вытянув шею. Занавески на всех окнах Тисовой улицы дрожали. Старший патрульный, мужчина лет сорока с усталым, обветренным лицом и коротким ёжиком седых волос, по имени Дэвид Моррис, первым вошёл в дом. За ним — его напарник, молодой парень с прыщавым лицом и слишком новой формой, которая хрустела при каждом движении. Моррис остановился в прихожей и замер. Запах ударил в нос мгновенно — он был готов к нему (соседка по телефону описала картину как «очень плохую»), но готовым к такому нельзя быть никогда. Вонь разложения смешивалась с запахом рвоты, кала и ещё чего-то химического — едкого, горьковатого, от которого першило в горле. — Господи, — выдохнул молодой напарник, зажимая нос рукавом. — Что здесь произошло? — Узнаем, — коротко ответил Моррис. Он достал из кармана платок, промокнул им лоб и повернулся к Мари, которая стояла у двери в гостиную, вся бледная, трясущаяся, с красными глазами. — Миссис... — он заглянул в блокнот, куда записал её имя с её слов, — Хиггинс? Вы нашли тела? Мари кивнула, судорожно сглатывая. — Наверху, — прошептала она. — В спальне. Все трое. Я... я не стала к ним прикасаться. Я только посмотрела. И позвонила вам. — Вы прикасались к чему-либо в доме? Дверям, ручкам, телам? — Нет! — Мари затрясла головой так сильно, что её двойной подбородок заколыхался. — Я только ключом открыла дверь. И дверь чулана. Вот и всё. Больше ни к чему. — Ключом? — Моррис нахмурился. — У вас был ключ от их дома? — Петунья мне дала. На случай... на случай экстренной ситуации. Сегодня я увидела, что шторы не открыли, позвонила — никто не ответил, я забеспокоилась... — Мари всхлипнула, вытирая слёзы мокрым от слёз рукавом. — Это я виновата? Может, надо было раньше прийти? Может, если бы я пришла вчера... — Вы не виноваты, — перебил её Моррис ровным, профессиональным голосом. — Вы сделали всё, что могли. Скажите, миссис Хиггинс, когда вы последний раз видели семью Дурсль живыми? — Вчера... вчера днём. Я видела, как Петунья выходила в сад. Она вешала бельё. Я помахала ей из окна. Она помахала в ответ. Всё было нормально. — А мальчик? Гарри Поттер? Вы говорили по телефону, что нашли его в чулане. Вы знали, что он там живёт? Мари на секунду замялась. — Я... ну, знала, что у него комната под лестницей. Петунья говорила, что он... что он предпочитает это место. Что там ему нравится. Я не хотела лезть. Это не моё дело. Моррис ничего не сказал, но что-то в его лице на мгновение ожесточилось. Он сделал пометку в блокноте. — Где сейчас мальчик? — На лестнице сидит. Я велела ему не выходить. — Хорошо. Я поговорю с ним позже. А пока — подождите на улице, миссис Хиггинс. Наши сотрудники возьмут у вас подробные показания. Мари, шатаясь, вышла на крыльцо, где её тут же обступили соседи. Её лицо было белым, как бумага, и она всё время повторяла: — Я только ключ взяла. Я только посмотреть. Я не знала, что они там... все... Медики уже поднимались наверх — двое санитаров с носилками, бледные, но держащиеся профессионально. Моррис пошёл за ними, оставив напарника внизу. — Ты пока проверь первый этаж, — бросил он через плечо. — Кухню, гостиную. Ничего не трогай, просто смотри. Напарник кивнул и направился в сторону кухни, осторожно переступая через высохшую лужу рвоты в прихожей. --- Моррис поднялся на второй этаж. Спальня встретила его тем же, что и Мари полчаса назад — запахом, от которого слезились глаза, и картиной, которую он видел уже не раз за свою двадцатилетнюю карьеру, но которая каждый раз заставляла его внутренности сжиматься в тугой узел. Он остановился в дверях, давая дорогу медикам, и молча окинул взглядом комнату. Три тела. Взрослый мужчина на кровати — огромный, багровый, в засохших биологических жидкостях. Взрослая женщина на полу — худая, неестественно выгнутая, с лицом, которое даже в смерти сохранило выражение обиды и недоумения. Ребёнок лет одиннадцати на ковре — толстый, белобрысый, лицо землистое, губы синие. Обрати внимание, подумал Моррис. Без внешних признаков насилия. Ни ножевых, ни огнестрельных. Ни следов борьбы — если не считать того, что женщина пыталась выползти из комнаты. Отравились? Или что-то химическое? Надо дождаться экспертов. — Не трогайте их, — сказал он медикам, которые уже разворачивали носилки. — Дождитесь криминалистов. Ваша задача — только подготовить к транспортировке, но ничего не передвигать и не переворачивать. — Понял, — ответил старший санитар, мужчина с красным, обветренным лицом, видавший виды. — Но, сэр, они уже начали разлагаться. В комнате жара не было, но прошло не меньше суток. Может, и больше. — Я знаю, — кивнул Моррис. Он повернулся и вышел из спальни, оставив медиков ждать. Внизу, на первой ступеньке лестницы, всё ещё сидел мальчик. Моррис остановился на верхней площадке и посмотрел на него сверху вниз. Худой. Бледный. Волосы длинные, спутанные, закрывают пол-лица. Одет в непомерно большую футболку, которая когда-то была, наверное, синей, а теперь превратилась в бесформенную серую тряпку. Руки — тонкие, с выступающими венами — лежат на коленях совершенно неподвижно. Он не плакал. Не дрожал. Не выглядел испуганным. Он просто сидел и смотрел прямо перед собой, на входную дверь, за которой сейчас толпились соседи и мигали синие огни полицейских машин. Странный ребёнок, подумал Моррис. Слишком спокойный. Он спустился вниз и присел перед мальчиком на корточки, стараясь оказаться с ним на одном уровне. — Гарри? — сказал он мягко, насколько мог. — Меня зовут Дэвид Моррис. Я полицейский. Мне нужно задать тебе несколько вопросов. Ты не против? Гарри медленно поднял глаза. Зелёные, огромные, с тёмными кругами под ними. В них не было страха — только какая-то пугающая пустота, которую Моррис видел раньше только у ветеранов войны и у жертв долгого, систематического насилия. У детей такого не бывает. Не должно быть. — Я ничего не знаю, — сказал Гарри. Голос его был тихим, ровным, почти без интонации. — Я спал в чулане. Тётя меня заперла. Сказала, чтобы не выходил до завтрашнего вечера. За то, что долго гулял. — Долго гулял? — переспросил Моррис. — Да. Я вышел в сад. Она сказала — только на пять минут. А я... я задержался. Минут на двадцать. Может, на полчаса. Она рассердилась. Выпорола. И заперла. Моррис отметил это про себя. «Выпорола». Слово, произнесённое ребёнком так спокойно, будто речь шла о том, что ему задержали карманные деньги или оставили без десерта. — Ты слышал что-нибудь ночью? Крики? Странные звуки? Гарри покачал головой. — Стены толстые. Я уснул. Проснулся утром — было тихо. Потом пришла миссис Хиггинс. — Ты знал, что твои дядя, тётя и кузен мертвы? Гарри замялся. Всего на секунду. Его пальцы, лежавшие на коленях, дрогнули — едва заметно, но Моррис, тренированный наблюдатель, заметил. — Я понял, когда миссис Хиггинс закричала. И когда она не вернулась вниз, а звонила в полицию. Я сам... я не знал. Я думал, они просто ушли куда-то. Или спят. Мне нельзя было выходить из чулана, поэтому я не проверял. Всё это звучало логично. Почти слишком логично. Как если бы кто-то прорепетировал ответы заранее. Но Моррис не стал давить. Ребёнок был в состоянии шока — внешне спокойный, но внутри, очевидно, рушащийся. Давить сейчас — значит получить ложные показания или заставить ребёнка замкнуться совсем. — Ладно, Гарри, — сказал он, поднимаясь. — Пока хватит. Тебе нужно отдохнуть. Сейчас приедут другие люди — они помогут. А мы во всём разберёмся. — Хорошо, — ответил Гарри. Моррис отошёл к своему напарнику, который уже закончил осмотр кухни и стоял у двери, бледный и явно не в себе. — Ну что там? — спросил Моррис тихо. — Я нашёл кастрюлю на плите, — ответил напарник, косясь на Гарри. — Внутри ещё осталась еда. Рагу. Оно... пахнет странно. Химией. Я не стал пробовать, но нюх у меня хороший — там что-то едкое. Я думаю, их отравили. — Еда? — Моррис нахмурился. — Кто готовил? — Я спросил у мальчика. Он сказал, что дядя Вернон готовил. Он всегда сам готовил ужин. По понедельникам. Моррис посмотрел на кухню, потом снова на Гарри. Мальчик не смотрел на них. Он смотрел в пол, на свои грязные босые ноги. — Ладно, — сказал Моррис. — Пусть криминалисты возьмут пробы еды. И всего остального. Мы пока ничего не утверждаем. Он подошёл к входной двери и вышел на крыльцо. Там, на лужайке, уже поставили временный штаб — стол, стулья, рацию. Мари Хиггинс сидела на лавочке, укрытая одеялом, которое кто-то из соседей принёс, и пила воду маленькими глотками. Рядом с ней стояла женщина-полицейский с блокнотом, записывая показания. — Миссис Хиггинс, — обратился к ней Моррис. — Вы сейчас поедете с нами в участок. Надо будет написать официальное заявление. И мальчика мы тоже заберём. Его нужно обследовать, накормить, найти ему временное жильё. — Бедный малыш, — прошептала Мари, глядя на дверь дома номер четыре. — Он такой худой. И эти синяки под глазами... вы видели, какие у него синяки? На руках? И на шее? Моррис видел. Он видел синяки разных цветов — старые, жёлтые, и свежие, фиолетовые, на запястьях и на щиколотках. Он видел шрам на лбу — странный, похожий на молнию. Но вслух он сказал только: — Об этом тоже поговорим. --- В доме тем временем работали медики и криминалисты, прибывшие через двадцать минут после полиции. Тела упаковывали в пластиковые мешки — чёрные, непрозрачные, с длинными молниями. Сначала Вернона. Огромная туша едва поместилась в стандартный мешок; санитарам пришлось приложить усилие, чтобы застегнуть молнию до конца. Когда они переворачивали тело, из желудка вылилась тёмная, почти чёрная жидкость с комками непереваренной пищи. Запах усилился настолько, что даже опытные криминалисты отшатнулись, зажимая носы. Петунья заняла меньше времени. Её тело — худое, костлявое, уже начавшее синеть в местах, где кровь застоялась и начала разлагаться — было аккуратно уложено на носилки и накрыто простынёй поверх мешка. Её лицо, ещё видимое через прозрачную вставку на молнии, казалось спокойным, почти мирным. Только рот был чуть приоткрыт — как будто она хотела что-то сказать напоследок, но не успела. Дадли был последним. Медики работали с ним особенно осторожно — ребёнок есть ребёнок, даже мёртвый. Один из санитаров, молодой парень, у которого дома осталась дочь того же возраста, долго не мог застегнуть молнию — руки тряслись. Второй санитар молча отодвинул его и закончил сам. Три чёрных мешка, три носилок, три каталки — и процессия медленно покатилась к карете скорой помощи. Гарри видел это в щель приоткрытой входной двери, когда полицейский выходил покурить. Он видел, как тётино тело — он узнал её туфли, убитые, старые, в которых она ходила по дому, — загружали в машину. Он видел, как соседка миссис Филлипс перекрестилась. Как мистер Харрис снял кепку. Как Мари разрыдалась в голос. Он не плакал. Он смотрел на чёрные мешки и чувствовал только одно — лёгкое, едва уловимое облегчение, смешанное с чем-то, чего он не мог назвать. Не радостью. Не горем. Просто знанием, что всё. Наконец. Всё. Занавес. Он не знал, что будет дальше. Детский дом? Приют? Другая семья? Полиция найдёт родственников — тётя Петунья когда-то упоминала, что есть ещё какая-то тётка со стороны отца, но она вроде бы старая и живёт где-то далеко. Может быть, его вообще отправят в интернат. Гарри не знал. И не боялся. Потому что хуже, чем в доме номер четыре, не может быть ничего. — Гарри, — позвал его кто-то из полицейских. Женщина, молодая, с добрым лицом. Она присела перед ним на корточки, как до этого Моррис. — Поехали с нами. Мы отвезём тебя в безопасное место. Там будут врачи, они тебя посмотрят. И будет еда. Хочешь есть? Гарри кивнул. Есть он хотел всегда. Но сейчас, глядя на женщину в форме, он думал не о еде. Он думал о том, хорошо ли сжёг пластиковую бутылку в мангале прошлой ночью. И не забыл ли вытереть свои отпечатки с кастрюли, когда забирал пакет с мусором. — Хорошо, — сказал он и позволил взять себя за руку. Рука женщины была тёплой и мягкой. Совсем не такой, как руки Вернона или Петуньи. Гарри шёл рядом с ней к полицейской машине, стараясь не глядеть на чёрные мешки, которые уже загрузили в карету скорой. Внутри него было пусто и тихо. Внутри него кто-то улыбался.